– Лоис, – крикнул Рой, – тут у нас что-то происходит.

Шорох в ванной. Резко хлопнула дверь. Лоис вошла в залитую синим светом ночи спальню.

– Я что-то пропустила?

Старый Рой Баркер, передав ей бинокль ночного видения, высунул из окна спальни костлявую руку.

– Та же история на том же месте.

Лоис опустилась в кресло, чуточку раздвинула багровые занавески и подняла бинокль к глазам. В расплывчатой ночной картине навела резкость на ветхий кубик на той стороне улицы: дом номер 27.

Та же история на том же месте… у далекой двери притулилась высокая темная фигура.

– Спиной стоит, – шепнула Лоис, вдруг испугавшись чужих ушей. – Лица не вижу.

– Как вышел за дверь, не шевельнулся. – Старик Рой понизил голос за компанию с дочерью. – Уже добрую минуту.

Лоис подкрутила резкость. Фигура в холодной ночной пыли оставалась ворсистой, нечеткой. И обоим показалась неестественно высокой. Поднималась над землей, как мачта из темного тумана. Рой решил, что в ней не меньше семи футов. Лоис дожидалась движения. Бинокль она купила в Интернете – подержанный, за 30 фунтов. Изображение в пятнышках, на линзе трещина, а зеленоватое виноградное сияние вызывало у нее дергающую головную боль. Знай она, что придется смотреть каждую ночь, выбрала бы что получше.

– О, поворачивается. Сейчас лицом к дорожке и… идет…

– За садовую калитку, по улице мимо дома 41 и в лес, – предсказал Рой.

– Садовая калитка, по улице… мимо дома 41 и… вот и в лес.

Лоис вернула бинокль отцу.

– Всегда одной дорогой. Откуда он знает?

– А как обходятся без карты перелетные птицы? – вопросом на вопрос ответил Рой и почесал себе щеку. – Может, его что-то ведет. Может, он над собой не властен.

Лоис обводила взглядом темную, тихую, пустую улицу. Перед мысленным взором задержалась высокая черная тень.

– Как считаешь, еще что-то будет?

Рой бросил взгляд на тумбочку; стрелки будильника миновали 3:25 ночи.

– На эту ночь, будем считать, все. – Рой, зевнув, сдвинул занавески. – Завтра непременно что-то будет.

Первой это заметила Лоис. Глухой ночью она вдруг подскочила, браня себя, что забыла выставить мусорный бак. С тех пор как она, спасаясь от бурного развода, вернулась домой, Рой давал ей мелкие поручения, будто ребенку. Маленькая, крепко сбитая, не выше пяти футов ростом, крошка Лоис сердилась: «Пап, мне тридцать три!» – и вечно забывала дни вывоза мусора. Она выбралась из постели, босиком прошлепала вниз и открыла дверь в безлунную ночь. Вытянув передвижной бачок из ниши у гаража, Лоис, мотая конским хвостиком, прохрустела по гравийной дорожке и оглядела улицу.

У черной входной двери дома номер 27 высилась темная фигура.

В доме 27 никто не жил. Там никогда никого не бывало.

Опасаясь выдать себя шумом, встревоженная неподвижностью безмолвного незнакомца, она на цыпочках вернулась к дому, бросив бак на середине дорожки.

Наверху, в спальне, она сквозь занавески стала разглядывать ветхий домик напротив. Кто бы там ни стоял, он либо ушел, либо вернулся в дом. Взгляд скользнул вдоль ряда псевдотюдоровских домиков, и ее сердце пропустило удар.

Вон он. Высокая темная фигура, беззвучные, тяжелые и медлительные, как глубокое море, шаги. Лоис подглядывала из спальни, пока та не скрылась в лесу за тупиком дороги. Задернув занавески, она заперла дверь спальни и повалилась в постель. Устроила себе под одеялом уютную пещерку – незнакомец ее напугал. Черный силуэт не шел из головы, безмолвно ступая перед глазами.

Была половина четвертого ночи.

Когда Лоис наутро рассказала об увиденном отцу, Рой ни слову не поверил. «Ты уверена, что не приснилось? Дом 27? Там сколько лет никто не жил. А крыльев у него не было? Может, он еще и упорхнул в ночь? Ты мусор выставила?». Уходя на работу в Мидуэйскую больницу, Лоис дважды проверила, захлопнулась ли дверь.

Рой, выручив застрявший посреди дорожки бак, подсел к кухонному столу, повторяя в уме ее рассказ. Он никак не был готов к часам неподвижных размышлений, оставшихся ему после выхода на пенсию. Так и расхаживал по дому в том же галстуке, что на службе, в той же белой рубашке, в тех же бежевых брюках. Сорок три года инженером-строителем. Продержался бы еще пять, если бы не слабое сердце. Оно, даже после второго шунтирования, работало вроде как со скрипом. Прибравшись на кухонном столе, Рой по-птичьи просеменил к буфету; столько свободного времени, отчего бы не развлечься.

На столе раскладывалась карта Силвервид: сорок один кубик рафинада вместо домов, кудрявые головки брокколи вместо леса. Рой пригнулся за кубиком 22, поправил очки и нацелил взгляд на кубик двадцать семь. Спина тихонько похрустывала, когда он сдвигался вправо-влево, смещая линию зрения от двадцать второго к лесу. Еще две минуты, и он уже приткнулся за занавеской в дочкиной спальне, разглядывая забытый силвервидцами дом: обветшавший кубик номер 27.

Рой со своей прочной логической прошивкой не сомневался, что всему есть свое объяснение. А потом скоротечный, неизлечимый рак печени за считаные месяцы унес Морин. Рой – обломок продолжавшегося сорок два года брака, вдруг лишился смысла жизни. Он медленно скатывался в манию, отыскивая ответы на все неразгаданные загадки, словно разгадка могла вернуть ему веру в послушную, упорядоченную вселенную.

Пустые утренние часы паром уходили в Интернете в поисках истины. Маяк на острове Фланнан, перевал Дятлова, «Оранг-Медан», ранчо Скинуокер… Рою нравился утешительный зуд, который оставляли после себя загадки, ни с того ни с сего всплывающие в голове – спасательными шлюпками в море темных воспоминаний. Он немного стеснялся своей нарастающей мании и старался держать увлечение сверхъестественным в тайне. Сорвись у него за обедом с языка что-то из этих историй, Лоис бы только глаза закатила.

Поверил ли он рассказу Лоис? Ерунда или нет (конечно же, ерунда), но Роя впервые за семьдесят два года жизни поманила настоящая тайна. Разобраться с номером 27 и его таинственным новым жильцом, если такой существует, – это было бы забавно. Еще лучше было бы обзавестись лицензией сыщика – как будто ему нужны еще оправдания.

Он, притаившись за занавеской, шарил глазами по дому 27. Пристально оглядывал тропинки и дверные проемы, воображая себе чужую жизнь. С Силвервид в последнее время творилось неладное. Странное пристрастие к мемориальным букетам у девушки без машины из дома 10. Девушка с сиреневыми волосами – не первая из богемы, кто арендовал дом 25 и пропал. И бог весть что означали разноцветные сполохи, прорывавшиеся сквозь шторы дома 4. Рождественские гирлянды? Беззвучная дискотека? Приземлившаяся в гостиной летающая тарелка?

Когда Лоис вернулась со смены в отделении радиологии и, еще обиженная отцовской недоверчивостью, захлопнула за собой дверь спальни, Рой выждал минуты две, тихонько поднялся по лестнице и отстучал музыкальную фразу.

– Эй, Лоис, – искушал он, – а у меня бинокль есть.

Когда Рой толкнул дверь, она уже стояла за занавеской, наблюдая за обветшалым домиком через дорогу.

После ужина Рой притащил из кухни два стула и пристроил их под окном спальни. Оба сели, раскрыли щелочку между занавесками и принялись высматривать на улице признаки жизни. У въезда на Силвервид-роуд мигал на кривом столбе фонарь. Девушка из дома 10 снова нянчилась с цветами. Отец и дочь всматривались в тени на дорожке к дому 27. В ровном ряду зубиков-особнячков выделялся единственный неухоженный дом – номер 27. Сад перед парадной дверью за покосившимся дощатым забором зарос сбежавшим из дремучего темного леса терновником. Тропинка наискосок прорезала заросли, протянувшись от черной входной двери указывающей на одиннадцатый час стрелкой.

Дом 27 был аномалией. Ни гаража. Ни подъездной дорожки. Только гладкий фасад из тусклого серого кирпича, четыре черных окна и черная дверь, словно за образец взяли пятерку на игральной кости. Голый как строительный блок, омерзительно унылый дом 27 на всякого наводил скуку. Рой никогда не обращал на него внимания. Да и никто не обращал. Силвервид его не замечал, словно этого дома и не было вовсе.

– В какое время он тебе померещился? – спросил Рой, раздвигая биноклем багровую шторку.

– Ничего мне не померещилось, папа. Я видела высокого мужчину у номера 27.

Лоис, обиженная, что отец вздумал ее проверять, доила свой конский хвостик. – Около трех ночи.

– Так что мы здесь делаем в десять вечера?

Лоис закатила глаза.

– Просто проверить хотела.

Тянулись часы. Между притихшими синими садиками шныряла лисица. Ночь запорошила усталые глаза. Лоис, подбадривая себя черным кофе, оставалась на страже, щурилась в отцовский бинокль. Стрелки будильника на прикроватной тумбочке подползли к 3:19.

– Пап!

Рой спал, запрокинув голову, как в кресле зубного врача.

– Пап, – повторила Лоис, потормошив его за плечо. – Там кто-то есть.

Рой всхрапнул, просыпаясь, что-то пробубнил по печенье и опомнился. Протянул руку за биноклем, прищелкнул костлявыми пальцами. Навел резкость: высокий, вырезанный на черном силуэт торчал у входа в дом 27.

– Вот тебе! – негодуя и торжествуя, выпалила Лоис. – Теперь ты мне веришь?

Они посмотрели, как он движется по косой тропинке, протискивается в калитку и переходит Силвервид-роуд. Словно маршируя под беззвучный барабан, фигура в полной тишине размахивала длинными черными руками. Дошагав до ограды в тупике, она вступила в лес и растворилась в тенях.

Та же фигура. Тот же маршрут. В то же время.

Они молчали в жутковатой тишине, не сводя глаз с черной двери. Ждали, не покажется ли кто еще. Не показался.

Когда Лоис, пошатываясь от недосыпа, спустилась готовить завтрак, Рой уже сидел над своими кубиками и брокколи, заняв весь кухонный стол. Лоис, распутывая волосы, усмехнулась и подвинула стул поближе. Ее отец поставил рядом с двадцать седьмым кубиком хлебную палочку.

– Можно мне? – спросила Лоис.

– На здоровье.

– Так, он выходит в 3:18, стоит немножко и идет по тропинке. – Лоис двинула палочку по столу. – Наискосок переходит улицу и скрывается в лесу.

Лоис разломила палочку, забросила в рот и с хрустом прожевала. – Тебе не показалось, что он движется очень уж медленно? Прямо как зомби.

Рой с уверенностью человека, отсмотревшего в сети 340 зомби-часов, поправил галстук и напомнил Лоис, что зомби не бывает.

– Кроме тех, что на Гаити, – сказал он. – Лоис, мы в Кенте живем.

– Ладно, пусть не зомби, а кто тогда? Только не говори, что привидение. Привидения калиток не открывают.

– Наверняка тому есть объяснение, – сказал Рой. – Не забывай, только что прошел Хеллоуин. Те ребятишки, что на прошлой неделе подбрасывали петарды в почтовые ящики…

– При чем тут… – Лоис насупилась, стянула волосы в конский хвост и свернула на другое.

– Что ты знаешь про номер 27? Странноватый дом. Не помню его в детстве.

– Ну, мы въехали в декабре девяносто пятого и… – Рой запнулся, почесал щеку. – Улица тогда была совсем другой. Все друг друга знали, здоровались. Теперь столько незнакомых, мы как на необитаемом острове живем.

– Папа…

– Хангманы по-прежнему шумят у себя в саду, а на стук не отвечают, Августус Фрай и раньше был необщительным. Скажем, автомобильная авария свела всех вместе, да и то…

– Папа? Дом 27?..

– Извини, Лоис. Нет, никто там не жил. Мы всегда считали, что это чье-то невостребованное наследство – то есть мы с твоей мамой. Я и не думал о нем, пока ты не напомнила.

– Вот как?

– Вот так. Ни разу не видел, чтобы к нему подходил почтальон. Если подумать, и чтобы в него кто-то заходил, никогда не видел.

– Слушай, папа, а ведь это действительно странно. Дом, откуда выходят, но никто не заходит. Кто же это был у входной двери? – Лоис посмотрела время на телефоне и стала торопливо глотать кофе.

– Ты вечно плачешься, что делать нечего. Присмотрись к дому 27, вдруг что узнаешь. Да, и этот твой бинокль – барахло, если уж наблюдать как следует, нужен настоящий. Боже, опоздаю на работу! Сегодня в тот же час?

Лоис убежала на смену в больницу. Рой устроился у себя в кабинете. Пока загружался компьютер, он разглядывал фотографии с выпускного дочери, гордо расставленные на бюро. Его единственное дитя, его девочка, совсем взрослая.

Когда Лоис вернулась пожить дома, она была бледным призраком самой себя, сломленная цепью неудачных выборов. С Карлом не сложилось. У нее случился недолговечный роман с молодым рентгенологом; Карл однажды утром заглянул к ней в телефон, и двенадцать лет брака рухнули в одночасье. Развод был быстрым и неприятным.

Несколько месяцев по дому 22 скитался горестный замороженный призрак, плакавший по ночам. Рой, кода дочь запиралась у себя, сидел в гостиной, не зная, чем помочь.

Теперь она оправилась. Все еще хлопает дверью, чуть что не по ней, но повеселела, и оптимизма прибавилось. Роя ее новообретенная уверенность в себе скорее пугала. Началось с прыжков с тарзанки. Потом она открыла высокие радости глубины. «Активный уик-энд» в Мендипсе пробудил в ней талант к спелеологии. Рой не представлял себе ничего хуже пещер: приступы клаустрофобии, тесные черные норы – но его дочь нашла в них адреналин, общение и свет во тьме – сознание, что она выдержала.

– Ты не понимаешь, пап, – говорила Лоис. – Я всегда злилась, когда меня звали малюткой, а там могу пролезть туда, куда никто не сунется.

Теперь она подумывала бросить работу и отправиться в одиночное путешествие к пещерам Южной Америки. Развод в тридцать три года высвободил в ней бесстрашную, закаленную независимость. Прошел почти год, как она вернулась домой, заполнив собой оставшуюся от Морин пустоту.

Теперь отец и дочь вместе противостояли непогоде.

Рой загрузил сайт-архив недвижимости, набрал в поисковой строке «Силвервид-роуд, 27» и поцокал языком на результаты из архива. Документация начиналась с 1995-го, но дома в списках не было. Ни плана помещений, ни оценки, ни предыдущих владельцев… Рой снял очки, потер глаза и отправил компьютер в спящий режим.

Где искать документы на владение? Почему он столько лет не замечал этого дома, словно его и не было? Решив, что и всевидящий Интернет не знает всех ответов, Рой вышел из кабинета, чтобы поставить чайник. Колесики у него в голове вращались и щелкали, соскребая пенсионную ржавчину. Он наполнил термос, уложил его в сумку и автобусом отправился в Мидуэйскую библиотеку.

Из трех книжных полок раздела краеведения Рой выбрал «Путеводитель по улицам Мидуэя». Развернул на указателе и пробежал костлявым пальцем до «С».

«Силвервид-роуд, тупиковая улица в имении Корвид, застроена между 1956 и 1958 гг. Общее количество домов – 41, в основном двухэтажные. Северный конец упирается в 200 акров леса, заросшего рябинами и терном.

Рой перечитал статью. Три года на застройку короткого прямого тупичка в сорок один домик. «Титаник» построили за два.

Ножки стула трубно проскрежетали по библиотечному полу. Рой прошаркал к справочному отделу, обратился за помощью. Библиотекарша с широким треугольным лицом, напомнившим Рою саламандру, предложила начать с местных карт. «Графства (1890—…)», «Национальная дорожная сеть», «Топографические съемки» – это микрофильмировано.

В накрахмаленной тишине библиотеки он прокручивал пленки. С устройством для чтения освоился мгновенно. Колесики прокрутки, фокусировка, зум, смена страниц и выдвижной стеклянный поддон. На лицо его прокралась улыбка – словно на работу вернулся.

Загрузив карты, он открыл для себя новые миры.

Скоро установился распорядок. Днем Рой ездил в библиотеку, листал книги, сутулился над считывающим устройством. Ночи проводил рядом с Лоис за занавеской, высматривая шествующую к лесу фигуру.

Когда Лоис доставили бинокль с ночным видением, из темноты стали проступать секреты. Бинокль был дешевым, едва рабочим. Как и поиски Роя, он оставлял вне поля зрения важнейшие подробности.

То, что удалось рассмотреть, только раздразнило их любопытство. Раскачивающиеся маятником руки идущего с широкими, как черные лопаты, ладонями. Медленные шаги на широких толстых плитах ступней. Купол головы никогда не поворачивался, смотрел только вперед. Лицо им никак не давалось, его вечно скрывала мутная дымка. Временами проступал намек на запавшие глаза и разинутый рот, но, сколько ни наводили на резкость, наружность осталась тайной.

Лоис пыталась записать его медлительные движения на видео, да только впустую. Запись на телефоне вышла вся в расплывчатых пятнах, словно сквозь густой смог. Фигура упрямо отказывалась сдаваться пленке. Рой пошутил, что это Силвервидский Бигфут. Лоис, ощетинившись, потому что и ей это приходило в голову, начала сомневаться, не мерещится ли им обоим.

Однако в дневнике Лоис копились доказательства. Ночной маршрут таинственной фигуры тщательно записывался и в ясные, и грозовые ночи. Фигура всегда направлялась к лесу по той же диагонали. А вот со временем… случались странные скачки и заминки.

С первой по девятнадцатую ночи фигура появлялась у черной передней двери в 3:19, точка в точку.

На десятую ночь неожиданно объявилась в 3:17. На двенадцатую немного позже, в 3:24, а назавтра снова в 3:19. С четырнадцатой ночи все переменилось.

Лоис еще провожала взглядом скрывающуюся в лесу фигуру, когда Рой толкнул ее острым локтем, шепнув: «На дом смотри». Загривок пошел мурашками. Перед домом 27 выросла новая фигура.

Лоис метнула взгляд на тупиковый конец Силвервид-роуд, где уже растаяла первая тень. И рывком повернулась к черной двери. Вторая фигура того же роста, тех же очертаний. Лоис проследила ее диагональный переход через улицу к лесу. Когда до нее дошло, по спине потек холодок.

Это уже не «он». Это «они»

Лоис хрустела хлебными палочками, Рой шуршал бумагами. Они раскопали на чердаке проектор для диафильмов, которого Лоис не видела с восьми лет. Теперь на стене над камином развернулся белый квадрат, простыня светилась в притемненной гостиной. Рой откашлялся, добиваясь внимания, прежде чем начать лекцию. Крошка Лоис заняла мягкое кресло и чувствовала, что тонет. Ее чуть не целиком затянули в себя пышные подушки.

– В 1956-м, – заговорил Рой, поправив очки, – началась застройка Силвервид-роуд, последней улицы имения Корвид. Работы были закончены в 1958-м. На застройку прочих улиц уходил год, почему же здесь потребовалось три? Кроме леса, она ничем не отличается от других улиц.

Лоис хрустнула следующей палочкой и поторопила:

– Дальше?

– Я, хоть убей, не мог понять. И стал перебирать старые номера «Мидуэй-хроникл».

Рой вставил лист в проектор.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ НА СТРОЙПЛОЩАДКЕ

Бросив взгляд на Лоис, он сменил лист. На стене гостиной сменялись заголовки.

СТРОИТЕЛЬСТВО ПРЕРВАНО ПОСЛЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ДВОИХ.

– Там еще три таких сообщения. Всего погибло шестеро рабочих. Угадаешь где?

– На Силвервид-роуд?

Рой мрачно кивнул.

– На Силвервид-роуд. По видимости каждый раз несчастный случай, но все-таки. Одна смерть – халатность, две – невезение, а шесть? Очень странно, Лоис. И все они отмечены в каталоге несчастных случаев.

– Черт побери, пап, – рассмеялась Лоис, – тебе не кажется, что ты чуточку перебрал с дотошностью?

Рой проигнорировал ее шпильку.

– И еще вот это.

Он вставил в проектор карту.

– Я нашел экземпляр плана застройки. Ничего не замечаешь?

Лоис всмотрелась в высвеченную на стене схему. По обе стороны Силвервид-роуд рядами зубов выстроились двухэтажные домики. Посередине оставалось место для еще одного. Лоис пересчитала: два ряда по двадцать, всего сорок.

– Пустое место. Там, где должен быть дом 27.

– Странно, да? Они там ничего не строили.

– Почему?

– Потому, – поправив галстук, объявил Рой, – что там уже стоял дом.

«Силвервидская история по Рою» разворачивалась сквозь неуверенные вопросы, перебивки и демонстрацию карт на колеблющемся кране. До имения Корвид здесь стоял лес с несколькими фермами – типично кентское лоскутное одеяло из пастбищ и заплаток полей. Была когда-то и деревня, Бидиглинг, забившаяся в неглубокую лощину. Основана в 1590-м, а к 1650-му от нее и следа не осталась. Доживи она до наших дней, Силвервид-роуд уходила бы в терновые заросли на околице Бидиглинга и обрывалась на его границе.

Что было до Бидиглинга? Свелтанский лес, 480 акров, самый большой в Англии и единственный заросший рябинами. Таким он и остался, самая древняя карта с этим лесом, найденная Роем, датировалась 1356-м. Рой воздержался от демонстрации.

Пока Лоис разглядывала сменяющиеся на стене старинные карты, ей все чаще попадался на глаза разрыв между деревьями, повторявшийся от карты к карте. Она попросила Роя пролистать изображения взад-вперед.

– Это что такое?

– Рад, что я не один. Думал, с ума сошел.

– Это то, что я думаю?

– Последний раз он виден на плане картографической службы 1926-го: домик в лесу за добрых тридцать лет до застройки имения Корвид. Другие карты не так точны, но на всех видна прогалина в лесу. Либо дом, либо поляна между деревьями.

– А теперь там дом 27, да?

– Более или менее там.

– Не понимаю, – сказала Лоис. – Почему, застраивая Силвервид, дом просто не снесли?

– Может, попробовали, да не вышло. Может, слишком часто стали погибать люди. – Рой выставил утаиваемую до сих пор карту 1356 года. И пробормотал про себя, стесняясь высказать вслух, но и сдержаться не в силах: – Может, место проклятое.

– Да брось ты! – расхохоталась Лоис. – Да, дело с этим домиком странное, но будь он проклятым, как вышло, что все мы благополучно здесь живем? И жили десятки лет. Мы же не бродим по улицам на манер зомби, а? Кстати о зомби: с ними что?

Рой открыл рот, подумал и крепко сжал губы. «Опять на нее нашло, – думал он. – Как на иголках, я же чувствую. Лучше не сейчас».

– С ними еще разбираюсь, – солгал Рой, включая свет в гостиной. – Слушай, я приготовил сюрприз. Заказал новые очки ночного видения – армейские, модель 400. Налобные, с высоким разрешением, рекомендованы самим Минобороны. Давай рассмотрим их как следует.

Они проснулись в три ночи. Лоис водрузила на голову армейские очки. Конский хвостик запутался в пряжке. Она выбранилась, поморщилась и навела резкость. В 3:19 ровно оно появилось у черной входной двери. Зеленая как водоросли фигура оставалась расплывчатой, но начала приоткрывать свои секреты.

Переступая тяжелыми босыми ступнями, фигура выглядела закованной в броню, обведенной тонкими линиями с сочленениями суставов. Пока Лоис ее разглядывала, фигура дернулась и застыла манекеном: плоский силуэт на трехмерной картинке. Лоис пришел на ум человечек из палочек на указателях перехода, только нарисованный струйками пара.

Она перевела точку фокуса на голову.

С ее губ сорвался холодный вздох. Рой встрепенулся на стуле.

– Что там, Ло?

Лоис смотрела, как по голому куполу головы бежит рябь морщин – словно в холодном ночном воздухе переливался шар жидкости. Рот раскрывался все шире. Обозначились выпуклости скул. В мягких переливах формирующейся плоти проступили под кожей два глаза.

– Лицо, – прошептала Лоис.

И, бледная, повернулась к Рою.

– Лицо… оно еще растет.

На следующее утро Лоис с Роем сидели на кухне молча. Привычная суета воскресного утра – газеты, радио, наспех приготовленный завтрак – не давалась обоим. Кухня пропиталась задумчивым молчанием. Рой машинально жевал сухой тост. Лоис уставилась в белый колодец яйца всмятку, затерявшись в бархатной сердцевинке желтка. Перед глазами мелькнула зеленая ночная картина.

«Лицо… оно еще растет».

– Ты еще вот что имей в виду, – нарушил молчание Рой. – Прошлой ночью я тебе не все рассказал.

Лоис оторвала взгляд от желтка.

– Дом 27, – продолжал он, – построен на могиле. Не такой, как на церковном кладбище. Скорей, эта могила сама как церковное кладбище – 500 футов длиной.

– Вроде кургана? – Лоис принялась доить свой конский хвост.

– Вроде кургана, – вторил ей Рой. – Длинный курган. Они в Кенте редко встречаются. Мы с твоей мамой побывали на таком в Колдруме, когда ты была еще маленькой – с ума сходила от скуки. Но длинный курган здесь, на Силвервид? Секундочку, я мигом.

Лоис сидела, покусывая кончик конского хвоста. Рой на негнущихся ногах просеменил в свой кабинет и вернулся с двумя фотокопиями и книгой. Он расстелил на кухонном столе копию старинной карты.

– Вот. Карта 1356 года. Видишь пробел посреди Свелтанского леса? Рядом с родником, там, где теперь дом 25? – Рой показал на карте узкий прямоугольник рядом с обозначением источника.

Лоис прочла подпись под прямоугольником.

– «Халиг грунд»?

– Это «священная земля». Длинный курган, Лоис. Эпохи неолита – в них бывает до девяноста тел. Видишь курган? Я сперва счел это за совпадение, но он расположен под углом шестьдесят девять градусов.

Рой достал второй лист, разложил поверх карты. Право, ему казалось, что он снова вышел на работу.

– Смотри, я накладываю эту линию на план улиц имения Корвид. Знак длинного кургана проходит прямо под Силвервид. Видишь? Начинается в лесу, а кончается…

– На доме 27. Эти, – сказала Лоис, – движутся ровно вдоль длинного кургана.

Рой поправил очки на носу и кивнул.

– Но почему? Почему именно сейчас? Ты никогда их прежде не видел, и я тоже.

– Дай слово, что не будешь смеяться.

Лоис подняла голову от карты. Отец ее хрустнул бумажной обложкой тоненькой книжицы. И передал книгу ей. Лоис хмуро прочла заглавие: «Мифы и легенды Северного Кента» Ла Верна Трейси. На обложке карикатурный елизаветинский призрак зажал свою хохочущую голову под мышкой на манер футбольного мяча. Лоис закатила глаза. Книга явно предназначалась для детей.

– На тридцать второй странице внизу, – подсказал Рой.

Лоис пролистала желтоватые страницы, источавшие запах застоявшегося табака. И прочла обведенный Роем абзац.

«Легенда о Спинозе: все, что любимо, будет потеряно.

Закон против колдовства, введенный в Англии в 680 году н. э. архиепископом Кентерберийским сделал Кент первой столицей охоты на ведьм!

Судебные процессы проводила церковь, но некоторые общины сами вершили правосудие. В 1619 году такой инцидент произошел в вымершем селении Бидиглинг на месте нынешнего пригорода Мидуэй.

Мэри Спинозу представили суду сельских старейшин по обвинению в воскрешении мертвецов из длинного кургана. Несчастную старуху привязали к стволу терновника и оставили на смерть в Свелтанском лесу. Слышали, как Мэри Спиноза проклинала погубившую ее землю: «Все, что любимо, будет потеряно».

Остерегайтесь, если увидите крупную галку! Проклятие Спинозы разнесла ее фамильяр, Корвус. Говорят, будто она восстает каждые сто лет, похищая удар сердца у каждого, кто дерзнет поселиться на ее землях.

Легенда гласит, что дух Спинозы и поныне таится в лесу, призывая древних из могилы, дабы напитали ее людским вином. Длинных курганов в Свелтане не обнаружено, однако легенда о Спинозе остается интересной страшилкой!»

Лоис нахмурилась на иллюстрацию к тексту: нагая старуха, примотанная к огромному корявому терну. Среди мрачной крепости шипов на ветке примостилась галка.

– Так вот откуда у тебя мысль о проклятии? Из детского сборника страшных сказок? И что такого интересного в убийстве женщины?

– Это единственная книга, где упоминается длинный курган.

– «Все, что любимо, будет потеряно» – прочла Лоис. – 1619-й… каждые сто лет. Ну, у нас как раз 2019-й.

– В лесу гнездится галка, Лоис. А тот сад через дорогу зарос терновником.

– Ты соединяешь линиями несуществующие точки, – упрекнула Лоис. – Ведьма по имени Спиноза? Пьет людское вино, как эту чертовщину ни понимай? Этот значок на карте не обязательно означает длинный курган, верно? К тому же все это не объясняет, кто такие эти «они»?

– Ответ, – сказал Рой, – скрывается в доме.

Они немножко поспорили, кому идти в дом 27. Рой – пенсионер со скрипучим сердцем, семенящий на негнущихся ногах, двигался немногим проворнее тех фигур и без очков был слеп как летучая мышь. Лоис дом сулил запретные волнения. Стоял ноябрь. Спелеологический сезон закрыт. К тому же она начала злиться на покровительственную манеру отца. Ту фигуру она первая высмотрела. Это ее тайна.

Они договорились на следующее воскресенье. Сразу согласились, что передняя дверь – не вариант: откуда им знать, не притаилась ли фигура прямо за ней. Им нужна была разгадка, а не стычка. Несколько раз прогулявшись по улице и украдкой осмотрев номер 27, Рой высмотрел подходящий проход, полускрытый густым терновником. На южной стене имелось подъемное окно с небольшой щелью внизу. Дом прямо-таки приглашал вскрыть его и забраться внутрь. На той неделе огни в доме 22 не горели. Лоис расхаживала по дому в очках, привыкая к зеленой подводной картине прибора ночного видения. Рой засел в сарае, проверяя две переносных рации, которые заказал, чтобы почувствовать себя настоящим шпионом. Наушники позволят поддерживать непрерывную связь. Лоис не останется одна. А если вдруг ситуация потребует тишины? Она даст ему знать, дважды щелкнув кнопкой вызова.

Под маслянистым кухонным светильником они перечитывали свои записи и видели перед собой черные фигуры. На протяжении тридцати ночей шестнадцать раз фигура появлялась в 3:19, пять раз в 3:17, трижды в 3:22 и шесть раз в 3:24. Без особой точности, но все отклонения укладывались в восемь минут. Если Лоис войдет в половину третьего ночи, у нее хватит времени освоиться, разведать обстановку и найти, откуда эти черти берутся.

Субботняя ночь настала неожиданно скоро. Пока Рой укладывал в рюкзак Лоис термос, фонарик и завернутые в целлофан бутерброды с сыром, они повторили заключенный договор.

Не заговаривать с ними. Не касаться их. Как только почувствуешь неладное, бежишь через подвесное окно.

Надев синюю ветровку и синие легинсы, Лоис вдела в ухо наушник и хмуро взглянула на свое отражение в прихожей.

– Прямо уцененная версия штурмовика, – натужно пошутила она. Настроение портилось на глазах. Старик Рой прижал дочь к тощей груди.

– Я так тебя люблю, – шепнул он. – Ты у меня одна. Моя единственная.

– Ради бога, пап! – отозвалась Лоис. – Я всего-то через дорогу собралась.

Она вышла из дому в 2:30 в бушующую грозу. В такую погоду никто из дома не выглянет. Никто ее не увидит. Опустив капюшон и склонив голову, Лоис прошлепала через залитую водой Силвервид-роуд к выпачкавшему ее сновидения серому дому.

Хлипкий заборчик крякнул и просел. Лоис перебралась в запущенный садик, чувствуя, что перешагнула рубеж. Покосившись на черную переднюю дверь и показав смотрящему из окна большой палец, она принялась пробираться через когтистый терновник. Рою из теплой спальни видно было, как дочь скрылась в тени и снова показалась у боковой стены.

Лоис подобралась к серой кирпичной стенке. Узкая щелка, словно соблазнительно приоткрытый рот, темнела внизу навесного окна, приглашая ее войти. Лоис оперлась на деревянный подоконник ладонью, проверила, крепок ли. Решив, что ее вес выдержит, она просунула в щель пальцы. Окно в ответ вздрогнуло, словно дом оценил ее прикосновение. По стеклу барабанил дождь.

Лоис толкнула раму, ощутила небольшое сопротивление. Новый, более решительный толчок, и навесная рама с тихим стоном уступила. Лоис протолкнула в отверстие свой рюкзак, прислушалась к глухому звуку падения. Спеша уйти от проливного дождя, подтянулась на подоконник сама. Болтая ногами, подтягиваясь на локтях, посмеиваясь от трепета перед беззаконием, она протиснулась в окно дома 27. И подумала: проще простого.

Присев под окном, вымокшая насквозь Лоис откинула капюшон, порылась в рюкзаке и откопала очки. Темный холодный мир озарился зеленым светом. Она попала в узкий коридорчик, уходивший в тень; его высокие стены были изрисованы зигзагами кирпичной кладки. Лоис шепнула в рацию:

– Пап? Я в доме. Да, в порядке. Не дергайся, все отлично.

– Что ты видишь?

– Не много. Я в коридоре, он открыт в оба конца. Думаю, тот, что передо мной, ведет в прихожую, может, даже к парадной двери. Насчет другого конца не знаю. Здесь так тихо… – Лоис вздрогнула. В ухе сочно чавкнуло.

– Пап, если жуешь печенье, отключай рацию.

Она осваивалась в расплывчатой картине ночного зрения и прислушивалась к барабанной дроби дождя за окном. На Лоис молча смотрели глаза паутин на голой кирпичной стене. Всплеск адреналина, забросивший ее в окно, понемногу отхлынул. Она ничего не ощущала в этом голом коридорчике. Дом был мертв изнутри – так же мертв и уныл, как снаружи.

Ночь сгущалась. Лоис, разбив лагерь под навесным окном, поклевала бутерброд. Через дорогу шелестели согревающие душу детские воспоминания. «Помнишь, как мы… – потрескивала рация. – Твоя мама всегда…» Лоис уже подумалось, что те фигуры существуют только в ее воображении – этот мертвенно тихий дом оказался просто голой безжизненной скорлупой. В 2:43 Лоис сделала первый ход.

– Пап, мне скучно, – сказала она. – Здесь никого нет. Пойду осмотрюсь.

Она прокралась по коридору, выглянула за арку двери в конце. И не увидела ожидаемой прихожей. Арка открывалась в пустую квадратную комнату. Ощутив в ней ту же томительную тишину, что и в коридоре, Лоис осторожно шагнула внутрь.

Голая комната. Подняв глаза к потолку, Лоис пошатнулась от приступа головокружения. Казалось, потолок разом уходит ввысь и придавливает ее книзу. От каменных плиток под ногами поднимался равнодушный сухой холод. Все вокруг одинаковое: голая кирпичная кладка. Нет, не все. Посреди каждой стены темнели арки дверных проемов. Признаков жизни Лоис не уловила. Как, кстати говоря, и признаков, что кто-то когда-то здесь жил. Она связалась с Роем.

– Пап? Я в комнате – просто кирпичная коробка. Ни мебели, ни окон, ничего. Вижу только четыре стены и четыре выхода. Что-что? Да все отлично, пап. Честное слово, в пещерах страшнее бывало. Дай огляжусь и пойду обратно.

Лоис покружила по комнате, заглядывая за арки в стенах. Кроме той, что из коридора, все были одинаковые и вели в одинаковые помещения – в такие же квадратные комнаты. С такими же четырьмя арками. Где тут кухня? Где ванная? Гостиная?

Вернулся трепет, накрывший Лоис, когда она лезла в окно. Мохнатые в окулярах очков арки сулили заманчивую тайну. Дом представился ей кирпичной пещерой, а пещеры существуют, чтобы их исследовать.

Она составила план. Слишком много арок, легко заблудиться. Она пойдет по прямой от арки к арке и поглядит, куда они выведут.

Лоис кралась из комнаты в комнату, от квадрата к квадрату – пешкой на бесконечной клетчатой доске. Холодные половицы поглощали ее шаги, голые кирпичные стены впитывали дыхание.

В пятой комнате Лоис дала оплошку. Надоело двигаться по прямой, захотелось обойти комнату кругом. Снова повернувшись к арке перед собой, Лоис замешкалась. Осмотрела комнату. Четыре арки, за каждой такая же комната. Она выругала себя, что не делала пометок на стенах.

Лоис снова обошла комнату. Ей уже случалось заблудиться в пещере: прошлым летом в Мосдейле заползла в незнакомый тоннель и вскоре выбралась к свету. Паниковать – пустое дело. Сейчас лучше, чем тогда. Это не пещера, а дом. Просто пустой дом на пригородной улочке. Иди дальше и лови шум дождя. Будут тебе и двери, и окна. Лоис засунула подальше сомнения и пошла сквозь арки.

Шестая квадратная комната. А вот и седьмая. Лоис уперлась в тупик. Отсюда было только два выхода: арка, в которую она вошла, и узкая лестничка вниз. Лоис подошла поближе. Представила, как мечется за занавеской отец, и передала ему:

– Нашла лестницу. Не знаю куда.

– Думаю, тебе надо возвращаться, – прошелестел Рой. – Тут снаружи что-то происходит.

– Не дергайся, папа! Все отлично.

– Лоис, ты будешь слушать? Над домом через дорогу кружила галка, а теперь она здесь, на подоконнике. Уставилась на меня через стекло и не улетает. Та книга, Лоис. Любимица Спинозы? Пожалуйста, возвращайся, Лоис. Пора домо…

Два щелчка кнопкой вызова, Рой заглох, а Лоис уж одолела половину лестницы.

Зачем возвращаться, когда зашла так далеко? Потому что он волнуется? Из-за какой-то дурацкой детской книжки?

Спуск покончил с монотонностью кирпичных стен и бесконечных арок. Лоис задержалась на нижней ступеньке. Тупой сухой холодок комнат уступил место сырому зябкому холоду. Кожа покрылась мурашками. Этот влажный воздух был ей знаком – каменная, промозглая сырость пещер. Лоис сделала шаг с лестницы. Изо рта вырывался призрачный пар.

Подводная зелень очков ночного видения открыла ей узкую камеру. Стены вымощены плитами песчаника – они накладывались друг на друга, как на чешуйчатом доспехе. Вдали камера сужалась. Пол – толстые каменные плиты, как наверху. Лоис подняла взгляд к сводчатому потолку и вдохнула запах: сырой, холодный, землистый, как от скалы под дождем.

Она вступила в каменную глотку камеры. Пальцы скользили по грубым холодным плитам, на коже оставалась влага. Песчаниковые плитки похрустывали, постукивали, отзываясь ее осторожным шагам. С продвижением по проходу картина в очках заплясала. Сквозь сумрак прорывались белые искорки. Значит, впереди свет.

Лоис сдвинула на лоб очки. Кулаками протерла глаза. Зеленые пятна под веками разбежались вспышками света. Новый свет, цветной. Прозрачной, электрической голубизны.

Он набегал рябью на песчаниковые стены, будто отблесками воды в бассейне. В конце прохода разрасталось нездешнее сияние и в нем мерещились нездешние образы. С бьющимся сердцем, выдыхая облачка холодного пара, Лоис шагнула к свету.

В каменном полу светился круг воды – гладкая поверхность неоновой голубизны, края ровные, гладкие. Вокруг пруда поднимались стоячие камни.

Четыре столба, истончающиеся к потолку, – каждый как коготь, каждый своего роста. Лоис обомлела, засмотревшись. Словно спускалась в погреб, а попала в подземный оазис.

Она, ступая по камням, подошла и заглянула в пруд. Ни капели, ни плеска воды – тихая, плоская как стекло поверхность. В ней ничего не отражалось, и глубины было не угадать. И тепла она не давала. Вода голубая, как на южном коралловом рифе, но этот цвет – обман. От воды несло кусачим морозом, стянувшим тело гусиной кожей.

Лоис попятилась от воды, повернулась к камню. Этот каменный столб почти цеплял потолок камеры – самый высокий из четырех.

Она провела по камню ладонью, пальцы нащупали выемки и бороздки. Отсветы пруда рисовали на камне картины. Безумные, врезанные в камень знаки.

Лоис запустила руку под ветровку, вытащила телефон, включила фонарик. Белый луч лизнул камень. Ярче проступил глубоко врезанный в камень примитивный рисунок.

Силуэт голого дерева с раскинутыми как руки ветвями. У подножия разбросаны человечки из палочек, каждое тело переломлено надвое. Из зияющего в стволе рта свисает недоеденное тело. Дерево пожирало фигурки, упивалось людским вином.

Ее холодное дыхание затуманило камень. Луч фонаря лизал столб. Первая картина потянула за собой другую – рисунок из детской книжки. Примотанная к стволу Мэри Спиноза, отданная лесу за то, что поднимала мертвецов.

Лоис ахнула, уловив связь. Ее дыхание, шипя, обвивало стоячие камни. Опустив фонарь, она взглянула на часы телефона. На экране мигало 3:09.

Отдаленный деревянный перестук, змейки ряби на воде. Вода оживала, морщилась, вздымалась. Неоновые волны лизнули края, затемнив плиты пола. В глубине пруда шевелилась тьма. Всплывающие тени леденили ей сердце.

В этой камере она на виду, бежать поздно. Лоис отскочила. Эхом разносился, усиливался перестук ветвей. Тени росли. Ее смяла паника. Лоис отгородилась каменным столбом, встала лицом к стене. Она вжималась в камень, изо рта вырвался белый туман.

Она не увидела круглой черной головы, медленно поднимавшейся над водой.

Не увидела вырастающего мачтой тела.

Не увидела его черт, стекающих, как свежая краска под дождем.

Она видела, как удлиняется отброшенная на стену тень. Рука взметнулась ко рту, зажала, задержала дыхание. То, что восстало из пруда, двинулось через камеру. Оно не оборачивалось. Оно ее не видело. Не ощущало ее присутствия.

Приникнув к каменному столбу, сдерживая дрожь, Лоис думала об одном: молчать! Тень на стенах усыхала, утягивалась из камеры. Вышла в самое время, чтобы дотянуться до разросшегося на могиле леса.

Лоис ушла в себя, затаилась в собственном мозгу. Стоило вообразить себя дома, ее волной прибоя накрыла паника. Она здесь заблудилась. Совсем заблудилась. Заперта в тупике. Этот дом ее проглотил! Пятнавшая стены тень скрылась с глаз. Лоис опустила зажимавшую рот ладонь и медленно отлепилась от камня.

Она повернулась к беззвучно плескавшемуся пруду. С каждым щелчком, стуком барабанящих ветвей в нее глубже проникал озноб. А если выйдет еще один? Если их больше? Мысли свивались, тянулись сквозь бесконечные арки, бесконечные комнаты, бесконечные переходы бесконечного лабиринта, где все стороны одинаковы. Холод, перестук, жесткое голубое сияние, сырой запах камня – эта камера забивала все органы чувств, обжираясь ее паникой.

Соберись. Соберись! Она никогда не паниковала в пещерах. Выход есть всегда. Всегда…

Лоис рывком надвинула очки. Камера осветилась зеленью. Она повернулась к выходу. Тени медленно утекали на лестницу.

Передняя дверь. Черная входная дверь. Это, чем бы оно ни было, знает, где выход. Оно ее не увидело, не учуяло. Холод усиливался. Этот холод ее достанет. Посмеет ли она пойти следом? Посмеет?

Лоис зажала в кулак отвагу. Боязливо отмеряя шаги – каждый как по канату, – она прокралась через узкую камеру вслед за ускользающей тенью. По песчаниковым стенам бежала рябь. Голубое сияние пруда отдалилось.

Шагнув к лестнице, Лоис подавилась собственным сердцем. Она увидела, как наползает на ступени далекая тень.

Ее нога ступила на холодный камень. Еще шаг. Дыхание туманило воздух. Лоис поднималась по узкой лестнице под перестук ветвей.

На верхней ступени она задержалась, опустила глаза к полу. Тень растеклась маслом, впиталась в половицы. Впереди шествовала, уходя за темные арочные проемы, фигура. В сухом тусклом холодке комнат ее туманное дыхание поредело. Лоис подкралась к арке. Шаг, еще один шаг к дому…

Тень слилась с отбрасывающей ее фигурой. Фигура вступила в следующую квадратную комнату. Не видит. Не слышит. Не чует. С медлительностью морских глубин, раскачивая маятниками рук, она вступила под темную арку. Лоис уже не сомневалась, что она направляется к черной входной двери.

Через квадратные комнаты, сквозь темные арки, держась на десять шагов позади, Лоис превратилась в тень той тени, что пятнала ее сновидения. Соразмеряя шаги с ее мертвенным шагом, с сердцем, барабанящим удар в удар под деревянный перестук. Приблизилась дробь дождя. Приближалось спасение.

Фигура помедлила под аркой. Лоис на шаг отступила назад. Фигура задержалась в голой кирпичной комнате, обтекая жидким туманом. Перестук дерева усиливался, нарастал. Торопил. Звал…

А вот она свернула, скрылась слева. Лоис проводила глазами уходящую тень. Сквозь щелчки и постукивания пробился дождь. Лоис кралась по каменным половицам. Заглянула под арку.

Узкий коридор. Удаляющаяся фигура. И, наконец, черная дверь.

Увиденное будто озарилось солнцем – вспыхнувшей в сердце надеждой. Лоис слышала дробь дождя, хруст гравия на дорожке, видела медовое сияние окна спальни, чувствовала тепло отцовских объятий. Фигура задержалась у двери. Медленно шагнула вперед. Сейчас дверь отворится. В нее ворвется ветер. Луч света, поцелуй дождя…

То облачком пара просочилось за дверь.

Лоис уставилась в узкий проем коридора. Поняла. Никто не видел, чтобы открывалась эта входная дверь. «Погоди, – соображала она. – Оно снаружи. Выжди две минуты и открой дверь. Немножко переждать – и свобода. Всего две минуты. Жди».

Перестук, щелчки, треск дерева набирали силу. Несмолкающий барабанный бой наполнял коридор, колотился в голове. Перед глазами вставали образы. Пруд. Бум. Тень. Бум. Камень. Бум. Лес. Бум. Рот. Бум. Лес. Бум. Питье. Бум-бум. Вино. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Еда. Бум-бум. Еда. Бум-бум. Еда…

Барабанный бой разгонял лихорадку по жилам. Больше ей было не вытерпеть. Лоис метнулась по узкому коридору к черной входной двери. Порыв ветра! Поцелуй дождя! Свет в окне спальни! Она добежала, зашарила – искала дверную ручку.

Нет ее.

Лоис отчаянно шарила по двери, по косяку.

Ни ручки, ни замка. Ни почтового ящика, чтобы в него крикнуть. Стук дерева делался громче. Этот проем – не проем. И дверь – не дверь. С виду дерево, а под рукой камень. Еще одна стена лабиринта.

Лоис схватилась за рацию.

– Пап…

– Лоис, слава богу! Ты где? Что там сту…

– Дверь. Там кирпич, один убогий кирпич, мне не…

– Спокойнее, Лоис, я здесь, я здесь. Что за кирпич?

– Это не дверь, один убогий кирпич. Я хочу домой, папа. Я хочу до…

– Окно? – перебил Рой. – Окно, в которое ты влезла?

– Здесь столько комнат, все одинаковые, вода, и камень, и это чертово дерево и стук деревянный, мне холодно, я боюсь и… я в западне. – Лоис всхлипнула. – Помоги, пап.

– Иду, Лоис, иду. Я уже у двери. Она ни на дюйм не открывается. Не хочу тебя пугать, Лоис, но сейчас 3:23. Помнишь наш журнал? Вдруг на подходе еще один? Отойди от двери, Лоис. Ищи окно. Пожалуйста, Лоис, найди окно.

Лоис сбила на лоб запотевшие от слез ночные очки. Полная темнота. Непроглядная. Коридор вдруг залил недобрый холод. Ослепшая, трясущаяся в темноте Лоис одернула рукав, вытерла слезы и протерла очки. Голос отца, ее утешение, стал тверже, предупреждая:

Еще один… отойди от двери… Окно… окно. Ищи окно…

Лоис надвинула очки. Конский хвост запутался в ремешках. Она отвернулась от двери. Кожу на голове щипало. Темнота осветилась зеленью.

В голове бились грозные удары дерева по дереву. Е-да. Бум-бум. Е-да. Бум-бум. Враждебный холод расползался вверх по стенам, въедался в кожу. В глотке узкого коридора сквозь залитую слезами зелень проступила в тумане фигура.

Она заполнила собой коридор. Черные руки раскачивались в такт ударам и щелчкам. В такт движению маятника переступали ноги. Она вырастала корабельной мачтой, медленно наступала. Под неоформившимися, еще мертвыми глазами раскрылся зияющий рот.

Лоис с воплем вцепилась в дверь. Все мысли расплавил страх. Она колотила, лупила по кирпичам. Враждебный холод приблизился.

Словно ледяной ветер ударил ей в спину. Она развернулась лицом к занесенной руке и вскрикнула, когда рука опустилась.

У Лоис больше не было времени.

Рой хромал по дорожке, когда сквозь помехи в наушнике прорезался крик. Спеша к дочери, он неуклюже скатился по лестнице и приземлился с жестким хрустом. Столик в прихожей принял его на себя и врезался в бедро. Теперь он ковылял под дождем, ступая ободранной как картофелина ногой, и почти ничего не видел за бурей. Очки его валялись на полу прихожей, разбитые и раздавленные.

Крик дочери обжег ему ухо. Сердце загорелось. Рой расплескивал лужи, спеша к исхлестанному дождем дому. Он успел оглянуться на Силвервид. В глазах все дрожало от ветра. Перед ним выросла шествующая к лесу фигура.

Рой вслепую потянулся сквозь дождь. Оно ее забрало? Унесло? Фигура усыхала у него в глазах, как клякса под промокашкой. Ему почудилось, что она вытягивается, уплотняется. Кажется или там двое, не один? Что-то несет. Оно что-то уносит. Что-то волочит. Лоис.

«Моя единственная… Единственная…»

Рой, хромая, разбрызгивал лужи на Силвервид, звал сквозь бурю. При каждом шаге оползала кожурой разодранная кожа, нога плакала кровью. Ничего не замечая, шествовала впереди туманная мачта, медлительная, как морские глубины. Он снова позвал сквозь колющие шипами струи дождя. Буря перемолола его слова. Старый Рой Баркер догонял.

На шаг ближе. На два шага ближе. Уже можно достать рукой.

Сквозь бой дождя он выкрикнул:

– Отдай ее!

Всей яростью, всей любовью убеждая уносящую дочь фигуру, Рой выставил перед собой раскрытые ладони и ткнулся ему в спину.

Трясущиеся руки прошли насквозь. Он поскользнулся, споткнулся, выправился, лишившись голоса от жестокой боли. Он отдернул обожженные руки. Липкий, черный, холодный туман пожирал его пальцы. Он прокрадывался выше – на ладони, на запястья, испытывал, пробовал на вкус, овладевал. Рой, по плечи в черной жиже, бешено корчился под ливнем. А оно наконец обернулось.

Не было там Лоис. Не было любви. Переливающаяся, не оформившаяся до конца голова обратилась к Рою с холодным безразличием. Копья дождя пробивали ее насквозь, белые стрелы растекались дымом. Фигура ответила на отдаленный зов, требующий пищи. Протянув руки, она обвила Роя.

Поскользнувшегося на склизком, как медуза, асфальте Роя смяло в этой хватке. Дергаясь, извиваясь, он только погружался все глубже. Кожа – там, где еще не сползла – пошла трещинами. В них пробивался леденящий туман. Рой сочился, утекал, будто впитываясь в солому. Черную фигуру медленно наполняло клубящееся кроваво-красное облако.

Кости обмылками выскользнули из суставов. Обтаяли, вспенились мышцы. Обмороженная плоть растекалась соком. Пока тень кормилась, к ней приблизилась другая, вышедшая из дальней калитки. Маленькое мягкое тельце свешивалось с ее рук.

Глаза Роя увидели кипящую его кровью голову. Уши обвисли свечными натеками, скулы вмялись в зыбучий песок кожи. Нос подтаявшим маслом стек вниз. Рой смотрел, как всплывает в багровом зеркале похищенный у него облик. Глаза расплывались, размывались пятнами краски. Ослепленный виной, любовью, страхом и потерей Рой звал Лоис.

Рот исчез, не успев крикнуть.

Они один за другим втянулись в гущу леса, каждый с телом на руках. То, что осталось от смятых голов, свешивалось мокрыми тряпками. В сосудах кипела красная пища – людское вино.

Они шествовали под бой деревянного барабана, следуя зову тропы. Напялив на себя лица принесенных тел, фигуры вышли на лесную прогалину и вступили в ощетинившийся шипами тоннель.

Их шествие замедлилось и остановилось у подножия терновой башни. Мрачная крепость раскачивала ветвями, щелкала, выбивала манящий призыв. С древесного пня смотрела, блестя серебряными глазами, галка.

Жалобно заскрипело, затрещало дерево. В стволе открылась щель рта – зарубка от топора дровосека. Фигуры в последний раз повернулись, краденые лица взглянули друг на друга: маска мужчины, маска женщины.

Отец и дочь воссоединились, выстояв бурю.

А фигуры уже изливались, втягивались в разинутый рот, в черную дыру, пожирающую звезды, – ручейки крови кипели, затекая в разверстую пасть. Темный ствол вздрагивал от жадных глотков. В земле извивались бугристые корни. Фигуры, иссякнув, как опорожненные сосуды, паром растворились в ночи.

В глубине темного леса Силвервид-роуд сквозь бурю пробился древний голос. Булькающее карканье: «Людское вино» – слилось с плеском дождя.

И все, что было любимо, пропало.