Шэрон втащила тело Эрнста на борт и прикрыла его задолго до того, как я всплыл на поверхность. Я влез на плот. Все, что мы могли, – глядеть друг на друга и перебрасываться приглушенными обрывками фраз, а после уселись на стулья, стоявшие на носу, и медленно пили бурбон маленькими глотками, устремив взгляды в никуда. Солнце клонилось к западу, золотя воды, прояснившиеся после того, как улегся ворох трупов и обломков древесины. Шэрон спасла лишь тело нашего друга, а остальному дала осесть в донную могилу. Она сказала мне:

– Когда они посыпались дождем – Враг их футов на триста, а то и четыреста поднял – и когда упали, освободившись из его лап, я поняла, что они мертвы. И мне стало чуточку легче. Как только свет Врага стал расплываться, тухнуть, он стал покидать и тела. Монстр умирал – я абсолютно уверена. Он не сбежал. А умер тут, на поверхности. Знак старцев достиг корня и выжег его. Земля наконец-то свободна.

– Надо похоронить Эрнста на берегу, – сказал я мгновением позже. – Он должен остаться здесь – на месте Наблюдателя, на самом пороге.

Мы похоронили его на закате. Я бросил лопату в озеро, и Шэрон взяла меня за руку.

Нежная сила ее ладони до сих пор дарит мне утешение и упоение. Каждый день я вижу, как она выводит штрихи новой картины. На холсте запечатлен тот самый залитый солнцем момент, свидетелем которого я не был, – сморщенные мертвецы, подброшенные в воздух, залитые солнцем мумии, и каждая падает, словно Икар, в сладкий озерный сон. Среди них и тело Эрнста – нетронутое инопланетным ядом. Часть гидрокостюма превратилась в рыбью чешую – гибкую, серебристую кольчугу, а лицо его казалось не столько мертвым, сколько сосредоточенным. С каждым днем я все яснее различаю прекрасную прощальную хвалу картины: дух Наблюдателя живет в чистом озере, неусыпно стоит он на страже глубин, дабы никакое зло больше не овладело его водами.