После окончания занятий, в четыре часа пополудни Семин вышел на улицу и сразу надел солнцезащитные очки. Хотя солнце уже не палило, из-за больных глаз ему приходилось носить очки до наступления сумерек. Ожидая на переходе, когда включится зеленый, он заметил на противоположной стороне дороги паренька своего возраста. Семин, несмотря на влажную жару одетый в рубашку с длинными рукавами и брюки, попытался представить, как выглядит в глазах этого незнакомого ему ребенка.

Загорелся зеленый свет, и Семин зашагал через дорогу. Когда идущий навстречу мальчик с ним поравнялся, Семин спросил себя: можно ли считать, что он живет с этим мальчиком в одном времени, и тут же покачал головой. Время для альбиносов течет не так, как для обычных людей. И то, что сегодня сказал Анбин, не было совсем уж неправдой.

Анбин окликнул его во время перерыва на занятии по английскому, когда Семин изучал слова, написанные на доске:

— Знаешь, я тут подумал и понял, что министром тебе не стать. Ты просто не доживешь. Такие, как ты, почти всегда умирают до тридцати.

Затем Анбин высунул язык и закатил глаза, изображая труп. Остальные дети покатились со смеху. Конечно, Семин не мог оставить выпад Анбина без ответа. В отместку он напомнил, что превзошел Анбина на последнем экзамене по английскому и даже сказал, на сколько баллов. Анбин тут же стушевался и притих — возможно, побоялся, что Семин расскажет и про олимпиаду по математике. Однако Семин не чувствовал радости от того, что смог уязвить соперника. Победителем все равно остался Анбин. Как он и сказал, жизнь Семина не могла быть долгой, и Семин давно знал об этом. Во время визитов в больницу он не раз про себя отмечал, что врач слишком аккуратно выбирает слова и слишком выразительно смотрит на мать. Семину не составило труда расшифровать этот тайный язык: так он понял, что ему не суждено жить долго и что ему грозит слепота. Каждый раз, когда они покидали больницу, Семин вспоминал отрывок из книги, которую однажды нашел на полке у матери. Там говорилось, что галапагосские черепахи могут дожить и до двухсот лет, тогда как средняя продолжительность жизни бабочек — всего один месяц и, тем не менее жизнь любого существа можно описать четырьмя одинаковыми этапами: рождение, взросление, старение, смерть. А значит, время для всех течет по-разному, и один день бабочки примерно равняется двум тысячам четыремстам дням черепахи. По крайней мере, так понял прочитанное Семин. Он посмотрел на небо. Сквозь темные стекла оно казалось почти коричневым. «Стало быть, мой день равняется трем дням жизни обычного человека… Интересно, почему мама подчеркнула в книге те строчки? Подумала ли обо мне, когда их прочла? Линии были такими неровными, словно рука у нее дрожала…»

Семин вошел на территорию жилого комплекса, однако идти домой сразу ему не хотелось. Он не спеша сделал пять кругов по прогулочной дорожке, но настроение не изменилось. Видеть мать в его теперешнем состоянии было бы невыносимо. Порой он не мог ее не винить, хотя всеми силами противился плохим мыслям. У Анбина был один запрещенный прием, которым тот пользовался, когда чувствовал, что загнан в угол: он мог спросить, не употребляла ли мать Семина наркотики, когда была им беременна. Семин не мог ответить на этот вопрос даже себе. Наверное, наркотики все-таки не принимала, но очевидно было что-то другое, и очень сильное. Иначе как он мог родиться таким? Даже в Европе альбиносы рождаются редко, что говорить об Азии… «Что же ты тогда натворила, мама?..»

«Ты где?» — прочел он пришедшее на смартфон сообщение от матери. Он написал, что уже около дома, но стер сообщение и написал новое, с требованием оставить его в покое — и тоже удалил, не отправив. Семин разозлился. Он злился сейчас гораздо чаще, чем раньше, словно организм компенсировал потерю зрения вспышками гнева. Как правило, сначала он сердился на мать, а затем — на себя, за то, что рассердился.

Семин давно заметил, что люди предпочитают не подходить к нему слишком близко, словно он заразный. А одноклассники, бывало, даже выбрасывали в мусорное ведро вещи, к которым он прикоснулся. Он привык быть один. Привык играть сам с собой — в таких случаях он мог придумать и изобразить даже не двоих, а десятерых человек. До сих пор одиночество Семина не пугало, но он понимал, что с грядущей слепотой придет одиночество иного порядка.

Одиночество иного порядка… Семин вспомнил позапрошлое лето, когда приехал с мамой на пляж Кёнпхо на восточном побережье. Из-за палящего солнца они не стали выходить из машины и сидели там, глядя на море и слушая радио. Двое ведущих разглагольствовали о рае и аде. Они упомянули старинную притчу о длинных ложках, в которой рассказывалось, как люди в аду торопятся накормить только себя, однако им трудно поднести неудобные ложки ко рту, не выронив еду, тогда как в раю каждый кормит длинной ложкой другого человека, и поэтому все сыты и счастливы. Семин тогда громко расхохотался: он не понимал, на кого была рассчитана эта наивная аллегория. Мама странно на него посмотрела. Семин не ответил на ее взгляд и отвернулся к окну. Множество ребятишек со смехом и радостным визгом играли в воде у самого берега.

Понаблюдав за ними, Семин обратился к матери:

— Рай лучше всего виден из ада.

Он заметил, как ее глаза потемнели от боли. Семин знал ее мысли: девятилетний мальчик не должен так говорить, не должен так чувствовать, но что он мог поделать? Таким уж он был рожден, таким был его удел — наблюдать за яркой радостью мира из беспроглядного мрака. Ослепнув, он не сможет и наблюдать. Из ада он обозревал рай, но теперь даже ада ему не увидеть. Как же назвать место, находясь в котором, мечтаешь видеть хотя бы ад?

У него заболело в груди, стало трудно дышать, словно легкие отказывались раскрываться. Неловко присев на бордюр, обрамляющий клумбу, Семин сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. К счастью, это помогло. Он поднялся, широко расправляя плечи, и тут же почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернувшись, Семин увидел пожилую пару. Их взоры встретились, но Семин и не подумал опустить глаза. Если люди считают допустимым его разглядывать, он будет разглядывать их в ответ.

В таких ситуациях Семин казался себе животным в зоопарке. Мама однажды сказала, что это мышление жертвы. Возможно, она была права. Семин все-таки первым отвел взгляд и торопливо зашагал прочь, будто вспомнил о срочном деле. Отойдя на некоторое расстояние, он обернулся — стариков уже не было видно. И все равно не покидало чувство, что кто-то тайно подсматривает. Всякий раз, когда возникало это ощущение, избавиться от него было совсем не просто. Семин нервно потер лицо, будто сдирая прилипшие взгляды. Куда бы пойти? Стоило лишь задуматься, и захотелось оказаться в заброшенном доме. После ареста Иоанна он ни разу там не был. Да, дом будет идеальным укрытием. Семин почти побежал.

Обветшалую постройку все еще окружали полицейские ленты. Подойдя почти вплотную к желтым полоскам, преграждавшим вход во двор, Семин заглянул внутрь. Он торопился изо всех сил, но, оказавшись у входа, не мог решиться идти дальше.

Заброшенный дом был для Семина особым местом еще до того, как он познакомился с Иоанном. Семин упрямо протестовал против переезда в жилой комплекс и смены школы, но чем ближе был день переезда, тем сильнее в нем разгоралась тайная надежда на то, что в новой школе все сложится по-другому. Однако по-другому не сложилось. Не прошло и недели, как его новые одноклассники стали наперебой делиться найденной в интернете информацией об альбиносах, словно соревновались друг с другом в осведомленности. А через две недели весь класс мог бы защитить научную диссертацию по альбинизму. Из всего, что Семину довелось услышать от одноклассников, его особенно поразило сообщение об альбинизме у растений, проявляющемся в отсутствии зеленого пигмента, необходимого для процесса фотосинтеза, без которого растения очень быстро умирают. Семин и сам не мог объяснить, почему мысль о погибающих растениях отозвалась в нем большей болью, чем рассказы об охоте на детей-альбиносов в Танзании, где их тела продавали за большие деньги, или история о первом в мире зоопарке, где наряду с животными держали и людей-альбиносов. Объяснить он не мог, но чувство было глубоким и неизбывным. У него словно отняли последнее пристанище, и больше некуда было бежать, не за что сражаться. В тот день, когда Семин услышал от Анбина о растениях-альбиносах, он отправился после школы к заброшенному дому, который приметил сразу по переезду, но еще ни разу не заходил внутрь. Открыв покосившиеся ворота, петли на которых, казалось, вот-вот отскочат, Семин вошел во двор и вдруг разразился слезами. Это произошло неожиданно, еще секунду назад он и не подозревал, что заплачет, но теперь слезы было не остановить. Семин не был плаксой, он сдерживался, даже когда был один. И в тот раз ему удалось быстро взять себя в руки, но поплакав даже совсем недолго, он испытал огромное облегчение. С тех пор Семин приходил в заброшенный дом, когда становилось слишком грустно и больно. Дом превратился в его тайное убежище. И когда позже Иоанн сказал, что надо разуться и поцеловать землю, Семин не почувствовал ничего неправильного. Более того, он понял, что это самый подходящий ритуал для такого места. Сам Иоанн считал это место святым.

Семин развернулся и пошел прочь. Сегодня он не был расположен к ритуалам. Однако почти спустившись с невысокого холма, на котором стоял заброшенный дом, Семин понял, что не может уйти просто так и опять направился к дому. Чтобы не касаться полицейской ленты, присел на корточки и гуськом пробрался во двор. Затем снял обувь, опустился на колени и поцеловал землю.

Поднявшись, Семин пошел босиком по траве, с силой ступая на пятки и подсчитывая, сколько шагов сделал. Теряя зрение, Семин осваивал другие возможности восприятия. Во-первых, он все больше полагался на осязание, а во-вторых, приобрел привычку определять и запоминать расстояние, считая шаги. Пусть даже Семин все еще без труда различал форму предметов, он чувствовал себя спокойнее, если мог и ощупать предмет. Подсчет шагов тоже придавал уверенности: четырнадцать шагов от входа в класс до его парты, восемь — от парты до доски.

Пройдя весь заросший двор и сосчитав шаги, Семин достал из кармана смартфон. Мама прислала новое сообщение, спрашивая, где он находится. Семин смотрел на экран до тех пор, пока тот не погас. Он не знал, как ответить, какие слова выбрать. Для них с Иоанном место было святым, но все остальные сказали бы, что это жуткий пустой дом, где происходили убийства. Как об одном и том же месте можно думать настолько по-разному? И почему Иоанн убил мальчиков именно здесь? Здесь, где он с Семином целовал землю и не смел ходить в обуви? Иоанн был само благоразумие и не стал бы действовать импульсивно. Он отмерял каждое слово. Семин был абсолютно уверен, что Иоанн заранее все обдумал и выбрал место сознательно.

Засунув смартфон обратно в карман, Семин яростно тряхнул головой. Возможно ли, что все произошло из-за него? Когда Иоанн сказал подумать о заветном желании, может, не стоило желать избавления от этих подонков? Но мог ли Иоанн прочесть его мысли? Не только прочесть, но и убить, чтобы желание осуществилось? Разве такое возможно? Семину не было жаль погибших, он не испытывал чувства вины. Свою смерть они заслужили. Вот только Иоанн не заслужил участь убийцы.

Смартфон в кармане опять завибрировал: пришло еще одно сообщение от мамы. Она словно чувствовала, что он забрел в запретное место, и хотела его вернуть. На этот раз Семин ответил: «Сейчас буду» и действительно отправился домой.

Выйдя из лифта, он увидел у двери их квартиры корзину с цветами. Семин открыл дверь, и его встретила многоголосица включенных телевизоров и радио. Лежавшая на диване мать, почувствовав его присутствие, открыла глаза.

— Мам, смотри! — Он поднял корзину с цветами.

В ответ Пак Хечжон нахмурилась и велела оставить корзину за дверью.

— А от кого это?

— Ни от кого… Верни туда, откуда взял.

Семин послушно выставил корзину за дверь и отправился умываться. Когда он вышел из ванной, мать накрывала на стол. От нее исходил ощутимый запах спиртного.

— Ты пила?

Она кивнула с легкой улыбкой. Семину в который раз показалось, что он видит маленькую девочку, какой мама была в детстве. Иногда он расспрашивал ее о прошлом, но она наотрез отказывалась делиться детскими воспоминаниями. Они жили в достатке, пусть даже мать никогда не работала. Однажды он спросил, откуда у них деньги, и мама сказала, что это наследство, полученное от родителей. С тех пор он и пытался узнать, каким было мамино детство, хотя до тех пор даже не задумывался о том, что она тоже когда-то была ребенком.

Она села рядом с ним, подперла рукой подбородок и закрыла глаза.

— Мам, иди приляг.

— Нет-нет, все в порядке.

— Не обязательно сидеть со мной, я и один поем. Иди отдохни.

— Тогда подними меня, когда закончишь, — сдалась она и отправилась в спальню.

Семин поел и сел за домашнее задание, на которое ушло три часа. Только после этого он зашел в спальню матери. Приоткрыв глаза, она пробормотала: «Мой мальчик». Семину нравилось, когда она так его называла. Ее слова звучали как обещание никогда его не покидать. Он погладил ее по щеке и почувствовал, что щека мокрая — возможно, от слез. Семин вспомнил, как днем разозлился на мать, и его сердце болезненно сжалось. Кроме друг друга у них никого не было. Хотя бы один из них должен быть сильным. Мама не была сильным человеком, и Семин давно решил, что сильным будет он.

Он понял, что она опять уснула. Как и всегда, она была очень красива. Сколько раз он замечал, как мужчины оборачиваются ей вслед! В таких случаях он поспешно брал ее за руку: пусть знают, что в этом прекрасном цветке таится опасность, какой, несомненно, его сочтут. Но кто присылает корзины с цветами? Он старался не придавать этому значения, но все же не мог не волноваться. Сколько уже их было? Семин припомнил четыре, и всякий раз мама даже не смотрела, кто отправил подарок, а сразу же выбрасывала цветы в мусорный бак. Реакция матери его успокаивала, но не полностью.

Он убавил звук телевизора в спальне и вернулся в свою комнату. Распахнув окно, подсчитал, что до школы осталось всего четыре дня. Как быстро проходит лето. Поскольку зрение становилось все хуже, в этом году Семин частенько задумывался о том, не в последний ли раз видит весну и лето собственными глазами. Он опять вспомнил торжествующего Анбина, рассказывавшего о растениях-альбиносах. «Почему я таким родился? А вдруг я просто заколдованный принц, как тот, которого превратили в лягушку? Нет, разумеется, нет… Как, интересно, я выглядел, когда слушал рассказ Анбина? Надеюсь, не как полный неудачник».

Семин сел за стол и раскрыл дневник, который прилежно вел. «Сегодня», — написал он и уставился в потолок, вспоминая прошедший день. Дни казались Семину длинными. «Интересно, другие дети тоже так думают? Нет, вряд ли. Мой день равен трем обычным, и за один свой день я проживаю больше, чем они».

Семин выдвинул нижний ящик стола и достал маленькую бутылочку сочжу. Сделав несколько глотков, он принялся записывать события дня. Когда Семин поставил точку, он вырвал у себя волосок и аккуратно вложил меж страниц дневника, словно закладку. Его дневник хранился в незапертом верхнем ящике стола, и мать легко могла найти тетрадь, если бы искала. Однако волосок всегда оставался на месте, поэтому Семин знал, что мать ни разу не открывала дневник.

Он выпил еще немного и выключил свет. Лежа в кровати, он представлял лестницу, бесконечной спиралью уходящую вниз. Семин медленно спускался по лестнице и думал об Иоанне. Он очень скучал по учителю. Впервые в жизни он хотел увидеть кого-то так сильно.

Семин сложил руки на груди и заговорил вслух, как если бы Иоанн был рядом:

— Когда я думаю, что ослепну, мне все видится в черном цвете.

А затем, подражая голосу Иоанна, ответил сам себе:

— Это естественно, ведь для ослепшего все действительно становится черным.

Семин засмеялся и некоторое время не мог остановиться — собственная проделка казалась ему все смешнее. Да, учитель мог бы так ответить. Иногда Семину хотелось, чтобы у Иоанна было чувство юмора, но зачастую его ответы веселили именно потому, что Иоанн совсем не умел шутить.

Семин возобновил спуск по воображаемой лестнице и шел до тех пор, пока не увидел Иоанна. Тот стоял согнувшись, как человек, готовый нести на спине другого. Семин быстро перемахнул через оставшиеся ступени. Когда они виделись в последний раз, Иоанн нес его на спине в заброшенный дом и рассказывал о библейском Ное. Он говорил, что Ной был альбиносом, и об этом ясно сказано в священных текстах. «Его плоть была белее, чем снег, его волосы были белы, как чистая шерсть, его глаза были прекрасны[3], — по памяти цитировал Иоанн. — Стало быть, таких людей, как ты, Иегова избрал для спасения мира. Ты понимаешь, что это значит?» Семину нравилось слушать Иоанна, ведь тот сравнивал его с настоящей мировой знаменитостью. Удобно устроившись на спине Иоанна и слушая историю о Ноевом ковчеге, Семин с таким трудом подавлял смех, что даже кожу пощипывало. Но теперь Иоанна нет рядом. Одногруппники, с которыми Семин занимался на курсах, были уверены, что за убийство двоих детей учителя приговорят к смертной казни. Как только Семин подумал о смертной казни, Иоанн исчез из его видения. Семин присел на ступени. Как скоро казнят Иоанна? Ему показалось, что внутри включился секундомер, и с минуты на минуты последует взрыв.

Сон не приходил. Часы показывали почти полночь. Ему давно пора спать. Семин снова представил лестницу, но сколько бы он ни спускался, заснуть не удавалось. Тогда он вытащил бутылочку сочжу из ящика письменного стола, допил ее и вернулся в постель. Но стоило закрыть глаза, и, как гром среди ясного неба, раздался голос учителя: «Таких людей, как ты, Иегова избрал для спасения мира. Ты понимаешь, что это значит?»

По телу пробежала дрожь, волосы на голове стали дыбом. «Почему в тот день я не придал его словам никакого значения?» Он вспомнил, как после этих слов Иоанн опустил его на землю, встал перед ним на колени и долго смотрел прямо в глаза. На лице учителя появилось странное выражение, от которого сердце Семина ёкнуло. Семин не мог понять, что оно означало, но ему вдруг захотелось отшатнуться и одновременно — обнять Иоанна.

Семин рывком сел на кровати. Он больше не хотел вспоминать. Похоже, заснуть ему сегодня удастся, только если он напьется по-настоящему. Он включил свет, открыл платяной шкаф, пошарив, достал рюкзак и вытащил из него непочатую бутылку сочжу.

* * *

Я помню день, когда мы впервые встретились. Был февраль, снег падал густыми хлопьями. Помню и точную дату, потому что в тот день мне исполнилось девять лет. Рассказывали, что на ступенях приюта меня оставили вместе с запиской, где были указаны имя и дата рождения. Ким Чанми. Роза[4]. И почему родители выбрали это имя? Возможно, они хотели, чтобы жизнь ребенка была красивой и благоуханной, точно роза, но разве таково будущее младенцев, брошенных на произвол судьбы после рождения?.. Извини, я отвлеклась. Со мной это часто случается: следуя за возникшими воспоминаниями, то и дело забываю, о чем хотела сказать.

Возвращаюсь в тот день, когда впервые тебя увидела. Ранним утром я встала у окна и долго-долго наблюдала за тем, что происходит снаружи. Я никому об этом не говорила, но в дни рождения во мне просыпалась надежда, что родители вернутся за мной. Однако миновал полдень, пора было садиться за стол, а ворота приюта так ни разу и не открылись. Я наспех перекусила, и, едва закончив, опять поспешила к окну, хотя уже почти не верила — выпало слишком много снега, и мне казалось, что до приюта, стоявшего на высоком холме, в такую погоду не добраться.

Покинуть пост у окна не давали слезы. Стоило разок подумать о своей несчастной судьбе, и слезы хлынули так, словно кто-то открыл кран, — остановить их было невозможно. Знаешь, что в приюте считалось самым постыдным? Нет, откуда тебе знать. Ты последний, кто мог бы знать об этом. Ты не был одним из нас, не принадлежал к нашему обществу, хотя и находился рядом. Ты словно оставался на пороге, и тебя сторонились, потому что больше всего беспокоит тот, кого не назвать ни своим, ни чужим. Так вот, в приюте не было ничего столь же постыдного, как предстать перед другими с заплаканным лицом. Над теми, кто попадался, насмехались по несколько дней. Людям, которые не жили в приюте, не понять, почему слезы считались большим позором, чем обмоченная постель. Теперь, повзрослев, я думаю, что дети, которых не могли утешить родители, создали это правило, веря, что оно сделает их сильнее.

Опять отвлеклась. О чем же я говорила?.. Ах, верно, рассказывала о том дне. Крупными хлопьями валил снег, мое лицо распухло, ноги окоченели, я не могла больше стоять и собралась отойти от окна. Помню, подумала, как славно было бы погреться у камина, читая «Маленькую принцессу», но в тот момент ворота открылись, и во двор вошли трое: мужчина, женщина и мальчик, державшийся на два-три шага позади взрослых.

Я смотрела с раскрытым от изумления ртом: над головой мальчика был отчетливо виден сияющий круг. Сначала я подумала, что виновата влага, оставшаяся в глазах, потерла их рукавом, но ореол не исчез — ты был похож на изображения Иисуса или Будды в религиозных календарях.

Я бросилась к входу и распахнула дверь. Встряхивая головой и топая ногами, ты счищал с себя снег; услышав, как открывается дверь, ты повернулся ко мне. Ореола уже не было. Наши взгляды встретились, и в твоих глазах я увидела свое отражение. Никогда раньше я не была такой красивой, какой увидела себя в твоих глазах.

С того дня ты жил вместе с нами. Спал в общей спальне, ел за общим столом, но, как я говорила, не был одним из нас — просто твои родители получили работу в приюте. Но даже если бы ты оказался круглым сиротой, для меня ты все равно был бы особенным: пусть всего лишь на миг, но я видела нимб над твоей головой.

С твоим появлением моя жизнь изменилась. По утрам я любила поспать подольше и не успевала умыться до завтрака, но теперь просыпалась первой, приводила себя в порядок, даже причесывалась перед тем, как сесть за стол. Вела себя примерно, больше не пререкалась со взрослыми и не огрызалась на чужие слова.

Я не заставляла себя меняться — все улучшалось само по себе. Наша мрачная обитель, где предыдущие девять лет я жила, не чувствуя человеческого тепла, но ощущая лишь холод и одиночество, неожиданно стала уютной. Меня больше не злил слабый напор воды в душе, не раздражала скрипучая железная кровать, не вызывала отвращение дорога в школу, по которой мы ходили строем, из-за чего все посторонние сразу понимали, что мы из приюта. Даже постылая молитва перед едой приносила теперь удовольствие, что уж говорить обо всем остальном. До сих пор помню те строки: «Хлеб есть небо. Как небо не принадлежит никому одному, так и хлеб должен быть разделен между всеми»[5].

Я помню, как впервые сев за наш стол и услышав молитву, ты пробормотал, что она очень красива. Как только ты это сказал, рот мой словно наполнился сладостью. Позже я не раз размышляла, не испытываешь ли ты похожее чувство, когда произносишь слово «красивый». Иначе зачем использовать его так часто? Для тебя красивыми были не только действительно красивые вещи — так ты называл и те, которые были полной противоположностью красоте. Красивыми ты считал и молитву, и сборник нот, и математическую формулу на доске, и даже расписание занятий в новом семестре.

О чем я говорила до этого?.. Ах, да, о молитве. Я рассказывала о молитве, которую мы читали перед едой, и опять отвлеклась. Ты назвал ее красивой, и я не возразила, потому что это был ты, но сама я ее не любила. Особенно, когда произносила ее в Рождество перед незнакомцами, наряженными в костюмы Санта-Клаусов и приносившими большие мешки с подарками — каждый раз мне казалось, что я выпрашиваю подарок, и мое лицо пылало от стыда. Однажды я сказала об этом директору приюта, и он отчитал меня за скверные мысли, но я и сейчас думаю точно так же. Эта молитва подходит только тем, у кого много еды, и есть, чем делиться с другими. Но мы, сироты, не могли ничем поделиться. Нас содержали за счет налогов и благотворительности, которых едва хватало для выживания. Разве такая молитва в наших устах не звучала нелепо?.. Но все это стало неважно, когда в моей жизни появился ты. Мой прежний черно-белый мир расцвел разноцветными красками, и теперь мне не было дела до глупой молитвы.

Я хотела быть рядом с тобой, совсем близко. Так, чтобы слышать твое дыхание, чувствовать твой запах. Но я не могла этого сделать. Хотя ты был старше всего на год, приблизиться к тебе было труднее, чем к взрослым. Ты во всем отличался от остальных детей: иначе смотрел, говорил и поступал по-другому. Меня это не удивляло — будь ты обычным, нимб не засиял бы над твоей головой. С тех пор я его больше не видела, но ни разу не усомнилась, ни разу не подумала о возможном обмане зрения. Даже ребенком я понимала, что ты из тех, кто превыше всего ставит поиски истины. Маленький святой, встающий на заре, часами преклоняющий колени в молитве, не прикасающийся к мясу, сторонящийся всего грязного и дурного.

Да, ты был похож на Иисуса или Будду, какими их можно представить в детстве. Поэтому я думала, что ты не тот, кто должен мне нравиться, как могут нравиться другие мальчики, а тот, кому следует поклоняться и кого следует боготворить. Если бы не один случай, не выражение твоих глаз, я бы, наверное, так никогда с тобой и не заговорила. В тот день нам устроили медицинский осмотр. Когда дети увидели, что на правой руке у тебя шесть пальцев, началась настоящая травля: все они находили твою особенность отвратительной. Я никогда не смогу забыть, каким печальным стало твое лицо. Не успев подумать, я подошла к тебе и накрыла твою шестипалую ладонь своими руками. Я всего лишь хотела прогнать печаль с твоего лица, но в тот самый момент почувствовала, как в груди у меня потеплело и начало что-то таять. Вся моя скорбь, вся скорбь ребенка, оставшегося без родителей, вся полностью, без остатка — о, Боже! — вся она растаяла, словно масло на теплом хлебе. И тогда я поняла. Поняла, что шесть пальцев на твоей руке — не уродство, а знак исключительности. Поняла, что ты действительно такой же, как Иисус или Будда.

Я знала, что не ошиблась. Когда заболела и лежала с высокой температурой целых три дня подряд, ни одно лекарство не помогало, и было так плохо, что казалось, смерть совсем близко, я из последних сил добралась до комнаты, где ты спал вместе с другими мальчиками. Я приложила твою руку к своей пылающей голове, и жар скоро ушел. Я настолько глубоко верила, что твое прикосновение меня исцелит, что действительно произошло чудо. Вера меня спасла.

Не подумай, что я легковерная. Сколько себя помню, я все анализировала и подвергала сомнению. Взрослые либо считали меня ребенком со скверными мыслями, либо хвалили за недетский ум. Первых было гораздо больше. История с молитвой подтверждает мои наклонности — какой другой девятилетний ребенок станет так долго раздумывать над обычным стишком? Но если в таких людях, как я, что-то надломится, крушение неизбежно. Мы не можем измениться частично — только полностью и бесповоротно. С твоим появлением я забыла о логике. В твоих словах я ни разу не усомнилась. Окончательное крушение случилось в ту ночь, когда я в горячке стояла перед твоей кроватью: я раз и навсегда отбросила любое недоверие и к тебе, и к твоему богу Иегове.

Как ты думаешь, для Семина все произойдет точно так же? Он переживет то же, что и я? Он так сильно напоминает меня в детстве. Я видела, как сужаются и расширяются его глаза, когда он слушал меня, не пропуская ни слова. Наблюдая за ним, я вспомнила, как ты однажды сказал: «Не ты выбрала меня, но я выбрал тебя, Есфирь».

Знал ли ты, что, если надломить человека с моим складом ума, полное крушение неизбежно? Не этим ли объясняется твой выбор? Не этим ли объясняется и твой выбор Семина?

Стоило подумать о Семине, и заболело сердце. Я пообещала мальчику, что вернусь. Времени слишком мало, надо поскорее ему рассказать, пусть не все, но хотя бы часть. Как же тяжело на сердце… Не буду скрывать, я чувствую вину из-за того, что придется втянуть Семина… Да, знаю, знаю, это нечестивое чувство, когда речь о промысле Божьем. Знаю… И все равно ощущаю вину… А все из-за тебя! Да, Иоанн, из-за тебя. Из-за того, каким ты предстал на следственном эксперименте.

Я нахожусь рядом с тобой тридцать лет. За все эти годы ты ни разу не усомнился, тебя всегда переполняли любовь и вера. Когда ты сказал, что не являешься мессией, я не могла поверить: мессией не мог быть никто другой. Но… Ах, Иоанн, прости меня. Мне страшно это произносить, и все же не могу не сказать. Когда они проводили следственный эксперимент, ты… — о, Боже! — ты не был прежним Иоанном. Я видела, что ты сомневаешься. Это было так неправильно, так неправильно и страшно! Вера Иоанна незыблема. Мне хотелось думать, что усомнилась я сама и вижу в тебе лишь отражение собственного неверия. Но это не было правдой — сомневался именно ты. Я слишком хорошо тебя знаю, все эти тридцать лет для меня не существовало никого другого. Я увидела тебя, когда мне исполнилось девять, и с тех пор не сводила с тебя глаз.

Что же случилось? Что заставило тебя, твердого как камень, дрогнуть, когда нас разлучили? Почему ты не хочешь, чтобы мы навещали тебя в тюрьме? Мы приходили уже пять раз, но тебя не увидели. Я и сегодня пыталась, и опять без успеха. Почему ты отказываешь даже в тюремном свидании?

Я запуталась. Но времени на раздумья не остается — мы ведь знаем, что конец близок. Я должна покончить с любой неуверенностью, поэтому и записываю свои рассказы на диктофон. Думаю, если упорядочить воспоминания, в них отыщется ключ к пониманию — пониманию того, что с тобой происходит. Есть и еще причина, может, более важная: нашу историю обязательно должен узнать один человек.

Этот человек — наш ребенок. Ты удивлен? Да, Иоанн, я беременна…

Устала. Голова налита свинцом, даже думать больно. Мне надо прилечь. Как только я закрываю глаза, вижу день нашей первой встречи. Густые хлопья снега… Застывшее время… Я стою у окна… Не двигаюсь с места, плачу. Сквозь оконные щели в комнату проникает холодный ветер, руки и ноги стынут, но я не могу оставить свой пост. Кто-то должен прийти, пусть даже не мать и отец…

Я сразу подумала, что в моей жизни появился кто-то особенный. Но, знаешь, я немного слукавила. Я ведь не собиралась отходить от окна. Только твое появление позволило мне это сделать. Если молить о дожде до тех пор, пока не начнется дождь, мольба не будет напрасной.

Засыпаю… Надо заканчивать… Снег… Я из последних сил бреду по ледяному полу в твою комнату… Я выбрал тебя, Есфирь… Снег валит густыми хлопьями… Вера твоя спасла тебя, иди с миром[6]… Аминь.