Изнутри шёл жар.

Обжигающая волна поднялась от ладони к запястью, прокатилась вверх по предплечью, и золотистые линии Оценки на коже налились таким ярким алым светом, что я на секунду подумал, что всё это мне мерещится от усталости.

Конечно, мать его, мерещится! Сейчас проморгаюсь, тряхну головой, и окажется, что это просто блик на мокрой коже, или отсвет рассвета на золотистых линиях печати, или ещё какая-нибудь чепуха, у которой есть нормальное объяснение.

Но нет, на кончиках пальцев по-прежнему подрагивали язычки пламени, похожие на огонёк паршивой зажигалки, которую трясут над мокрой сигаретой. Жалкие, еле живые, они мерцали и вели себя так, будто понятия не имели, что тут делают и кто их вообще позвал.

Я, к слову, тоже понятия не имел, что вообще происходит. Зато прекрасно понимал другое: огонь усиливался. Язычки пламени, секунду назад еле заметные, загустели, потяжелели, и от пальцев потянуло таким жаром, что кожу на тыльной стороне ладони стянуло, как от ожога.

Это уже был не огонёк зажигалки… это было пламя, которого у оценщика ранга Е просто физически быть не могло, и которое горело в пятидесяти шагах от двоих стражников, каждый из которых мог в любую секунду повернуть голову и увидеть то, чему объяснения у меня пока не было.

«Себастьян.»

Кот мягко шагнул вперёд и сел в трёх шагах от меня, мордой к воротам. Так что если кто-то из стражников сейчас глянет в нашу сторону, первое, что он увидит — знакомого всей Сечи фамильяра, который сидит и вылизывает лапу с видом существа, которому принадлежит весь этот двор и все, кто в нём находится.

А уже потом, может быть, заметит его хозяина с полыхающей рукой.

«Вижу. Стойте на месте и даже думать забудьте гасить это усилием воли, вы только хуже сделаете…»

Легко ему говорить. Пламя на пальцах уже перестало притворяться огоньком зажигалки и полыхало в полную силу, обволакивая ладонь целиком. С кончиков пальцев срывались мелкие сгустки, которые падали на брусчатку и гасли с тихим шипением, оставляя после себя тёмные оплавленные пятна. Один угодил в деревянную бочку у стены, и по сухим доскам тут же побежала тонкая рыжая полоса, с весёлым потрескиванием, как будто дерево давно скучало по хорошему огню.

И вот что было по-настоящему странно: я ничего не чувствовал. Рука полыхала, огонь плясал на коже, пламя облизывало пальцы от костяшек до запястья, бочка у стены уже горела в полный рост, а кожа под огнём оставалась прохладной, как будто всё это происходило с кем-то другим, а я просто стоял рядом и смотрел.

Камень стены за спиной шипел и потрескивал от жара, воздух вокруг руки дрожал и плыл, но мне хоть бы что. Огонь жёг всё, до чего дотягивался, кроме меня самого, будто считал хозяина своим и причинять ему вред ему было просто незачем.

Мне бы радоваться, что хотя бы кожа цела, но радоваться мешало то, что бочка у стены полыхала уже вовсю и от неё тянуло дымом на весь двор. Стражник у ворот, тот самый, который за последний час освоил искусство дремать с открытыми глазами, учуял запах горелого дерева раньше, чем увидел огонь. Повернул голову, принюхался, и на сонной физиономии медленно проступило выражение человека, который понимает, что его спокойная смена только что закончилась.

Времени оставалось ровно столько, сколько мужику понадобится, чтобы встать и дойти до нас через двор. То есть секунд тридцать, а то и меньше.

Я попробовал пережать канал. Просто сжать изнутри и задавить поток, как пережимаешь шланг. Грубо, всей хваткой, лишь бы только заткнуть. Но ядро отозвалось тупой болью в солнечном сплетении, пальцы дёрнулись, и пламя, вместо того чтобы послушаться, взбесилось окончательно.

Столб огня вырос до локтя, алые нити поползли по предплечью, добрались до закатанного рукава, и ткань вспыхнула моментально, будто была пропитана маслом. Рукав сгорел за пару секунд, осыпался серыми хлопьями на брусчатку, а кожа под ним осталась такой же прохладной, как и до всего этого безобразия.

Интересно, а как вообще огневики решают вопрос с одеждой? Закладывают отдельную статью расходов? Или у них есть специальные портные, которые шьют из какой-нибудь негорючей дряни и берут за это столько, что проще ходить голым? Потому что если каждое применение магии будет сжирать по рубашке, то никаких денег на гардероб не хватит. Даже моих.

Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны.

«Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.»

«И что с этим делать⁈»

«Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.»

Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам.

Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь.

Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое — когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает.

А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны — старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться.

Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше.

Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало — это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной.

«Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!»

И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог.

Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг.

Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло.

Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз.

Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой.

Стражник слепым не был. Он остановился в пяти шагах, окинул взглядом бочку, дымок, меня с голой рукой и обгоревшим рукавом, кота, который сидел с невозмутимой мордой посреди всего этого безобразия, и спросил с усталым раздражением человека, которому до конца смены оставалось совсем чуть-чуть и которому очень не хотелось заполнять никаких рапортов:

— Ну и откуда пожар?

Дар сработал на автомате, привычно считав мужика за долю секунды: подозрительность на четырнадцати, усталость на семидесяти одном. Ему было настолько плевать на всё, что не являлось его кроватью, что я мог бы стоять перед ним целиком охваченный пламенем, и он бы, наверное, просто попросил отойти от деревянных построек.

— Это мой фамильяр чихнул, — невозмутимо сказал я.

Себастьян медленно повернул голову, посмотрел на меня, а через связь полыхнуло таким возмущением, что я на секунду напрягся, не загорится ли у меня и вторая рука тоже.

Но кот был профессионалом. Так что спустя несколько мгновений справедливого негодования, золотые глаза прищурились, а по связи пришло короткое: «Ну лаааадно, господин Морн… но это в первый и последний раз».

А дальше Себастьян повернулся к стражнику, сморщил нос, потряс головой и чихнул. По-настоящему, с огоньком, выпустив из пасти аккуратный клубок пламени, который разлетелся весёлыми искрами по брусчатке. А потом повернулся к стражнику и выдал такое виноватое жалобное «мяу», настолько нелепое для боевого фамильяра высшей категории, что мне пришлось прикусить язык, чтобы не заржать.

Стражник отшатнулся от искр, потом перевёл взгляд с кота на догорающую бочку, обратно на кота, и на его лице медленно проступило облегчение человека, который получил объяснение. Пускай дурацкое, зато понятное, и, самое главное, ни к чему не обязывающее.

— А… Ну… — он почесал затылок. — Вы бы это… затушили, что ли. И кота своего попоите водой, может. А то тут и так после ночи одни головешки.

Больше вопросов у него не нашлось, поэтому он развернулся и потопал обратно к воротам с таким видом, будто уже жалел, что ушёл со своего места. Я смотрел ему в спину и готов был поспорить на что угодно, что к тому моменту, как стражник доковыляет до своего поста, весь этот эпизод с чихающим котом и горящей бочкой сотрётся из его памяти.

Когда он отошёл достаточно далеко, я позволил себе выдохнуть. Себастьян сидел рядом и невозмутимо вылизывал лапу, всем своим видом демонстрируя, что ничего особенного не произошло и вообще он тут просто мимо проходил.

Но молчание продержалось секунд десять, после чего в голове раздался голос фамильяра:

«Господин Морн. Должен признать, что ваша способность придумывать легенды на ходу впечатляет. Почти так же сильно, как и ваша способность ставить окружающих в идиотское положение. Я только что чихнул огнём и мяукнул на публике, господин Морн. Мяукнул! Как какой-нибудь дворовый котёнок, который наелся перцу и не знает, что с этим делать. А я ведь уже взрослый кот, трижды отмеченный Империей за боевые заслуги, которые этот стражник не способен даже вообразить!»

«Себастьян, благодаря тебе мой секрет остался секретом. И я это ценю.»

«Это ровным счётом ничего не меняет. Тройная порция молока, господин Морн. С мёдом, со сливочным маслом, и с моими глубочайшими соболезнованиями вашему чувству такта, которое, судя по всему, скончалось при рождении и с тех пор ни разу не подавало признаков жизни.»

Я сполз по стене и сел на землю, потому что ноги решили, что на сегодня с них хватит, и спорить с ними не было ни сил, ни аргументов. Ядро в солнечном сплетении ныло, как перетянутая мышца после дурной тренировки, когда знаешь, что сам виноват, и от этого только обиднее.

Потому что я и правда сам виноват. На сто процентов, без вариантов. Тренер, который тридцать лет вдалбливал ученикам «не лезь на максимум без разминки», взял и полез на максимум без разминки. Потянулся к огненному каналу на пустом ядре, после бессонной ночи, на голом любопытстве — и получил ровно то, что заслужил. Если бы кто-то из моих подопечных выкинул такое, я бы его так нахлобучил, что парень неделю ходил бы красный до ушей.

А вот сам… Ладно. Умная мысль номер один: не трогать огненный канал, пока ядро не восстановится хотя бы наполовину. Умная мысль номер два: научиться пережимать утечку быстрее и чище, потому что в следующий раз стражник может оказаться потрезвее и полюбопытнее. Умная мысль номер три…

Где-то за стеной загрохотало ведро, и вслед ему полетел такой сочный мужской рёв, что даже петух, оравший с рассвета, притих и, видимо, решил не соревноваться с настоящим профессионалом.

Да уж… пожалуй, умная мысль номер три подождёт. Все умные мысли подождут. Сейчас мне нужно было убедиться, что утечка плотно заткнулась, а не просто притихла, дожидаясь момента, когда я расслаблюсь и отпущу хватку.

Я прижал пальцы левой руки к запястью правой, туда, где алая нить вилась рядом с золотистым узором, и прислушался. Чувствовалась тонкая пульсация, похожая на сердцебиение. Только чужое, незнакомое, с другим ритмом.

Жар за пережатым каналом никуда не делся, он просто отступил, притих и затаился за стенкой, которая ещё час назад была цельной, а теперь больше напоминала глинобитную стену с трещиной, кое-как заткнутой тряпкой.

Ладно, пока вроде держит… Неплохо, для начала.

Себастьян уселся рядом, подобрав лапы и обернув хвост вокруг передних.

«Господин Морн, когда ваш огненный канал дёрнулся, меня обдало таким жаром, что на секунду я решил, будто рядом активировал ядро архимаг. А ведь я за свою жизнь стоял рядом с четырьмя огневиками ранга В и выше. И ни один из них в момент пробуждения не давал такого чистого жара. А у вас, напомню, ядро размером с куриное яйцо…»

«Так что я в очередной раз убеждаюсь в том, что наши с вами пути пересеклись не просто так.»

«Это ты про судьбу, Себастьян?»

«Это я про то, что у вас в груди спит что-то, с чем я ни разу не сталкивался. Ни у одного хозяина, ни у одного огневика, которых я видел в деле. И мне бы очень хотелось, чтобы оно в следующий раз проснулось по вашей команде, а не само по себе. Потому что если это повторится в неподходящий момент, одним чихом мы уже не отделаемся.»

Я хмыкнул, и ядро тут же отозвалось нытьём, будто ему и мои смешки были не по вкусу.

Минуту я просто сидел и дышал. Где-то далеко, в Нижнем городе, забрякал знакомый колокольчик. Старик Фомич, разносчик горячих пирогов, каждое утро выкатывал свою тележку на мостовую ровно в одно и то же время, и по дребезжащему звуку кривого колёсика, подпрыгивающего на стыках камней, можно было представить, как тележка вихляет из стороны в сторону, а Фомич ругается себе под нос и прикидывает, чей прилавок он зацепит первым.

Нормальная жизнь. Мне бы их заботы.

Когда дыхание выровнялось и чёрные пятна перед глазами окончательно рассосались, я посмотрел на свою правую руку. Рукав сгорел до плеча, кожа чистая, ни единого ожога, а рядом с бледно-золотистым узором Оценки на ладони тянулась тонкая алая нить, которой ещё вчера не существовало.

Огонь Морнов проснулся. Тот самый родовой дар, отсутствие которого на церемонии Пробуждения стало приговором, из-за которого отец вычеркнул меня из наследников и сослал на край Империи. Тот самый огонь, ради которого великие дома столетиями подбирают браки, выращивают родословные и который от меня не ждал уже никто.

А он взял и проснулся, сволочь капризная. В ссылке, в полуразрушенном дворе на границе с Мёртвыми землями, без ритуалов, без наставников и без отцовского благословения.

Я устало ухмыльнулся…

Даже представить себе не могу, какое лицо будет у Родиона Морна, когда он об этом узнает.