Опасливо разглядывая свое новое отражение в зеркале на стене ванной, Августус Фрай перебирал события, которые изменили его будущее. То злосчастное кольцо. Тидсвелл и Гаунт. И телефонный спам, с которого все началось. Августус опустил взгляд на свои окровавленные ладони, страшась следующего, неизбежного шага. Прошлое снова вставало перед ним мерцающим туманом – красное, кипящее, как его обваренное лицо.

Августус, закрутив рожками медные усики, бездельничал у себя в кабинете за воздвигнутым на пьедестале столом, когда позвонили с неизвестного номера. Торгуя изысканным антиквариатом, он привык отвечать на непредвиденные запросы. Большей частью они ничего не давали. Однако этот звучал многообещающе.

Голос на том конце линии был тонким и неуверенным, говорили с царапучим манчестерским акцентом. А больше всего вниманием Фрая завладели интонации. Человек задавал вопросы беспомощно, виновато, с оттенком отчаяния. Августус раскинулся в кресле, поглаживая себя по животу: сытый хищник учуял новую жертву. На отчаянии можно делать деньги.

Он представился мистером Баттервортом. Имени не назвал. Компьютера у него не было, как и электронного адреса. Фотографии предоставить не может.

– Мы надеялись, что вы подъедете, – сказал этот Баттерворт. – Чтоб сразу решить.

Пока Баттерворт зудел в трубке, Августус обводил взглядом свою контору. Для разместившихся в задней комнате второго этажа дома 17 по Силвервид-роуд «Соломоновых древностей» осень выдалась неурожайной. Краденая англосаксонская брошь ушла коллекционеру за 7000 фунтов, но то в августе, а теперь стоял ноябрь, и за пустым стеклом шкафчика зияла черная пустота – несколько жалких черепков сосудов железного века, шесть шиловидных наконечников стрел и уродливый пряслень эпохи викингов – вроде выточенного из известняка пончика. Августус прикинул цену – фунтов 200 на рождественской распродаже антиквариата. Многострадальный персидский кот Рамзес, доставшийся по наследству от матери и служивший удобным сливом для раздражения, просочился в кабинет и принялся тереться о косяк. Баттерворт наконец добрался до дела. Августус снял колпачок с авторучки, зашуршал пером по серебряному блокнотику с чеканной крышкой.

Кольцо с гравировкой. «Золотистого цвета». Возраст???

Оценка вслепую редко окупается. И все же Августус чуял: это «золотистое» колечко стоит посмотреть. Больше всего обнадеживала восхитительная глупость владельца. Договорившись о встрече и дав отбой, Августус перечитал адрес в блокноте: Динбрук-роуд, 9, Ривингтон, Болтон. 250 миль на север.

Эти места были ему знакомы. В шестидесятых годах захоронение рядом с Полуденным холмом принесло ему два ножа для жертвоприношений, из которых один ушел на черный рынок полтора года назад. Августус самолично его разнюхал, сцапал и продал с солидной прибылью. За тот нож яростно торговались два коллекционера – Маркус Тидсвелл и Джон Гаунт. Тидсвелл проиграл, Гаунт победил, а Фрай унес в кармане 40 000.

Августус в третий раз за вечер налил себе «Феймос Грауз», выпинал, поддев ботинком, Рамзеса из кабинета и подкрутил смазанные аргановым маслом усы на не знающем улыбки лице.

На следующую ночь Августус забронировал номер в манчестерском «Лоури» и собрал вещи в дорожный чемодан «Муллбери»: горчичного цвета жилет, костюм-двойку от Гарриса, черные броги с язычком от Кэадукер – все контрафактное. Тщательно выпестованный образ, внушавший клиенту, что этому человеку все дозволено: Августус обычно одевался в стиле викторианского плутократа и не сомневался, что его наружность приведет Баттерворта в трепет. Для родившегося и выросшего в Корвиде Фрая аристократическая наружность, как и многое другое в нем, была и защитной броней, и вычурной обманкой. Честность для идиотов. Ложь окупается, занимайте места.

Вывалив в миску Рамзеса банку сардинок, Фрай захрустел по гравийной дорожке, бросив в ночь презрительную усмешку в адрес темного ряда неоготических домишек. После кончины властной матери Августус пытался продать дом своего детства. В нем ничего не осталось, кроме горьких воспоминаний – как и в замыкавшем тупик лесу, где маленький Августус прятался от соседских задир среди кустов терна. Три мучительных года предложения оборачивались то розыгрышами, то отказами. Словно номер 17 по Силвервид-роуд твердо решил его не отпускать, похоронить заживо в псевдотюдоровском чистилище.

Сев за руль своего «лендровера», Августус повернул ключ и выехал на дорогу к Манчестеру. Сердитый взгляд сквозь ветровое стекло наткнулся на мигающий фонарь у въезда на улицу. Августус раздраженно прибавил газа.

Цветы на месте аварии. Пора бы их убрать. Когда та дура въехала в фонарный столб, Августус, завернувшись в дождевик, вместе со всеми глазел на обломки.

«Муниципалитет так и не починил фонарь. А эта ненормальная из номера 10 что ни ночь выходит потолковать с заплесневевшими букетами. Совершенно сумасшедшая. А запах, запах!.. от ее несчастного алтаря так и несет тухлятиной».

Августус остановил машину на углу, шумно вылез из нее и протопал к цветам. Подобрал пучок обгорелых орхидей, огляделся в поисках мусорного бака и чуть не выпрыгнул из своего горчичного жилета. Та самая, из номера 10. Стоит прямо за спиной, Черные волосы словно бурей взбиты. Прикрываясь от града ударов, он выронил цветы и бросился к машине – бегом, насколько позволяли контрафактные ботинки.

Уносясь в темноту, Августус бросил взгляд в зеркальце заднего вида. Разъяренная женщина осталась стоять под фонарем. Она прижимала к груди цветы, яркие губы издали походили на кровавый порез.

Вполне расслабившийся после нескольких порций виски в мини-баре и четырех таблеток нурофена-плюс, Августус проснулся в номере Лоури с потребностью на что-нибудь разозлиться. Позвонив в обслуживание номеров, он осведомился, где не заказанный им кофе. Через две минуты, раскинувшись в мохнатом белом халате с чашечкой кофе в руке, он разносил официанта, забывшего принести завтрак, которого Августус тоже не заказывал. Получив свой «полный английский», Августус захлопнул дверь в номер. Ел он торопливо и шумно, шевеля медными усами и блаженствуя после излитой злости.

Адрес вполне оправдал худшие опасения Августуса. К дому вела грунтовая дорога между рядами деревьев, проткнувших серое, окаменелое небо. Показавшийся впереди сельский домик будто покосился под напором ветра, поскрипывал и готов был рассыпаться. Здесь взять нечего.

– Ага, мистер Фрай! Входите-входите. На улице-то мокротень.

Пригнувшись под низким косяком, Августус приветствовал хозяина суровым: «Мистер Баттерворт». Старик протянул ему костлявую ладонь, которую Августус чуть не раздавил в своей. Хрупкий, морщинистый, сутулый как стервятник Баттерворт принарядился ради показа: нацепил лучший суконный костюм, любимую кепку и начищенные ботинки. Он просеменил в низкую гостиную и пригласил Августуса за похожий на мясницкую колоду стол.

Августус обменялся оскалами со свернувшейся у очага тощей собачонкой. Тикали пыльные ходики. Только-только пробило одиннадцать, а темно было как в полночь, и в воздухе висел густой запах псины. Походная газовая горелка в углу разбрасывала по комнате мутные желтые пятна.

Заранее выйдя из себя, Августус отверг чай, кофе, домашний лимонад и воду и попросил показать вещь. Баттерворт откопал в кармане брюк зеленую коробочку и выставил ее на стол. Крышка откинулась с дразнящим шорохом.

– Позвольте?

Августус взял кольцо, осмотрел.

Большое мужское кольцо, и делалось если не на огра, то на толстый палец в перчатке. Августус оценил тусклый металл. Блеск, пожалуй, мутноват, зато приятная тяжесть может указывать на золото. Августус и глазом не моргнул, но его ожиревшее сердце забилось чаще. Достав из жилетного кармана ювелирную лупу, он рассмотрел гравировку, сплошной линией обвивавшую кольцо. Руны выглядели подлинными: четкими, ясными и англосаксонскими. Перевернув кольцо, Августус не нашел ни торговой марки, ни пробы. Когда он подставил кольцо тусклому свету, темные руны вскипели огненным багрянцем. Тикали ходики. Августус подавил волнение.

– Провенанс?

Баттерворт заерзал на стуле, пошевелил мохнатыми бровями.

– Откуда оно, мистер Баттерворт? Где вы взяли это колечко?

– Здесь.

– Да, понятно, что здесь, но как оно к вам попало?

– Всегда здесь было, – пожал плечами Баттерворт. – Я еще мальчишкой был. У отца было, у деда, у пра-пра-пра и еще до того. Уж который век, мистер Фрай.

– У вас есть документы на владение? Бумаги?

Баттерворт встревоженно наморщил лоб и словно сдулся, так что голова ушла в сутулые плечи. К восторгу Фрая, старик покачал головой.

Источник неизвестен. Возможно, золото. Англосаксонские руны. Так хорошо, что даже не верится. Августус, сменив тактику, заговорил мягче.

– Как я понял, это ваше наследство.

Августус спохватился, что кольцо в руке – слишком большой соблазн, и вернул его в коробочку.

– Мистер Баттерворт, я предлагаю вам удостоверить его подлинность. Естественно, с радостью помогу вам это устроить за вполне разумную цену.

– А? Это за сколько?

– Я бы сказал, все зависит от эксперта… – Августус взглядом оценил кольцо, запущенную комнату, тощую собачонку. – Двух-трех тысяч должно хватить.

– Фунтов?! Я продать хочу, мистер Фрай, а не выбрасывать деньги. Мне собаку-то не прокормить.

– Понимаю…

«Пусть попыхтит, – думал Августус. – Пусть попотеет в своем дешевом колючем костюмчике. Со своей дешевой вонючей собачонкой».

– Мистер Баттерворт, – вздохнул наконец Августус, решив, что достаточно накалил атмосферу. – Не проверив подлинности, за ваше кольцо невозможно назначить цену. Я не могу знать, не краденое ли оно. Взяв кольцо, которое можно выставить только на черном рынке, я рискую безупречной репутацией. Уже сейчас могу вас заверить, что это не золото – латунь. Что до возраста: предположительно, девятнадцатый век. А вот гравировка – двадцатого. Видите, как резко прочерчены руны. – Августус вынул кольцо, погладил пальцами буквы на ободке. – Алмазная гравировка, ошибиться невозможно. Боюсь, вы не только мое время зря потратили, но и свое. Доброго вам дня, мистер Баттерворт.

Уперевшись животом в стул, Августус выкарабкался из скрипучего кресла. Поднялся и промаршировал к двери, уверенный, что так скоро выходить не придется.

– Мистер Фрай, – воззвал Баттерворт, поднимаясь и одергивая брюки, – но чего-то оно должно же стоить?

– Из любезности я бы дал вам сто, – солгал Августус и медленно развернулся, пряча руку в карман пиджака. Он украдкой отделял от трехсотфунтовой пачки двадцатифунтовые купюры. – Вас наличные устроят?..

Выходя из халупы, Августус с великим трудом сдерживал смех. Каков дурень, а?

Пока его «лендровер» хрустел обратно по грунтовке, в кармане просыпалось кольцо. Из покрасневших букв сочилось медленное тепло.

Августус прогрохотал вверх по лестнице, размашистым пинком брога выставил из кабинета Рамзеса и водворился за стол на пьедестале. Коробочка открылась с шорохом. Он вынул кольцо, прикинул вес, покачивая его на ладони.

Золото? Магнит не среагировал и этим подсказал, что, возможно, да. Жадно подергивая медным усом, Августус полез в глубину ящика. Вернувшийся Рамзес свернулся у него в ногах в надежде на кормежку. Выложив на стол черный пробирный камень, Августус тихонько потер его кольцом, которое оставило на камне полоску металлического налета. Когда азотная кислота отказалась смывать след, его ожиревшее сердце зачастило. С пересохшим ртом, мурлыкая, Августус капнул на полоску царской водкой. Если след растворится, значит, кольцо категорически, безошибочно, восхитительно золотое.

След растворился.

Схватив кольцо, Августус осыпал его сальными поцелуями.

– Тост за мистера Баттерворта! – провозгласил он, хлебнув «Феймос Грауз» прямо из графинчика. – Ты, роскошный тупой старый дурак! – он подхватил Рамзеса, подкинул кота в воздух и стал насвистывать. – Мы при деньгах!

Поймать кота он и не подумал. Рамзес, подобравшись, с мявом выскочил вон.

Августус запер кольцо в сейф и скатился по лестнице с намерением славно надраться. Устроившись в пустой гостиной, он пил сам с собой, поднимая тосты за свое великолепие.

Наверху, в непроглядной темноте сейфа, наливались голодным пламенем руны на кольце.

Ночью, в тридцать девять минут третьего, по номеру 17 раскатился кошмарный грохот. Закачались, звякнули лампочки. Затряслись в своих рамах поддельные Гейнсборо. Стекла шкафов пошли рябью, как потревоженная вода. Дремавший на стеллаже Рамзес, ощетинившись, прыгнул вниз.

Очнувшийся от пьяного сна, Августус скатился с кровати и взревел оленем, приземлившись на копчик. Поднялся, пошатываясь, потер спину. Падение еще отдавалось у него в костях. Над головой позвякивала раскачавшаяся хрустальная люстра. Дом беспокойно замер.

Воры! Взломщик! Кольцо, мое колечко…

Выпитое придавало ему отваги. Августус нашарил чугунную кочергу, которую держал под кроватью, и, шикая на свои пьяные ноги, подкрался к двери. Осторожно, медленными шажками, выбрался на площадку, миновал ванную и остановился. Со скрипом приоткрылась дверь кабинета. Занеся в темноте кочергу, Августус хлопнул ладонью по выключателю.

Из стеклянных шкафов на него бросились собственные отражения. Фрай впустую взмахнул кочергой. Взбудораженное сердце облегченно замедляло удары. Никаких взломщиков, никаких воров, одни отражения. Из сейфа, пока он проверял коробочку с кольцом, будто сочилось горячечное тепло. Среди тихого ночного гула, в ночной синеве Августус бесшумно спустился по лестнице.

Еще вздрагивая после разбудившей его встряски, он подобрался к парадной двери. Проверил засовы – лицо ему обдавало исходившим от косяка теплом. Августус отпер дверь и шагнул в ночь.

Его взгляд остановил дымок. Посреди дубовой дверной створки расплавленной лавой светился отпечаток ладони. Вдвое больше его пухлой ручки – величина казалась такой же неестественной, как исходивший от него дым. На ладони растопырились пять толстых пальцев – словно кто-то придержал или толкнул дверь.

Спьяну не ощутив приличествующего испуга, Августус ткнул в отпечаток пальцем и отпрянул от огненного укуса. Зашкворчавший палец метнулся к губам – остывать во рту. Августус гневно разглядывал отпечаток, гадая, не он ли причина того кошмарного грохота. В голове мелькали возможные обвиняемые.

Кто мог изуродовать ему дверь? Те чертенята, что подкидывали петарды в почтовый ящик? Сумасшедшая с орхидеями? Точно не недовольный клиент – он с августа никому ничего не продавал. Фрай, помахивая кочергой, осмотрел улицу. В мутной темноте ни звука, ни движения, дома темнее могил. И, кроме его двери, ни на одной не светится отпечаток ладони.

Августус шарахнулся от темного пятна, спикировавшего словно бы прямо с луны. Галка приземлилась на крышу его «лендровера».

– Даже не думай, – промычал Августус, беспокоясь насчет помета на крыше.

Он послал птице злобный взгляд. Птица ответила вдвое злее. Захваченный блеском серебряных глаз Августус вздрогнул, как от озноба, словно сердце пропустило удар.

Взмахнув крыльями, галка с криком «ак-ак» взмыла в ночь. Августус проследил глазами черную точку, пока она серебристым призраком не растаяла в лесу.

Когда он обернулся к двери, яркого красного отпечатка не было. Он протер глаза, посмотрел снова, погладил ладонью прохладную дубовую доску. Словно ничего и не было.

Задвинув засовы, он кинулся наверх и зарылся в постель. Стены кружились и раскачивались над ним. Уверив себя, что случившееся было лишь ярким, зыбким сновидением, он закрыл глаза, пожелав себе более сладких снов. Пока пьяный Августус ворочался и храпел под одеялом, его дом наполнялся медленным жаром. Проходя сквозь стены, не отбрасывая тени, призрачная багровая рука беззвучно обходила комнаты. Согнув пальцы над раскаленной пластиной ладони, она скользнула на темную площадку, к исходящему жаром сейфу.

В десять утра Августус с бьющимся в висках похмельем стоял на подъездной дорожке, прожигая глазами входную дверь номера 17. Ни красной руки, ни дыма. Просто старая, скучная дубовая дверь. Неужто тот кошмарный грохот ему примерещился спьяну? Не в первый раз бутылка «Феймос Грауз» оборачивалась галлюцинациями. Пару недель назад он так наклюкался, что принял Рамзеса за собственную мать. Сколько же он вчера выпил?

Наверху, в конторской комнате, закутавшись в плохо сидящее на нем поддельное кимоно, Августус рассматривал руны на своем новом приобретении. Он снял с полки книгу «Мир англосаксонских кладов» Данбери и распахнул страницы, положив книгу на высокий стол.

«Известно семь англосаксонских колец с руническими надписями: Кингмурское, Брэмхэммурское, из замка Линсток, с кургана Уитли на острове Коккет и найденное в Темзе. Самое известное, Кингмурское кольцо, несет на себе заклинание, якобы останавливающее кровотечение. Переводивший текст проф. Аксен из Королевского коллежа Кембриджа назвал его „просто колдовской абракадаброй“. Этот бесценный артефакт…»

– Бесценный, – усмехнулся Августус, сравнивая свое кольцо с фотографией Кингмурского. – У всего есть цена.

Усмешка сползла с его лица. Сходство бросалось в глаза. Даже диаметр тот же – целых 27 мм, на огра или на латную перчатку. Поерзав в кресле, Августус перечитал начало статьи. «Известно семь англосаксонских колец с руническими надписями…»

– А восьмое, – обратился Августус к кольцу, – теперь у меня.

У торговцев антиквариатом каменные сердца. Августус всегда считал Индиану Джонса мямлей-идеалистом, а шоу «Путешествие за древностями» ностальгической чепухой, замазывающей сентиментальными красками безжалостную реальность. Нет, мир антиквариата – триллер времен холодной войны, насквозь пропитанный подозрительностью, где каждый может оказаться двойным агентом. Как знать, может, и кольцо Баттерворта краденое. Продавать надо тихо – и быстро.

Августус повертел кольцо на ладони. Навеянные посулами мерцающих рун, в голове трепетали, порхали мечты о побеге. Если оно стоит, сколько он думает, он наконец вырвется с этой проклятой улочки. Августус Фрай по горло сыт псевдотюдоровщиной. У него будет настоящий тюдоровский особнячок, например в Котсуолдсе.

Поглаживая рожки закрученных усов, Августус перебирал в голове свои запутанные связи: портретную галерею алчных археологов, двоедушных кураторов, черных копателей и продажных экспертов… Он позавтракал глоточком виски. Маркус Тидсвелл и Джон Гаунт. Они уже повоевали за выкраденный из захоронения жертвенный нож. Оба богачи. Оба фанатики англосаксов. А главное, один другого терпеть не может. Сведи их в одной комнате – взорвутся как вулкан Кракатау, извергая золотые монеты.

Может, этот дурень Баттерворт совсем не так глуп. Он, как Баттерворт ему, предложит покупку вслепую, распалит их любопытство, подбросит дровишек в костер ненависти и будет ждать жирного куша. Августус, не откладывая, набил два электронных письма: одно Тидсвеллу, другое Гаунту, в каждом ровно четыре слова: «У меня новый Кингмур».

Глухой ночью руны ожили, замерцали угольками. Зловеще-шелковистое тепло, нарастая, потихоньку просачивалось из сейфа. В расползающемся зное Августусу снилось, что он загорает под огненной звездой.

Над его головой с безмолвной угрозой зависла красная рука. Пальцы нетерпеливо шевелились, наливаясь движением. И вот она стала опускаться, испуская красный дым, залила жаром его лицо. Медные усы скручивались, потрескивали. Густел поток кровавого огня.

Августус шевельнулся, причмокнул губами, перевернулся во сне. Рука взлетела к потолку и пылала высоко сверху.

Не сейчас. Рано. Одного мало. Рано наносить удар. Рано…

В тот вечер, когда явились претенденты, на Силвервид обрушилась жестокая буря. Августус расхаживал по дому, задерживался у окна, глядя, как бьют в коньки крыш молнии. Дома жались к земле под ворчание грома, Августусу этот звук доставлял немалое удовольствие. Немного театральности лишним не будет.

Первым прибыл Гаунт. Одетый с поддельной плутократической изысканностью Августус с масляной почтительностью приветствовал гостя и провел его в гостиную. Одним гладким движением он и поклонился, и пнул Рамзеса носком начищенного брога.

– Выпьете, мистер Гаунт?

Гаунт – поджарый, тонкогубый, с запавшими щеками Гаунт, за шестьдесят лет, что он ходил под небом, ни разу не показавший, что обладает чувством юмора, угрюмо кивнул. Августус извлек крышку купленного в магазине уцененных товаров эдвардианского графина и налил обоим виски.

Фраю никогда не нравилось вести дела с этим человеком: уж больно напыщен, суров и известен умением торговаться. При каждом взгляде на Гаунта он мгновенно переносился в злополучные школьные годы, к одному такому мистеру Кашингу – такому же суровому тирану-учителю, с наслаждением унижавшему Августа на поле для регби. Однажды Кашинг сломал себе указательный палец, демонстрируя удар на Августусе вместо чучела. Память обжигала до сих пор – тем сильнее, чем сильнее Гаунт напоминал мучителя его детства.

– Предполагаю, вы готовитесь к спиритическому сеансу вечером? – спросил Гаунт, обходя пыльную, с низкими потолками гостиную – симфонию угнетающе-темных тонов. Августус расставил вокруг камина и зажег множество белых свечей. Тоже декорация для создания атмосферы. Дружно усмехнувшись, оба стали пить молча, уставившись в стаканчики с виски. Фрай остался стоять, Гаунт пристроился на краешке скрипучей софы с чиппендейловской гнутой спинкой.

Звякнул дверной колокольчик. Августус извинился за отлучку. Гаунт ощетинился – ему был обещан персональный показ. Когда Августус ввел в гостиную Тидсвелла, комната заполнилась враждебностью.

– Что он здесь делает, Фрай? – вставая, осведомился Гаунт.

Тидсвелл: пять футов четыре дюйма, фигура-груша, шестидесяти шести лет от роду, с розовой плешью в венчике желтоватых волос – прожигал Гаунта взглядом. С ним Августус тоже не любил иметь дела. Как, если подумать, и ни с кем другим.

– Мне, – заявил Тидсвелл, – сказали, что будет персональный показ.

– Как и мне, – отрезал Гаунт.

Оба испепеляли взглядом Августуса, негодующе вздернув брови, требуя объяснений. Общая ненависть их объединила. Это к лучшему, – подумал Августус.

– Выпьете, мистер Тидсвелл?

– Я не выпивать сюда пришел, мистер Фрай, – огрызнулся Тидсвелл и с прищуром глянул на Гаунта. – И определенно не в таком обществе.

Гаунт, со стуком поставив стакан, застегнул ворот пальто и двинулся к выходу.

– Прошу вас, джентльмены, – вмешался Августус. Пришло время умаслить их ложью. – У меня сложилось впечатление, что вы ладите между собой, но, возможно, я от волнения допустил ошибку. Прошу принять мои искренние извинения. Как вы знаете, я с последним приобретением попал в весьма деликатную ситуацию. Я о том предмете, которым имел честь поделиться с вами, мистер Тидсвелл, мистер Гаунт: не стесняясь, скажу, что почитаю вас первыми по стране знатоками англосаксонских древностей и потому умоляю о помощи.

Фрай деликатно откашлялся, его глазки метались от Тидсвелла к Гаунту.

– Я пригласил вас засвидетельствовать провенанс совершенно необычайной находки – вас, двух лучших знатоков антиквариата, совместно. Кроме троих здесь присутствующих никто не знает, что этот предмет находится в моем владении. Естественно, вам решать, желаете ли вы его осмотреть.

Гаунт снова сел на софу.

– По вашим лицам я вижу, что вам не терпится приступить к осмотру, поэтому прошу наверх, где вы сможете взглянуть своими глазами. Если вы пожелаете удалиться, я вас пойму. Однако учитывайте, что подобная возможность не повторится.

Августус указал им на ведущую наверх дверь.

– Итак?

Тидсвелл и Гаунт были глиной в его пухлых розовых ручках.

С подушечки красного бархата сверкало в центральной витрине золотое кольцо. Августус подал им белые шелковые перчатки для осмотра и надел третью пару сам. В костюмах и перчатках, в рассеянном освещении кабинета эти трое напоминали бильярдное жюри, завороженное движением золотого шара.

Августус открыл витрину, достал подушечку и поместил ее в белый круг света настольной лампы. Тидсвелл и Гаунт разом склонились над ней. В окно кабинета лупил дождь.

– Источник? – не поднимая глаз, спросил Гаунт.

– Никаких следов, – ответил Августус. – Ни пробы, ни штампа ювелира, ни признаков обработки. Чистое золото, джентльмены, двадцать четыре карата.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Тидсвелл. Он взял кольцо, поднес ближе к свету. Руны в ответ запульсировали, наливаясь кровью и багрянцем. – Где, черт возьми, вы его взяли, а?

– Гравировка, – перебил Гаунт, нетерпеливо пощелкав пальцами.

Тидсвелл неохотно уступил заворожившее его сокровище. Гаунт повернул кольцо под настольной увеличительной лампой, навел резкость. Между его тонких губ комком жевательной резинки мелькнул язык. Гаунт всмотрелся в надпись.

– Англосаксонский футарк, – он говорил сам с собой. – То есть, восьмой-девятый век. На Кингмурском кольце заклинание исцеления. Посмотрим, что расскажет о себе это…

Гаунт достал из кармана узкую записную книжицу, облизнул палец и перелистал страницы с кривыми штрихами и треугольниками. «Руны англосаксонского футарка». По мере того как Гаунт, поворачивая кольцо в пальцах, считывал знаки, Тидсвелл переводил их на английский. Гаунт передал ему блокнотик, и Тидсвелл записал перевод на задней обложке. Августус залюбовался неожиданно осенившим их чувством гармонии. Сложенные за спиной руки его не знали покоя: он не сомневался, что кратковременное единство может рухнуть в любую секунду.

– Ну? – вопросил Гаунт, держащий кольцо крепкой хваткой.

– Весьма странно… – Тидсвелл взъерошил желтоватые клочки волос по краям розовой лысины. – Если на Кингмурском кольце действительно целебное заклинание, то это… Это, я бы сказал, больше похоже на угрозу. Вот послушайте: «Я, отец холма и хляби, храню эту вечную землю. Да окровавит пламя того, кто унесет меня из моего очага».

– Эту часть чертовски трудно было перевести, – продолжал Тидсвелл. – «Да окровавит пламя»… довольно невнятно.

Гаунт вернул кольцо на бархатную подушечку.

– Колдовская абракадабра? – вклинился Августус.

Тидсвелл с Гаунтом его не замечали. Алчно сверкая глазами, они казались одним человеком, целиком погрузившимся в мерцающие руны.

– Четыреста тысяч, – выпалил Тидсвелл в надежде разом закончить дело. Гаунт осадил его с ледяной враждебностью.

– Полмиллиона фунтов, – отрезал он. – Наличными.

Он не сводил глаз с кольца и не видел, как Августус все чаще приглаживает свои усики.

– Шестьсот тысяч фунтов, – отбил удар Тидсвелл, уставив на Гаунта испепеляющий взор.

Гаунт медленно стянул и опустил на стол перчатки. Поджал тонкие губы и впился глазами в Августуса.

– Сколько бы он ни дал, Фрай, – заговорил он, – я перебью цену. Вот так, просто и неизбежно. Так что прошу, продолжайте, мистер Тидсвелл.

Шаркнули по полу подошвы, сжались кулаки. Тидсвелл выпятил грудь. Гаунт откинул голову. Никак старые дураки и впрямь задумали подраться? Августус, силясь спрятать сияющую, белозубую улыбку победителя лотереи, решил, что пора вмешаться. На такую удачу он не смел и надеяться.

– Прошу вас, джентльмены, – заговорил он, подкрутив медные усы. – Позвольте, я освежу виски.

– Индюки! – смеялся он себе под нос, наполняя три стопки в озаренной свечами гостиной. Рамзес мурлыкал, выписывая восьмерки вокруг его ног. – С ужином сегодня придется подождать, – сказал Фрай коту. – Отправляйся ловить мышей. Если они и дальше так будут торговаться, на завтрак получишь целого лебедя.

Стены содрогнулись от кошмарного грохота.

Разлетелось упавшее на пол стекло.

Рамзес с шипением метнулся из гостиной.

Тидсвелл. Гаунт. Наедине с кольцом. Что за чертовщину они там устроили? – вскипел Августус. В глазах рябило от трясущихся стен. Августус вылетел из гостиной, с грохотом взлетел по лестнице, выскочил на площадку и замер как вкопанный. На двери кабинета дымился углубленный в доску отпечаток большой красной руки.

Августус ухватился за дверную ручку – и отдернул руку от раскаленного металла. Дуя на ладонь, он поежился от звона бьющегося стекла. А вот и вопли: мольбы о помощи, о пощаде, мольбы перестать, перестать, перестать…

Отважный Августус влетел в спальню и заперся изнутри. Он зарылся в раскачивающуюся постель, перепуганно теребя свои усики. Топот, удары разносились по площадке, барабанили в дверь спальни. Раскачиваясь, звякала хрустальная люстра. Августус зажал уши ладонями, отгородившись от воплей, воплей…

Дом погрузился в страшную тишину.

Августус медленно отнял руки от ушей. Не понимая, что делать, куда деваться, он дергал себя за рожки усов. Призрачное эхо топота и криков таяло в голове. Он вспоминал алчные взгляды Тидсвелла и Гаунта, рисовал в воображении вырывающуюся из передней двери тень, уносящую с собой кольцо и все его мечты. Этот образ воспламенил его яростью. Августус пошарил под кроватью, нащупал чугунную кочергу. Скрипнула, открываясь, дверь спальни.

Августус протиснулся на площадку, миновал ванную и обомлел второй раз. Горящий отпечаток ладони испарился с двери, не оставив и следа растопыренных красных пальцев. Подняв кочергу, слыша стук своего ожиревшего сердца, он надавил на холодную дверную ручку. Дверь послушно подалась, качнулась на петлях.

Его обдало липким жаром: Августус шагнул в кровавую баню.

На потолке тихо раскачивался абажур. Желтые отсветы лампы шарили по комнате лучами прожектора. На полу сверкали осколки разбитых витрин. Разинув рот, уставив в потолок белые от ужаса глаза, поперек стола на пьедестале лежал Тидсвелл, его руки бессильно свешивались вниз. Августус опустил взгляд на тощий, с запавшими щеками труп. Костлявое тело Гаунта раздавленной мухой распласталось по полу.

В пораженном сознании Августуса Фрая нашлось место для одной, одной-единственной мысли:

Кольцо. Кольцо. Где мое кольцо?

Хрустя стеклянными ошметками из разбитых, разоренных витрин, Августус оглядел Тидсвелла с Гаунтом. У обоих на шеях остались одинаковые следы: красные воспаленные следы душащих пальцев. Неужели старые дураки задушили друг друга? Какого дьявола…

Среди разгромленных «Соломоновых древностей», среди раздавленных тел и битого стекла, под стук дождя в окно кабинета, реальность наконец ударила Августуса прямо в лоб. Торгашеский разум запаниковал.

Невозможно вызвать полицию. Нечего и думать. Они заберут кольцо как улику, украдут его сокровище. А если докопаются, откуда оно? Арестуют за кражу и сгноят в тюрьме. А если заинтересуются его прежними сделками? Сбыт краденого. Сгноят. Нет-нет-нет, полиции здесь определенно нечего делать.

Гневные красные вспышки остановили его мечущийся взгляд. Августус двинулся на свет в ладони Гаунта. Насаженное на указательный палец кольцо светилось живым багрянцем рун. Этот грязный, надутый мошенник…

Августус накинулся на безжизненную руку, схватился в борьбе с пальцем Гаунта. Он тянул. Он скручивал. Мялись и рвались мускулы. Светящееся кольцо не поддавалось, крепко вцепившись в окоченелый палец. Выйдя из терпения, Августус выпустил локоть Гаунта и поморщился, когда рука со стуком упала на пол.

Так не пойдет. Оно должно сняться.

Оконное стекло зазвенело от раската грома. Августус зашарил глазами, отыскивая в кабинете подходящее орудие. Белой рукой в перчатке он подхватил со сверкающего пола осколок – стеклянное лезвие блеснуло в зыбком свете. Топорща усы, надувая губы, он ухватил Гаунта за палец, вонзил осколок и принялся пилить.

Из расширяющейся ранки сочилась кровь. Разрез раскрывался как глаз. Из тусклого желтого хряща проступала жидкость. Ободренный достигнутым успехом, завороженный мерцанием рун, Августус все усердней пилил. Хрустел, выворачиваясь из сустава, локоть, хруст хрящевой ткани сменился более гладким звуком – визгом стекла по скользкой кости.

Остановился он, почуяв движение. С тихим шорохом выходящего из конфорки газа из ввалившихся губ вырвался воздух. Не бульканье, а кашель, рвущий легкие кашель. Августус выпустил палец. Гаунт еще не умер.

Он вернулся к руке, досадуя, что сбился с ритма. Снова вложил край осколка в разрез. Снова взялся пилить. Окровавленный осколок выскальзывал, стеклянное лезвие срывалось с кости.

Августус отбросил стекло. Взгляд его встретился с сиянием рун. Захваченный их липким мерцанием, он увидел отражение своих грез. В горячечной жадности ухватил палец и принялся выворачивать сустав. Захрустела треснувшая кость. А кольцо все еще держалось. Голова Гаунта моталась при каждом рывке, он стонал все громче.

Капая потом с усов, Августус уставился на выломанный углом палец. В его хватке плоть выгибалась мокрым резиновым шлангом. Смазанное кровью кольцо провернулось, и торжествующий Августус стянул его с растерзанного пальца. Он победно улыбнулся залитым кровью «Соломоновым древностям», вытер кровь о рукав Гаунта и опустил драгоценность в карман.

Тонко хрустнул шейный позвонок. Гаунт приподнял голову. На узких, искривившихся губах трепетали невнятные слова. Августус перевел взгляд на Тидсвелла – кроткого, совершенно мертвого, свесившего руки с высокого стола – и снова обернулся к стонущему Гаунту. Мало того, что украл кольцо, так даже умереть ему совести не хватает.

С него более чем достаточно. Уже не время для выживших – тем более всяких воришек. Раздраженно вздрагивая от нескончаемых стонов, Фрай взглянул на Гаунта. Сквозь искаженный жаром мерцающих рун воздух ему ответил взгляд Кашинга. Августуса накрыло воспоминаниями: далекое поле для регби, тычки, мучения, сломанные пальцы. И он ухватился за возможность убить память.

Ничего хорошего там не было. Кашинг должен уйти.

Склонившись над переплавившимся в рожу Кашинга лицом Гаунта, Августус стянул обе перчатки и ткнул ими в причину своих страданий. Протестующе дернулась вывернутая нога. Августус согнулся вдвое. Рука по запястье ушла в рот Гаунта – или Кашинга? Теперь уж не понять. Он вбил перчатки в булькающую глотку. Сдавленные стоны умолкли. Поднявшись на шаткие ноги, охватив глазами бойню, недавно бывшую его кабинетом, Августус поцокал языком на учиненный гостями разгром и, решив, что терять уже нечего, а значит, можно выиграть все, обшарил карманы Тидсвелла и Гаунта, собрав богатую добычу – 245 фунтов. Убрав в карман купюры, он вытащил мерцающее кольцо.

Полмиллиона. Так, что ли, сказал Гаунт? Гаунт, тонкогубый слабак с глазами-пиявками, взаправду предложил полмиллиона! Руны на окровавленной ладони наливались красным.

– Сколько же ты стоишь на самом деле? – обратился к кольцу Августус. – Миллион? Пять? Десять мил…

Стены вздрогнули от кошмарного грохота. Августус содрогнулся. Руны полыхнули красным. Обратив взгляд на площадку, он различил устрашающее сияние. Над лестницей, на обоях с орнаментом из павлиньих перьев, исходил дымом отпечаток ладони.

– Бумм! – еще один отпечаток.

Бумм! – и еще. Бумм! – и еще.

Бумм – отпечаток ладони. Бумм – отпечаток. Бумм… Бумм…

Один за другим отпечатки на содрогающихся стенах теснились друг к другу. Дымились павлиньи обои, горящие древние символы складывались в неровную окружность.

Ему хватило одной секунды. Один дрогнувший взгляд впитал в себя приказ светящейся руки. Древний символ впился в глаза, залив кровью горячечные мысли.

Жалостно цепляясь за свои грезы, Фрай запихнул кольцо в карман. Неровная окружность пылала у него в голове, полыхала рубиновыми молниями.

Августус упал на колени, отчаянно зашарил по полу. Кубики осколков резали ему пальцы. Древний символ стоял перед глазами, словно после взгляда на солнце. Где-то здесь. Он же видел! Куда его черти унесли?

– Нашел!

Августус подхватил блокнотик Гаунта, смахнул с него стекло, листал страницы в поисках горящего на стене символа, пробегал глазами штрихи и треугольники англосаксонского футарка.

«Руна „одал“. Значение – дом».

Руны кольца пыхнули жаром. Беспощадное пламя разгоралось в кармане. Августус чуял, как что-то нависает над площадкой: громоздящаяся, наползающая стена жара двигалась к кабинету. К нему. К кольцу. Он торопливо откинул черную обложку, открыв запись Тидсвелла.

«Я, отец холма и хляби, храню эту вечную землю. Да окровавит огонь того, кто унесет меня из моего очага».

Вздрагивая усами, с пылающей головой, Августус уставился на шеи Гаунта и Тидсвелла, на выжженные красные следы пальцев. Конечно, оно не посмеет обратиться против своего хозяина. Это было бы не по правилам. Нечестно.

Августус сорвал с себя галстук. По вискам струился пот. Повернувшись спиной к кабинету, он заглянул с площадки вниз. С губ сорвался пронзительный визг. Волна жара обрела форму. Кошмарная, туманная кроваво-красная рука плыла в темноте, излучая ненависть. Пальцы раскрывались веером, пока рука тихо скользила сквозь сумрак. Сворачивающиеся, отстающие от стен обои сигнализировали о ее приближении. Перед кровавой рукой наверху лестницы обозначилась тень. На верхней ступеньке сидел Рамзес. Августус уставился на кота. Кот уставился на Августуса. Рамзес думал о еде. Августус думал о кормлении. Настал, – думал Августус, – час жертвоприношения.

Бочком выбравшись из кабинета, Августус нетерпеливо защелкал пальцами, подзывая Рамзеса. Кот, учуяв долгожданную кормежку, кинулся к нему через площадку. Он молнией проскочил под парившей высоко наверху огненной ладонью. Красная рука подплывала все ближе, прицеливалась, сгибала пальцы. Августус ухватил кота за шкирку, расстегнул ошейник, нацепил кольцо на ремешок и надежно застегнул на шее отбивающегося кота. Рамзес извернулся и плюхнулся на площадку. Августус захлопнул дверь ванной. Припав к кафельному полу, Августус поскуливал в такт тошнотворным ударам, колотившим и громыхавшим по площадке. Тряслись краны, дрожало зеркало на стене. Кошачий вой. Шипение. Пронзительное мяуканье.

Тишина.

Припав лицом к двери, Августус заглянул в скважину. На площадке лежал кошачий ошейник. Рядом блестело освобожденное кольцо. В уверенности, что рука, приняв жертву, растаяла, и в нетерпении вернуть законную собственность Августус приоткрыл дверь ванной.

Рамзес, сидя на верхней ступени, непринужденно вылизывал себе лапу. Отпечатки ладони прожигали теперь всю площадку. Три символа тлели на обоях, повторяя приказ:

Домой. Домой. Домой.

Августус не успел схватить кольцо, не успел захлопнуть дверь ванной, не успел вздрогнуть и свернуться комочком – беспощадный жар туманной ладони ударил его в грудь. Августус стукнулся о раковину, скорчился от прожигавшего живот касания. Задымился, зашипел горчичный жилет. Под ним зашкворчала кожа.

Вдохнув чад своей зажаренной плоти, Августус свернулся на кафеле. Яростный жар навис над головой, шпарил багровым прожектором. Августус воздел руки к пламени. Оно не смилостивилось. Расплывающиеся очертания руки огненным маревом кинулись ему в лицо.

Ладонь упала, сгибая пальцы, и чугунной подошвой накрыла его вскипающий лоб. Затрещала кожа, зашипели волоски усов. Коротко взревев, как бешеный бык, Августус Фрай лишился чувств.

К раскинувшемуся морской звездой телу на полу ванной подкрался голодный Рамзес. Лизнув на пробу, сделав проверочный укус, Рамзес наконец сел ужинать. Кот наконец-то пировал, поедая свежеприготовленный нос.

Он пришел в себя на полу ванной. Августус коротко вдохнул. Воздух свистел, проходя через дырочки в форме укусов в его похожем на дуршлаг носу. Уютно свернувшись в уголке ванной, Рамзес вылизывал слипшуюся от крови шерстку на передней лапе.

Августус подобрал себя с пола и чуть не ткнулся лицом в зеркало. Воспаленным родимым пятном на лице багровело клеймо руки. Кончики пальцев пришлись между бровью и глазом. На подбородке алел след алой ладони. Щеку промял дымящийся след большого пальца. Отражение Фрая исходило расплавленным салом, как брошенный на сковородку жирный шницель.

Холеные усы посеклись от жара и свисали банановой кожурой. Испугавшись собственного лица, от шока еще не ощущая боли, Августус осторожно потянул себя за ус, словно проверяя, крепко ли держится. Вслед за волосками приподнялась багровая губа, под ней блеснул зуб. Августус заскулил и поспешно выпустил ус.

Обхватив себя за бока, присвистывая носом, он вывалился из ванной. Рамзес шмыгнул между ног и удрал вниз. Августус оглядел площадку, прочел выжженное на павлиньих обоях послание.

Домой, домой, домой…

Он достал из кармана кольцо. От мерцания рун его тошнило, но Августус спешил подчиниться приказу.

С каплями испарины на поджаренном лице он просеменил в спальню, отыскал телефон и набрал службу доставки. Дрожащими пальцами ввел свой адрес. Нашел и кинул на кровать картонную коробку из шкафа.

Заворачивая кольцо в жесткую оберточную бумагу, Августус видел, как остывают, гаснут руны, и вместе с ними угасали его мечты. Тюдоровский особнячок в Котсуолдсе. Конец бесконечных метаний. Побег из дома детства, от унылого чистилища Силвервид-роуд. Все, что было любимо, пропало.

Августус, спотыкаясь, спустился вниз, открыл входную дверь и впился взглядом в подступающий день. Низкое ноябрьское солнце кровавило крыши Силвервида. Блестели на дорожках ветровые стекла спящих машин. Исхлеставшая дома ночная буря перешла в равномерный стук дождика. Августус подставил лицо прохладным каплям и поставил у двери запечатанную коробку с надписанным неверной рукой адресом: «Динбрук-роуд, 9, Ривингтон, Болтон».

Домой. Домой. Домой.

Наверху, в конторе «Соломоновых древностей», Августус обмотал голову бинтами и стал похож на незавершенную мумию. Рамзес бодро глодал палец. Тидсвелл и Гаунт молчали.

Августус Фрай обратился мыслями к мусорным мешкам и ножам для разделки мясных туш.

Баттерворт принял у курьера посылку, просеменил в полутемную гостиную и поставил ее на стол из мясницкой колоды. Поддел ножом жесткую картонную крышку. Развернув кольцо, он улыбнулся пятнам крови на бумаге.

– Похоже на то, что тебе понадобится новая коробочка, – обратился он к кольцу, вытирая золото серым посудным полотенцем. – Натан, поди-ка сюда, парень.

Из кухни показался человек, подошел к столу-колоде.

– Он сыт, папа?

Баттерворт прошаркал к газовой горелке, подставил кольцо мутноватому желтому свету. Руны отливали тусклой краснотой.

– Похоже, что не совсем, – вздохнул Баттерворт. – Я-то надеялся, жирный болван подаст ему побольше кушаний.

Баттерворт подсел к сыну за стол, выложил кольцо на середину. В шершавой полутьме пульсировали красным руны.

– Прежде, чем возвращать в могильник на Полуденном холме, надо бы еще подкормить, – решил Баттерворт. – Чтоб уж до конца года есть не просил.

Натан надул щеки, убитым взглядом уставился на отца.

– Я не напрашивался, сынок, – ответил на его взгляд Баттерворт. – Никто из нас на такое не напрашивался, но долг есть долг. Он хочет есть, он ест, только и всего. Или ты хочешь, чтобы он за нас взялся? Вспомни своего деда. Пропустил одну кормежку – раз в жизни не покормил! – и что с ним сталось? Так опалило, что хоронить пришлось в закрытом гробу. Ты этого хочешь, сынок? Готов сам себя проклясть?

Натан замотал головой, потом, запустив руку в карман, вытащил телефон.

– Вот, папаша, тот, что я сохранил раньше, до «Соломоновых древностей». Торговец из Пула, «Антиквариат Гриффина». По-моему, сгодится. На сайте «Доверие» его добром не поминают. Того обжулил, этому фальшивку всучил. Одна звездочка, не больше того.

Баттерворт взял телефон, просмотрел сайт.

– Ага, сойдет. Звякну ему.

– Давай, – кивнул Баттерворт-младший. – Голос сделай поглупее.

Баттерворт ссутулился стервятником, добавил в голос просительных, скулящих ноток.

– Мы надеялись, что вы сами подъедете, чтобы уж разом решить.

– Послушать тебя, дурак дураком, – рассмеялся Натан.

– Ага, – откликнулся Баттерворт – Поглядим, кто здесь самый большой дурак.

Он откашлялся и стал набирать номер, а на мясницкой колоде в полутемной комнате жадно вспыхивали руны.