Каждое воскресенье с 10 вечера до 6 утра Ванслоу Ли был лисом. Проклятие связывало по рукам и ногам, его нельзя было отменить и от него не давалось передышки.

Под бдительным глазом растущей луны голубой «мини» свернул на Силвервид-роуд и остановился на подъездной дорожке к номеру 30. Мотор закашлял и встал. Отработавший смену в Мидуэйской больнице и еще не снявший халата санитар Ванслоу Ли с усилием поднялся с сиденья.

Из невероятно тесного пространства показалась невероятно большая фигура. Шестнадцать стоунов веса, шесть футов пять дюймов роста, впечатляющий Ванслоу выглядел старше своих двадцати восьми. Он медленно захрустел по гравийной дорожке – тяжелые шаги выдавали проникшую до костей усталость, и выглядел он не вполне пробудившимся от спячки медведем. Глаза панды – с синяками от недосыпа, на огромном куполе головы ни волосинки; ни бровей, ни ресниц, Ванслоу был лыс как медуза, стресс убил все его фолликулы.

Ванслоу отпер исцарапанную входную дверь и пересек порог в нищету. Было время, когда в доме номер 30 царила уютная, пахнущая прачечной чистота, в нем обитали свет, жизнь и надежда. Теперь в пустых комнатах стоял удушливый запах лисьего меха, мочи и отбеливателя – Ванслоу давно перестал его замечать.

Протопав по облезлому коридору, он направился в кухню в глубине дома. Сдвинул защелку запертого холодильника, сунул в духовку десять куриных бедрышек и удалился в гостиную ждать, пока приготовится воскресный ужин.

Гостиная, как и другие комнаты дома номер 30, была обставлена скудно, без заботы об удобствах: всей мебели – телевизор, ходики и одинокое черное кресло, в которое и плюхнулся Ванслоу. Столы, стулья, диваны, шкафчики – все было изгрызено в труху его одичалой лисьей ипостасью. Перескакивая с канала на канал, Ванслоу не переставал наблюдать за ходом стрелки на стенных часах. От каждого «тик-так» у него костенели пальцы и ногти все глубже впивались в кресло. Стрелка переползла восьмерку. До Великого Превращения меньше двух часов.

Весь день он летал по больнице, перемещая пациентов из восточного в западное крыло. Поднимал увечных с каталки на кровать, успокаивал больных молчаливой улыбкой и отвозил умерших в морг. И собранность, и сочувствие давались ему большим трудом: в душе Ванслоу бушевала буря. Он цеплялся за работу как за спасательный плотик, напоминая себе, что значит быть человеком и быть добрым, но сегодня он как никогда остро ощущал терзавшие сердце когти. Потому что сегодня наступала годовщина – из тех, которые не празднуют.

День в день три года минули с первого превращения; 150 воскресений, отбытых заложником лисьей ипостаси. Под вопли телевизора Ванслоу ушел в себя, перенесся в ту роковую ночь.

Весь день наползали темные тучи, обещавшие разразиться грозой. Ванслоу не замечал небес за звонким пением сердца. В те выходные он собирался сделать предложение Шери, его любимой, жившей у моря. Задержавшись на смене, по дороге из Даймчерч он решил срезать дорогу по темному проселку, и тут гроза исполнила обещание. Когда дождь камешками застучал по ветровому стеклу, его «мини» свернул в аллею. От живой изгороди метнулась тень, в свете фар застыл рыжий призрак. Сквозь копья дождя сверкнули янтарные глаза.

Толчок, машина дернулась, заскрипела тормозами. На дороге подергивалась рыжая мохнатая тряпка. Баюкая тело под пронизывающим дождем, Ванслоу бережно перенес лисицу в придорожную канаву – сердце зверька замирало, но еще билось, билось. В шоке, мучимый угрызениями совести, он взял монтировку, чтобы избавить лису от страданий. Он ласково поглаживал умирающее животное, готовя дрожащую руку к удару, и вдруг дернулся от пронзительной боли. Лис отомстил ему напоследок, прокусив ласковую руку.

Вспомнив внезапную боль, Ванслоу дернулся в своем одиноком кресле. С грозового неба ударила молния. Белая вспышка превратила ночь в день. Одновременно с впившимися в ладонь клыками молния ударила в диск колеса и прожгла ему кости. Жестокий разряд раскалил кожу, невидимые когти драли позвоночник…

Там, в канаве, смешались их души, лисья жизнь перешла в него. С той роковой ночи каждое воскресенье в нем пробуждался беспокойный дух.

Стряхнув с себя воспоминания, Ванслоу взглянул на тикающие ходики и с усталым вздохом встал с кресла, чтобы приготовить дом к Великому Превращению.

В кухне он обернул пузырчатой пленкой обглоданные ножки стола, расстелил по полу синий брезент: дорожку для разбега к кухонному столу. Дважды проверив, заперт ли холодильник, Ванслоу отворил кухонное окно – открыл выход своей лисьей ипостаси.

Доев курятину, он сбросил объедки в мусорное ведро, плотно закрыв крышкой, и выложил телефон на кухонный стол. Стал листать фотографии, свои и Шери – с каждым фото, с каждым воспоминанием поцелуя ощущая, как мучительно разбивается сердце. Шери, заподозрив измену за его ежевоскресными исчезновениями, устав от безнадежных оправданий, почтой вернула ему кольцо. За три года беспомощный узник, не ведающий, чем занимается по ночам его лисья ипостась, отдал зверю все: волосы, будущее, мечты о семье. Ванслоу не смел открыть рта из страха, что из него вырвется лисье тявканье. Все, что он любил, пропало.

Без пяти десять пискнули его наручные часы. Ванслоу потопал наверх, в спальню. Задернув занавески и приглушив свет, он разделся в полутьме и запер одежду в шкаф. Встав на пропитавшееся потом полотенце, он обернулся лицом к своему обнаженному отражению. Зеркальная стена тянулась по всей длине комнаты, из угла в угол, от пола до потолка. Зеркало удваивало величину спальни. В нем Ванслоу предстояло увидеть Великое Превращение.

Бочкообразная грудь его тяжело вздымалась от дыхания, потому что по рукам уже побежали мурашки, предвещавшие урочный час.

Часы пробили десять. Ванслоу подобрался. И началось Великое Превращение.

Он смотрел, как пальцы втягиваются в сжимающиеся ладони. Суставы сворачивались вянущими лепестками. Хрустели кости. Хрустели мышцы. Ногти один за другим откидывались крышечками «Тик-така», отращивая заостренные когти. Превращение дошло и до пальцев ног, стянувшихся в мягкие лапы. Желтые коготки скрежетнули по зеркалу, затрещав зернышками попкорна.

Подобрался живот, и он грохнулся на пол, прогнав по всей спальне ударную волну. Выгнув дугой спину, пригнув голову, стоящий на четвереньках Ванслоу дрожал и ежился. Кожа сдувалась проколотым шариком, стягивалась складками и морщинами.

Прежде чем вытянуть лицо в заостренную морду, Великое Превращение поиграло с его чертами. Уши свернулись острыми раковинами, развернулись и превратились в сосновые шишки, толстые губы стянулись в темные лакричные трубочки, захрустев, будто в ступке под пестом, раскрошились и заострились моляры. Голова превратилась в блестящую розовую тарелку, поддерживающую лисью морду.

В этот момент – неизменно в этот момент – он оборачивался к зеркалу, чтобы увидеть свое отражение – лысую, влажную, как бы освежеванную и недоваренную розовую собаку. Краски вытекли из глаз Ванслоу, переключившихся на черно-белую картину лисьего зрения.

А вот и мех. Великое Превращение как нарочно приберегало сладчайшую муку напоследок. По щелчку внутреннего спускового крючка острия рыжих щетинок проткнули кожу тысячами раскаленных игл. Все тело от головы до хвоста горячо зудело. Зеркальная стена задрожала от пронзительного воя.

А потом все погасло.

Склонив голову набок, вывалив язык, лис Ванслоу спрыгнул с полотенца, чтобы полюбоваться собой в зеркале. Великолепием сияющей рыжей шкуры. Пышной кистью хвоста, лапками в черных носочках, длинными, жесткими ушками в форме сосновых шишек. И последним следом человеческой сущности, напоминанием об их общей душе – парой голубых глаз, острых, хитрых, сверкающих подобно сапфирам. Лис Ванслоу лизнул свое прекрасное отражение, замутив зеркало лисьей слюной.

Взмахнув хвостом, он переступил лапами, развернулся и зарысил вниз по лестнице. Ведомый поющим в кухне запахом, Лис Ванслоу кинулся к холодильнику, упиваясь ароматом куриных крылышек. Мольбы желудка заставляли его поддевать дверцу лапой, проклиная двуногого скупердяя. Оставив на холодильнике несколько мстительных царапин, он взялся метить свои владения. Задрав лапу, обдал мочой обернутые пленкой ножки стола – струйка музыкально пощелкивала по пузырькам. Лис Ванслоу поднял глаза к кухонному окну. Стонущий голод выбросил его в ободранный коридор, чтобы оттуда разбежаться.

Напружинив лапы, с мыслями, полными бесчинств, он промчался по полоске синего брезента, вскочил на кухонный стол и выпрыгнул в окно. Лис Ванслоу, владыка Силвервид-роуд, рысцой умчался в ночь.

В бледном сиянии растущей луны лис Ванслоу бесшумно обходил дозором ряды псевдотюдоровских домиков – огромных темных замков, в которые запирали себя людские туши. Соперницы он пока не слышал и не чуял.

Прежде он был хозяином ночи. Потом, полгода назад, появилась она. Лис Ванслоу обходил передвижные бачки, мечтая о кроющихся в них объедках, когда в ноздри ему ударил новый свирепый запах. Когда он опомнился, она, выскочив из кустов и опрокинув его на спину, уже впилась зубами в глотку. У него была лишь одна ночь в неделю, чтобы отстаивать свои владения, и соперница-ведьма воцарилась в них, лишив его силвервидской короны.

Еженедельные схватки за территорию с тех пор не прекращались, и ни одной он не выиграл. Как завидовал Ванслоу-лис Ванслоу-человеку! Человек не дерется за объедки. Человек не дрожит под зимними дождями. Человек не обходится ужином из хлюпающих слизняков. Человек блаженствует себе в тепле, пожирая горы курятины… Наперекор шрамам и унижениям лисья гордость упорно толкала его в бой. В царстве лиса Ванслоу определенно не было места царице.

Перескакивая из садика в садик, лис Ванслоу распознавал гудящую по его владениям беспокойную энергию. Туша, запершаяся в замке номер 4, украла солнце: занавески там светились огнями. Дальше, из номера 15, изливались огненным барабанным боем грозовые тучи. А через дорогу гараж номера 16 источал деятельную ярость.

Лис Ванслоу затаился в кустах, навострив уши на несмолкающий перестук. Его голубые глаза сощурились на квадратик окна. За окошком металась розовая туша в окружении роя металлических ос. Растревоженный прожигавшей стены злобой лис Ванслоу метнулся прочь. Неприветливо встречало его в эту ночь его королевство.

Быть может, виной тому были цветы. В ночь скрежещущего металла он вволю полакал крови с асфальта. Теперь под мигающим фонарем глупые туши навалили цветов, оставили их умирать в пластиковых обертках. Он, привлеченный запахом тухлого мяса, в прошлое воскресенье попробовал на зуб вонючие орхидеи – и испуганно отскочил. Из их желтых глоток хлынули мухи, цветы гневно визжали.

Споря с собой, не навестить ли снова цветы, подергивая носом на усиливающийся запах – темный и соблазнительный, знакомый и чужой, застилающий холодную ночь, – лис Ванслоу двинулся на аромат к тупиковому концу проезда. И остановился перед оградой у входа в лес. Запах здесь усилился.

Лес лежал за рубежом его владений. Того, что таилась в нем, лис остерегался. Изогнутая подковой тропа через лес топорщилась злыми шипами терновника, из них выливались проворные тени. У него не было ни повода, ни желания вступать туда. Однако темный, сочный и восхитительный запах так манил…

Лис Ванслоу поднырнул под ограду, металл запел под мазнувшим по железной трубке хвостом. В поисках источника запаха он шустро двинулся по тропинке. Кроны смыкались над головой, заслоняя лунный свет. Там, где темная тропа загибалась подковой, осторожная лапа коснулась травы. Запах тянулся от асфальта в темную глубину леса.

Шлепая по лужам и перепрыгивая упавшие стволы, лис Ванслоу чувствовал за собой погоню.

Изливавшиеся из стены деревьев за спиной тени повторяли каждое его движение. Останавливались, когда останавливался он. Вместе с ним ускоряли бег. Эта погоня стала доставлять ему удовольствие: тени представлялись не только охотниками, но и восхищенными зрителями.

Он выпрыгнул из леса на прогалину, понюхал воздух. След запаха уводил в глотку зиявшего среди бурелома тоннеля. Пригнув голову, лис Ванслоу юркнул в проем. Продравшись сквозь царапучие ветви и сучья, он вынырнул на другой стороне. К его носу прилип мокрый листок. Здесь запах объявлял о себе в полную силу. Сдув с носа листок, лис облизнулся, предвкушая пиршество. Перед ним башней поднимался могучий терн.

С древесного пня на него смотрела галка. В темноте блестели ее серебряные глаза. Лис Ванслоу ответил таким же взглядом, задумался, какова на вкус эта черная курица, потом устремил взгляд на перегородившую его тропу угрюмую крепость. Следовавшие за ним по пятам тени собрались за его спиной, окружив лиса вместе с терном. Что-то мощно развернулось в ночной тишине.

Лис Ванслоу склонил голову набок, вслушиваясь в щелчки разворачивающегося дерева. Привязанный к земле темным стволом, могучий терн встряхнулся и ожил. Просыпаясь, потянулись две громадных руки. Потрескивая, согнулись черные остроконечные пальцы. В стволе насечкой от топора дровосека раскрылся рот. Дух дерева заговорил шершавым, древним, скрипучим контральто.

– Так ты меня нашел.

Лис Ванслоу искал, что бы ответить. Он еще ни разу не говорил с деревьями.

– Кого это «меня», могу я узнать?

– Я – Спиноза, – проскрипел терн, – Мать леса.

– А я, – не желая ни в чем уступать, ответил лис Ванслоу, – принц Силвервид-роуд.

Галка насмешливо захлопала крыльями. Издевательски расхохотался терн. Терн был известен лису – дерево хранилось в древней памяти лисицы вместе с другими знамениями природы. Его руки грозили жестокими шипами, сдиравшими кожу и оставлявшими воспаленные раны, плачущие желтыми слезами.

Лис Ванслоу переждал смех. Так ли говорят с князем?

– Не след тебе забывать, – сказал лис Ванслоу, – что ты находишься в присутствии особы королевских кровей.

Спиноза со скрипом склонилась перед ним. Не искушенный в сарказме лис Ванслоу кивнул, возгордившись пуще прежнего. Вытянув шею, он понюхал воздух.

– Чем здесь пахнет, старая коряга?

– Удивлюсь, что премудрому князю есть нужда спрашивать. Это запах смерти.

Лис Ванслоу облизнул губы. Так и есть – запах смерти. Сочнее и слаще прежнего и втрое соблазнительней.

– Это мой запах, – проскрипела Спиноза, – потому что я умираю.

Услышав это признание, лис Ванслоу расслабился. Обернув лапы хвостом, он уселся напротив дерева. Его лисьи уши слышали, как по-змеиному извиваются в земле корни Спинозы.

– Тысячу лет я правила этим лесом, храня дух священного места. – Спиноза взмахнула скрипучими ветвями, указав ими на круг теней. – Но с каждой ночью я слабею. Когда умру я, за мной уйдет лес. Всё умрет, если я, Спиноза, не получу пищи.

Лис Ванслоу равнодушно встряхнулся. Он – принц Силвервид. Лес – не его забота. Если бы не этот запах, он бы сейчас рыскал в поисках объедков. А запах привел его не на пир, а к мерзкому, скрипучему умирающему дереву, дерзнувшему насмехаться над его царственным достоинством. Лисий хвост раздраженно застучал по лесной подстилке.

– У тебя голубые глаза, – заговорила Спиноза. – Ты не находишь, что для лисицы это весьма необычно?

– Не более, чем говорящее дерево.

Галка встопорщила перья от лисьей дерзости и сверкнула серебряными глазами на свою госпожу.

– Я чую в тебе человека, лисий принц, – обронила Спиноза. – Как должно быть больно застрять между двумя мирами, быть не человеком и не зверем. А если я исполню твое желание быть человеком? Вообрази: тепло, никогда не иссякающая пища…

– Так исполни! – с вызовом бросил лис Ванслоу.

– Принеси людского вина, – проскрипела Спиноза. – Увлажни им мои жаждущие корни, и я исполню твое желание.

Тени завертелись колесом. Лису Ванслоу в их вращении виделся выход в новую жизнь. Не будет больше сражений со смертным врагом. Не придется мерзнуть под зимними дождями. Не придется глотать скользких слизняков на ужин. Не придется молчать в клетке человеческого тела, по семь дней дожидаясь отпуска. Остро сощурив хитрые голубые глазки, он решился испытать Спинозу.

– Докажи, трухлявый пень.

Спиноза развернула когти деревянной руки. В ее ладони лежала багровая ягода. Лис Ванслоу облизнулся.

– Съешь ее, и я тебе покажу.

Подгоняемый мольбами пустого желудка, лис Ванслоу приблизился к колючей ладони. Ухватив ягоду, он поспешно отскочил. Ладонь захлопнулась медвежьим капканом. Лис Ванслоу жевал и глотал, упиваясь багровым соком. Плод Спинозы тяжело лег в желудок, клеем облепив нутро. Ягода взбурлила самым темным на свете шербетом, выпрыснула брызги сока.

Убедившись, что ее подношение принято, Спиноза принялась ткать. Ее остроконечные пальцы усердно пощелкивали, складывая из переплетения шипов куклу в виде маленькой деревянной лисицы. Похлопав куколку по передней лапке, дерево медленно запело. Из деревянных губ изливались постукивания, плеск и треск. Тени застыли. Темный лес осветился – в воздухе заплясал белый шар пыльцы.

Он упал наземь слепящей вспышкой, запорошив лису передние лапы. Лис Ванслоу поднял ногу, округлил голубые глаза и взвизгнул в лисьем восторге.

Рука. Рука! Его тонкая черная лапа – человеческая ладонь. Сильная, розовая, широкая, умелая. Лис Ванслоу, не умея скрыть радости, пошевелил пальцами.

– Она твоя до следующей полной луны, – проскрипела Спиноза. – В съеденной тобой ягоде кроется видение для твоего слуги-человека. Он придет ко мне в свое время. Людское вино, лисий князь. Напитай меня, и проклятие спадет.

Рот на стволе Спинозы закрылся. Барабанный бой сотрясал лес, пока подбирались, смыкались ее ветви. Спиноза снова погрузилась в дремоту. Галка снялась с пня и полетела по тропе назад, к королевству на Силвервид-роуд.

Разум, полный бесчинств, ни мгновенья не тратил даром. Сады содрогались от его восторженных проказ, разрывались от лисьего хохота, когда лис Ванслоу играл со своим новым розовым даром. С лязгом валились грабли и лопаты. Затем мусорные бачки. О, сладость мусорных бачков!..

Пластмассовые крышки, недавно такие неподатливые, слетали от одного движения руки. Наконец ему открылись сокровища. Дорожка за дорожкой, бачок за бачком, лис Ванслоу мародерствовал, жрал… С лопающимся от сытости животом, взвившись в воздух, он взлетел на последний бачок. На зубах захрустела пригоршня рыбьих костей. Лис Ванслоу напрягся, учуяв в воздухе манящий запах соперницы. Он спрыгнул с бачка.

Она стояла на дорожке к номеру 8, вытянувшись атакующей стрелой. Между влажными клыками прорвалось ворчание лисьей угрозы. Лис Ванслоу показал ей свою руку и сжал ее в кулак. Ведьма замерла, уже не рыча, а поскуливая перед представшим ей невиданным чудищем.

Лис Ванслоу подобрал с земли консервную банку, прицелился и метнул. Лиса, взмахнув хвостом, развернулась и пустилась наутек, взвизгнув, когда жестянка ударила ее по уху.

Победа! Купаясь в торжестве, с набитым животом лис Ванслоу свернулся на крыше излюбленного сарая. Он изогнулся, любуясь своей великолепной рукой и чуя вкус будущей человеческой жизни. В глубине его живота затаилась ягода, готовая выпустить на волю видение. Безмозглая туша, в которой он обитал, скоро исполнит договор со Спинозой, затопит дерево людским вином.

Только прежде, подумалось ему, надо вздремнуть.

В 5:50 его разбудил зов зеркала. Лис Ванслоу метнулся через сад и запрыгнул в кухонное окно. Оставив на ковре грязные отпечатки лап, он взбежал по лестнице в спальню.

Лис Ванслоу уселся перед зеркалом, на прощанье помахав себе прекрасной новой рукой. Часы пробили шесть.

Шерсть втянулась, лапы усохли. Лис надувался розовым воздушным шариком, все члены тела поскрипывали, расширяясь.

Выгнув спину подобно всплывающему киту, Лис Ванслоу тяжело поднялся с пола. И встряхнулся перед зеркальной стеной, приветствуя свой человеческий облик. Улыбка облегчения сбежала с его лица.

Рука, там, где должна была начинаться кисть, переходила в черную лисью лапку.

Оскалившись, Ванслоу встряхнул рукой, будто стряхивая каплю чернил с пера. Может, кровь застоялась? Он твердо вытянул руку, взглянул в зеркало. Меховая варежка осталась на прежнем месте. Ванслоу, отвернувшись от зеркала, всмотрелся в грязные следы лап. Грязные кружочки, набегая в ритме на четыре счета, поразили его ужасом.

Лапа. Лапа. Лапа. Рука. Лапа. Лапа. Лапа. Рука.

Ванслоу уставился на вздрагивающую лапу. В животе словно спасательный плотик перевернулся. Безумный, дикий вопль вырвался из глубины души, обдирая мягкую влажную плоть глотки. Казалось, его стошнило когтями.

Лезвие топорика блеснуло под трубчатым кухонным светильником, маня сиянием разлуки. Затянув зубами самодельный турникет, поставив в раковину бутылку спирта для протирки, Ванслоу рассматривал лапу на разделочной доске, как хирург рассматривает гангренозную конечность. В глубине желудка нерастворяющейся пилюлей засел тугой комочек.

Ванслоу еще не поспал и не поел. Весь день понедельника он провел в кресле в глухом отчаянии. В руке, разогретое жаром отчаяния, поблескивало обручальное кольцо Шери. Ванслоу пытался укрыться в воспоминаниях, с болью звал прошлое. Вот он гуляет со своей любимой по пляжу. Теплый бриз с моря. Тепло ее руки. Солнцепек, одно мороженое на двоих. Какое бы ни всплывало воспоминание, его срезал нынешний ужас.

Под унылое тиканье ходиков в Ванслоу копились страхи, один хуже другого. Что, если эта лапа – только начало? Лисьей ипостаси мало было отобрать у него жизнь, выкрасть мечты о жене и семье, она задумала мятеж? Начнет с левой руки, за ней правую. А там голова, потом сердце, разум – пока не останется от него один гигантский, рычащий, шестнадцатистоуновый лис-оборотень, воющий на луну. Ванслоу разразился рыданиями. Плакал, пока не выплакал сердце досуха.

Ванслоу утер слезы. По щекам прошлась сальная лисья лапа. Ноздри, вдохнув звериный запах грязи, пота и лиса, раздулись. Когда из отсыревшей шерсти выпрыгнула блоха, Ванслоу сорвался. Он вскочил с кресла, протопал в сарай и вывернул на пол ящик с инструментами.

И вот он склоняется над кухонным столом. Прожигает глазами лапу, бывшую когда-то его рукой. Проклятая зверюга, довольно она наворовалась. Пришло время взять дело в свои руки. Остановить яд, пока он не разошелся дальше. Ампутировать зараженный член.

Ванслоу занес топорик, положил лапу на разделочную доску, зубами вцепился в конец жгута и, вздрогнув, приготовился рубануть.

Раздался звонкий треск. Металл врубился в дерево. Турникет звякнул о стол. Лисья лапа, мелькнув сполохом черного меха, отдернулась от удара.

Ванслоу вцепился в рукоятку топорика. Пока он раскачивал ее, высвобождая лезвие, приплясывающая лапа впрыснула в тело струю ужаса. Неужто зараза уже разошлась по всему телу? Ванслоу высвободил топор, бросил лапу на разделочную доску. Занес топор. Лапа напряглась. И…

Звонкое «ак-ак» разнеслось по кухне. Ванслоу окаменел. На подоконнике за окном примостилась галка, заглядывала сквозь стекло горящими глазами. Завороженный блеском серебряных глаз Ванслоу ощутил мимолетный озноб. Ноги стали подгибаться, слабеть, и он повалился под галочьим взглядом. Надоедливый комочек в животе взбурлил жизнью.

Ванслоу вцепился себе в живот. Топорик выскользнул из пальцев. Плод Спинозы выплеснул ему в вены бурлящий колдовством черный сок. Песня, зазвучавшая в голове, тошнотой подступила к горлу.

Людское вино к следующей полной луне… Людское вино, и проклятье спадет…

В опустевшей голове тихо забулькало. Размякший, шатаясь из стороны в сторону, он отвернулся от стола, вышел из кухни и затопал по ободранному коридору. Пока он открывал переднюю дверь, галка уже когтила крышу его «мини».

Хлопнув крыльями и выкрикнув «ак-ак», она сорвалась с места, полетела к лесу. Каркающая песня не оставила в голове ни единой мысли, и Ванслоу тупо потащился за ней. Он дошел до тупикового конца Силвервид-роуд, глядя пред собой пустыми глазами почуявшего мозги зомби.

Он кое-как перелез ограду и затопотал по темной тропе. Его вела отброшенная галкой тень под укравшими солнце балдахинами крон. Там, где тропа загибалась подковой, птица свернула вправо, прямиком в лес. Ванслоу послушно сошел с мощеной дорожки…

Расплескивая лужи, отпихивая ногой сучья, раздвигая мокрые кусты, он ломился вперед, как напичканный транквилизаторами Кинг-Конг. Над ним летела галка. Когда он вырвался из леса на прогалину, галка уже ждала в устье тоннеля среди бурелома. Ванслоу кивнул и опустился на четвереньки. И пополз сквозь тоннель, переступая рукой и лапой.

Он выбрался с прилипшим к щеке листком и поднял взгляд на мрачную башню. Перед ним в такт звучащей в голове скрипучей песне раскачивался могучий терн.

Людское вино к следующей полной луне… Людское вино, и я сниму проклятие…

В животе у Ванслоу вспенилась шипящая влага. Лесная мгла окрасилась красным в его глазах. Над деревьями, заливая небо, встало багровое цунами. Волна с устрашающим ревом обрушилась и красными брызгами расплескалась по лесу. Ствол, приветствуя волну, разинул щель рта. Терн заглатывал волны крови – бесконечный поток людского вина. Унесенный течением, тонущий лис завизжал в его пасти.

Зрение прояснилось. Ванслоу опустил взгляд на лапу, затем поднял глаза на огромное корявое дерево. Покоренный чарами Спинозы, слепой к обману разум подчинился приказу. Накормить дерево и убить лиса… Ванслоу отвернулся от своей госпожи, чтобы проползти сквозь тоннель обратно к Силвервид-роуд.

Задушив лисью лапу бинтами, смирив когти налепленным пластырем, Ванслоу сидел в одиноком кресле, изучая круги на телефоне. Остекленевшие глаза пробегали лунный календарь, высматривая тени роста и старения. Полная луна взойдет в воскресенье. Осталось шесть ночей.

Дождавшись трех часов ночи, Ванслоу, ведомый шепчущим голосом, прокрался в морг. Больничные светильники отбрасывали от него громадную тень. Ванслоу молча скользнул взглядом по дежурной, высматривая в ней признаки жизни. Та, уткнувшись лицом в смятую газету, дремала по своему обыкновению.

В среду Ванслоу всю ночную смену рыскал по палатам. В вечном сумраке палаты интенсивной терапии расступались перед ним сиделки. Ванслоу крался от кровати к кровати, сдвигая занавески ширм. Пронзительный взгляд, которому он никогда не давал воли, остро впивался в больных. Все следы заботы, доброты, жалости вытекли из холодных голубых глаз. В измученных лицах он теперь видел не боль, а проблески спасения.

Он покинул отделение, устояв перед искушением. Даже самые слабые стали бы отбиваться и кричать. Слишком живые. Слишком трудно вытащить. И тогда он услышал шепот.

В шелесте продувающего темные ночные палаты сквозняка Ванслоу шел на шепот ветра из восточного крыла в западное, и шепот усиливался с каждым шагом. Он спускался в больничные глубины.

Ванслоу снова скользнул взглядом по дремлющей дежурной. Подошел к холодильной камере. Вцепившись в ручку перевязанной лапой, Ванслоу сдвинул холодную стальную створку двери и прокрался в морг.

Он не замечал пупырышек гусиной кожи. Не замечал и запаха мяты, маскирующего запах смерти. Он не сводил взгляд с морозильных шкафов с телами, влекомый исходившим изнутри шепотом.

Он, как доктор к сердцу, припал ухом к дверце. Шепот стал яснее. Раздался тихий щелчок. Он отодвинул задвижку, отпер стальную камеру.

Под смертным покровом лежало неподвижное, как спящий призрак, тело. Простыня начала подниматься и опадать, вздыматься и опускаться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Из-под савана прошелестело дыхание. Ли Ванслоу приподнял простыню.

Раскрылись мертвые глаза. Приоткрылись губы трупа. Из щели рта вырвалось тихое шипение. Труп заскрипел: людское вино… людское вино.

Лицо пошло трещинами. Как бумага, отслаивалась мертвая кожа. Под ней не было ни костей, ни мышц. Только блеск стекла. В нем, сверкая под лампами, бултыхалась красная жидкость. Она плескалась в прозрачной стеклянной голове, соблазнительно булькала. Ванслоу, взбудораженный мыслью о людском вине, уставился на труп-бутыль. Он видел себя перед терном, он откупоривал себе голову в глубине темного леса. С плеском рвалась наружу река крови, лис кормил собой скрипучую пасть. Напитать дерево. Убить лиса. Напитать дерево. Убить лиса…

Прикрыв дверцу камеры, Ванслоу тихо выбрался из морга. Он рыскал по коридорам, запоминая выходы, прокладывая себе тропу из больничного винного погреба. Мертвец вернет ему жизнь.

В то воскресенье ему выпало дежурство в отделении неотложной помощи. С одиннадцати утра до половины девятого вечера Ванслоу двигался беззвучно как призрак. Доставлял кислород. Менял ширмы. Увозил на склад обувь пациентов. За десять минут до конца смены он зашел в пустой коридор восточного крыла. Под халатом у него погромыхивал коробок спичек. Перед Ванслоу была дверь бельевой.

Первым делом подбросить спичку в бельевую. По сигналу пожарной тревоги отделения опустеют. Тогда, в суматохе, он помчится в морг. На каталке отвезет сосуд с людским вином к своей машине и доставит госпоже.

Ванслоу оглянулся направо, налево, убедился, что все чисто. В перевязанной лапе тряслись спички. Ванслоу потянулся к дверной ручке.

Пустой коридор ожил. Фельдшера, сиделки, врачи… Все заметались в панике. Кто-то из хирургов ухватил Ванслоу за руку и оттащил от двери. Коробок полетел на пол. Поток медицинских работников повлек Ванслоу по коридору. Когда его вынесло в неотложное, от хаоса голова пошла кругом. Пациенты повскакивали с мест, раздавались вопли и сирены. На пейджере мигало сообщение санитарам: «Общая тревога». Ванслоу метнулся к окну, прижал ладонь к стеклу. На въезде для машин скорой помощи создалась пробка. Со стуком выкатывались носилки. Синие вспышки освещали окровавленные лица, медики мчались к раненым. История катастрофы читалась по отрывистым фразам, звучавшим без пауз, без передышек. «Террорист. Досуговый центр, турнир по дартс. Игольчатая бомба. У него дротик в глазу. Дротик в языке. У нее дротик в бедре, у него в кисти, у нее в ступне…»

Морг, его винный погреб! Там будет как в час пик. У Ванслоу гулко застучало сердце. Он взглянул на часы – девять. Меньше часа до Великого Превращения. Людское вино… людское вино… Где ему взять людского вина?

Ванслоу отскочил от громыхающей мимо каталки. На ней стонал окровавленный любитель дартс – раздвоенная бородка пропиталась кровью, на ладонях раны, как у распятого. Ванслоу уставился на блестящие раны, источающие липкую кровь. Каждая пропавшая даром капля людского вина усиливала его мучения.

Подбежал врач, ухватил Ванслоу за плечо, сунул ему в ладонь ключи.

– В лабораторный, гематология. Восемь мешков нулевой резус-положительной, восемь нулевой отрицательной, пять первой положительной. Скорей, у нас кончается кровь.

Ванслоу тупо разглядывал ключи.

– Есть кто дома? – Врач постучал пальцем себе по лбу. – Шевелитесь, чтоб вас…

Ванслоу метнулся за дверь неотложного. Мимо, расплескивая людское вино, волокли носилки. Он поднял взгляд к циклопьему глазу луны и увидел на ней тикающий циферблат. Снова накатила паника. Близилось Великое Превращение. Госпожа призывала к себе. Напитать дерево, убить лиса. Где взять людского вина? Ванслоу затопал через стоянку к лабораторному корпусу.

Там, под резким больничным светом, он отпер дверь отделения гематологии. Лапу дергало, в лысой голове все кипело. Ванслоу встал перед стеной лабораторных холодильников, промокнул потную макушку. И прочел желтую предупреждающую табличку на прозрачной двери: «Не предназначено для хранения напитков и пищевых продуктов».

В бешеном потоке мыслей прежняя песня смешалась со словами на табличке. Пища… питье… людское вино… пища… питье… людское вино…

Он открыл дверь холодильного отделения, полез внутрь. Голубые глаза округлились при виде чуда: мешок с кровью в его руке светился, в нем плескалось сладкое красное вино. Напитать дерево! Убить лиса! Ванслоу опустошал банк крови.

Вывернув мусор в бачок, он встряхнул опустевший мешок и принялся наполнять его людским вином. Перебросив черный мешок через плечо, он шумно потопал к выходу.

– Погодите. Постойте, вы!

Ванслоу ускорил шаг. Крепче сжал свой трофей. Вслед застучали торопливые шаги. На плечо ему легла рука.

– Вы обронили.

Ванслоу остановился и обернулся. Перед ним врачиха в лабораторном халате. В ее руке булькает мешок с кровью.

– Будьте повнимательней.

Ванслоу кивнул.

– Я только что услышала, что стряслось. Нелегкая будет ночь, да?

Ванслоу кивнул. Докторша всмотрелась в бейджик с его именем.

– Вы заполнили бланк выдачи? Да? Нет? Послушайте, я понимаю, что срочно, но поймите и меня, я должна за все расписаться.

Ванслоу кивнул.

– Подождите здесь, схожу проверю.

Он, волоча за собой черный мешок, помчался к выходу. Миновав хаос в неотложном, втиснулся в свою машину. Бросил мешок на пассажирское кресло, завел мотор и рванул за больничные ворота.

На подъезде к дому номер 30 искрами разлетелся гравий. «Мини», скрипнув тормозами, остановился. Ванслоу захлопнул дверцу, испуганно уставился в небо. Высоко над крышами Силвервид-роуд глазом циклопа таращилась луна. Ванслоу взглянул на часы. 9:48. Через двенадцать минут начнется Великое Превращение.

С черным мешком через плечо он запыхтел по Силвервид. Протиснулся через ограду в тупике и вступил в лес.

9:50. Тик-так.

Он заспешил по тропе под костяным сплетением ветвей. В мозгу пылало видение. Багровый прилив, жаждущая пасть терна и визжащий, тонущий лис. Образ спасения. Тропа изогнулась подковой. Ванслоу встал как вкопанный. Взглянул на часы, утер лоб и шагнул с асфальтированной дорожки.

9:53. Тик-так…

Расплескивая лужи, отбрасывая ногами сучья, оставляя за собой дрожащие кусты, Ванслоу вломился в подлесок. Лапа зашевелилась, изогнулась, когти прорвались сквозь бинты.

9:58. Тик-так.

Ванслоу вертел головой, вглядываясь сквозь стволы. Где галка? Тоннель? Терн? Ключ к спасению?

Пискнули наручные часы. Пробило десять. По рукам побежали мурашки. Ванслоу привалился к дубовому стволу. Мешок выпал из пальцев. Лес содрогнулся от устрашающего вопля ужаса и отчаяния.

Ванслоу покорился Великому Превращению.

Склонив голову набок, вывалив язык, лис Ванслоу очнулся на мокром от пота халате. Куда подевалось его прекрасное отражение? Он, взмахнув хвостом, обежал дуб, разыскивая отсутствующее зеркало. Что натворила его тупая человечья туша? Зачем он забросил его в лес, в такую даль от его владений?

Лис Ванслоу шевельнул ноздрями: темный, соблазнительный запах смерти. Он опустил глаза на свою великолепную руку, затем поднял их на полную белую луну за ветвями. В подлеске темнел таинственный горб. Лис рысцой подбежал его исследовать.

Лис Ванслоу запустил руку внутрь и извлек из мешка загадочный пакет. Осторожно лизнул раз, другой. Живот скрутило мольбой от одного намека на пиршество. Лис Ванслоу, придерживая пакет рукой и лапой, запустил клыки в пластиковую кожу. Мешок порвался как рана, заплакал липкой кровью. Людское вино! Людское вино! Уйма людского вина. Лис, не в силах сдержаться, лакал и жадно глотал, упиваясь густым напитком. Шерсть у него на груди слиплась в темную красную салфетку. Подхватив мешок зубами, лис Ванслоу двинулся на запах Спинозы.

Увлекая за собой поток безмолвных теней, волоча мешок мягкой розовой рукой, лис Ванслоу выбрался на прогалину. И улыбнулся по-лисьи, хитро и тонко. Спиноза скоро исполнит его желание. Не будет больше дождей. Не будет драк. Не будет хлюпающих слизняков на ужин. Бесконечное тепло и бесконечные трапезы праздной, восхитительной людской жизни. Он шмыгнул в поджидающий его тоннель, волоча за собой подношение – людское вино.

Выбравшись наружу, лис Ванслоу сдул с носа прилипший листок. Галка взглянула на гостя со своего пня и выкрикнула «ак-ак». Лис Ванслоу тявкнул в ответ, дав себе слово вскоре отведать черной курятины. Сомкнувшиеся тени заплясали хороводом. Он показал терну свой дар.

Лисьи уши встали торчком, заслышав треск. Зашевелились, зазмеились под землей корни. Терновая крепость с треском открывалась. Спиноза зевнула и расправила руки.

– Что ж, ты нашел меня.

– Это я уже слышал.

Раздраженная лисьей наглостью Спиноза скривила рот.

– Мое людское вино, – проскрипела Спиноза. – Напитай меня, и я исполню твое желание.

Лис Ванслоу улыбнулся горделивой лисьей улыбкой, указав на свой дар. Спиноза подхватила черный мешок, сжала в шипастых пальцах.

– Не чую человека, лисий князь.

– Ты, – похвалился лис Ванслоу, – держишь лучшее во всем царстве вино. Я сам его отведал, и оно хорошо. Пей, Спиноза. Пей, набирайся силы и исполни мое желание.

Спиноза запустила в мешок длинный шипастый палец, забормотала, вороша пакеты. Не сводившая с нее глаз галка, заинтересовавшись лисьим подношением, скрежетнула клювом. Шипы Спинозы проткнули мешок с кровью, и жидкость потекла.

Выдернув палец из мешка, Спиноза запустила его в рот. Деревянные губы с треском причмокнули, радуясь вкусу людского вина. Спиноза удовлетворенно заскрипела. Лис Ванслоу лучился гордостью. Перебирая корнями в древней жажде, Спиноза сжала мешок в пасти и застонала, пережевывая.

Едва вино пролилось на ствол терна, Лис Ванслоу облизнул губы. Скоро должно появиться облачко белой пыльцы. Скоро он окунется в леность людской жизни, зароется в горы курятины. Пушистый хвост вилял, нетерпеливо шурша по земле.

Спиноза прервала липкие глотки. Стон замер на ее губах. Ствол пошел рябью, зашевелился. Раздалось рвущее слух ворчание. Замельтешили встревоженные тени. Галка на пне взъерошила перья и хлопнула крыльями. Круг теней порвался на дымные струйки и утек за деревья.

От пронзительного рева встала дыбом лисья шерсть.

Лис Ванслоу подскочил над шевелящейся под ногами землей. Ее прорвали хлещущие бичами корни. Голубые глаза моргнули, уставившись на содрогающуюся башню. Из древесного рта стекали рваные ленты пластика. Лисья гордость перешла в лисью панику.

Ошеломленный страданием Спинозы, решив, что только дурак стал бы ждать объяснений, он развернулся и метнулся к тоннелю.

Огненные змеи вырвались из земли: гидра корней преградила дорогу к бегству. Лис Ванслоу завертелся, испуганно забил хвостом. Пуская изо рта пластиковые слюни, Спиноза с древней яростью выплюнула:

– Ты посмел отравить меня, проклятый зверь?

Запертый между корней, страшась удара смертоносных шипов, лисий разум отчаянно искал оправданий.

– Может быть, – пискнул лис Ванслоу, – у тебя несварение?

– Тем хуже для тебя, – зарычало дерево.

Лис Ванслоу припал к земле, услышав постукивание языка за деревянными губами. Деревянные пальцы забарабанили тот же мотив, и эхо отозвалось среди деревьев. Размахивая руками, скрежеща шипами, Спиноза читала заклинание мести. Лес озарился вспышкой белоснежной пыльцы.

Проклятия наложились друг на друга. Две души разделились.

Сверкающая пыльца разлеталась по лесу. Лис Ванслоу замер в смятении. Рядом с ним, такой же очумелый, застыл второй лис. Они молча встретились дрогнувшими взглядами.

Лис Ванслоу повертел шеей. Собственная шкура показалась ему лысой и слишком свободной. Он отвернулся от второго лиса, чтоб осмотреть себя. Руки, ноги по всей длине – вплоть до жирных розовых пальцев. Он в изумлении поглаживал свою голую кожу: шестнадцать стоунов, шесть футов пять дюймов, круглая бритая голова и бочкообразная грудь. Лис Ванслоу улыбнулся человечьей улыбкой – неуклюжей и неуверенной. Проклятие человеческого облика? Глупое скрипучее дерево! Лис рядом с ним замер в отчаянии, в его светлых голубых глазах метался страх.

«Ак-ак!» Галка сорвалась с пня. Впившись коготками в ствол Спинозы, она в галочьей панике принялась бить клювом. Пока птица выдирала пластик из древесного рта, лис Ванслоу увидел свой шанс. Метнулся взглядом от дерева к тоннелю. В переплетении корней отрылась заманчивая щель. Бежать! Скорей! Лис Ванслоу упал на четыре лапы и протиснул тело между корнями.

Кашель и плевки могучего терна заглохли в конце тоннеля. Не совсем твердо держась на двух толстых ногах, как на ходулях, лис Ванслоу брел через лес. За ним увязалась одинокая тень, отброшенная спешащим голубоглазым лисом.

В звоне стекла и скрежете петель шестнадцать стоунов лиса Ванслоу вломились в кухонное окно. Он с грохотом упал на кафель. Не привыкнув еще к новой, свободной коже, заметался по кухне. Обнюхал ведро с педалью, сорвал крышку и накинулся на свои сокровища. Набив рот куриными костями, лис Ванслоу с визгом стал кататься по полу, брыкая толстыми ногами.

Выбравшись из объедков, он, причмокивая губами и следуя велению своего носа, сунулся к холодильнику. Еще не привыкнув к новой, пугающей мощи, лис Ванслоу сорвал дверцу и уткнулся в полки. Молоко и кола лились на кафель, пока он пожирал куриные крылышки.

Лис Ванслоу наполовину покончил с угощением, когда его встревожили два уверенных удара. Рыча вымазанным курятиной лицом, он выдернул голову из холодильника и поскакал взглянуть, в чем дело. Вопросительно склонив голову, уставился на содрогающуюся дверь. За матовым стеклом маячили две высокие тени. Неужели духи леса проследили его до дома? Спиноза послала их довершить месть? Лис Ванслоу попятился от открывшейся задней двери.

В дом, хрустя разбитым стеклом, вступили двое полицейских. Перед ними нагишом стоял человек-гора, вымазанный в земле и мясе. Пол был завален мусором и костями. Полицейские обалдело переглянулись.

– Ванслоу Ли?

Лис Ванслоу потянул носом воздух, вбирая людские запахи. Если эти туши явились разделить с ним пир, их тут пока не ждут. Пусть приходят попозже, может, подберут объедки. Он вернулся к холодильнику, чтобы закончить ужин. Твердая рука взяла лиса Ванслоу за плечо.

– Ванслоу Ли, – повторил полицейский, – вы арестованы за кражу медицинских принадлежностей из Мидуэйской больницы. Вы не обязаны ничего говорить, но ваше молчание затруднит защиту…

Лис Ванслоу, озадаченный тявканьем туши, сбросил с себя чужую ладонь. Теперь уже две руки легли ему на плечи. Спешащий вернуться к холодильнику лис Ванслоу выбранил гостей и велел им убираться восвояси. Полицейские вздрогнули от оглушительного лисьего визга – протяжного, тонкого и безумного.

Оступаясь и оскальзываясь в лужах молока и колы, три тела сцепились в потасовке. Лис Ванслоу, ничего не понимающий в этой новой людской забаве, но тем не менее довольный собой, цапнул вкусную розовую руку и запустил в нее клыки. На визжащего лиса обрушились дубинки.

Запыхавшегося, скованного наручниками, прикрытого колючим одеялом Лиса Ванслоу вывели в ночь и запихнули в полицейский автомобиль. Он, прижавшись носом к стеклу, втянул запах цветов на месте аварии, мелькнувших за окном, когда машина сворачивала на Валериан-вэй. Решив, что пора предъявить права на новый участок своих владений, лис обильно помочился на сиденье и улыбнулся лисьей улыбкой – хитрой и тонкой.

Забившийся под спящую на дорожке дома номер 11 машину Ванслоу проводил взглядом сворачивающий с Силвервид полицейский автомобиль и пожелал всего доброго своей лисьей ипостаси. Поскреб когтями и облизал себе лапу – все лисьи органы чувств горели огнем.

Еще не привыкнув к новому, туго облегающему костюму, Ванслоу выполз из-под машины и принялся чесать зудящую рыжую шкурку. Запахи сталкивались у него в голове, проникали из носа прямо в нутро. Новый, лисий желудок умоляюще постанывал, требуя рыбьих костей и куриных крылышек.

Сбитый с толку странным голодом и новым обликом, он, заслышав отдаленный шорох, поставил уши торчком. Шажок за шажком, коготок за коготком звук подбирался все ближе. Ванслоу опасливо зарысил по дорожке навстречу пришельцу.

У цветов на месте аварии стояла другая лисица – глаза блестят, уши торчком. Ванслоу, осторожно переставляя лапы, приблизился и втянул ноздрями холодный ночной воздух. Вдохнул ее сладостный аромат, и этот запах пыльцой разлетелся в груди. С трепетом в сердце, со склоненной головой, Ванслоу сделал шажок навстречу.

Медленно, покорно он поднял голову и растаял в сиянии ее янтарных глаз. Он улыбнулся лисьей улыбкой, хитро и тонко, и сделал еще один шаг.

И все, что было потеряно, обрело любовь.