Какао Джонс взяла Нэнси за руку и помогла вылезти из-под тележки, пока девочка рассказывала, как они с сестрой прятались от Лукаса, как ей было страшно, только совсем чуточку, а вот Кэтти совсем не боялась и защищала ее.

– Ужасно, что Лукас оказался негодяем, – сказала она, потирая кулаком нос – его щекотали растрепанные волосы. – Теперь его заберут в тюрьму?

– Я не знаю, – призналась Каролина. – Но, думаю, он вас больше не потревожит. Может, его положат в больницу и полечат.

– Он болеет ужасной негодяйской болезнью. От нее портят чужие вещи и воруют маленьких девочек, – весело щебетала Нэнси, пока они следовали по лужайке. – А где Кэтти?

– Она сидела здесь, около дерева.

Старушка взглядом поискала девочку, но не увидела. Внутри у нее тревожно засаднило. Неужели Кэтти побежала искать мать?

Но девочка сидела с другой стороны от широкого ствола и горько плакала. Когда подоспели Каролина и Нэнси, она тряслась от рыданий и гнева.

– Что с тобой, детка? – протянула к ней морщинистую руку старушка. – Что случилось?

– Что со мной?! – закричала Кэтти что было силы. – Что случилось?! Объясните мне немедленно, что это такое! Кто это сделал?! Кто додумался до такой ужасной шутки?!

Кэтти вскочила и, визжа, принялась колотить по металлической табличке на стволе дерева. Она была очень зла; мама с папой настолько ненавидели ее, что решили больше никогда не разговаривать с ней, не обнимать, не целовать и просто забыть. Они решили навсегда вычеркнуть ее из семьи и сделать вид, что их родная дочь умерла. Даже табличку памятную сделали, чтобы нечаянно не забыть об этом факте.

Каролина охнула, опустившись на траву. Ее старческие ноги больше не могли нести груз прожитых лет и страданий. Она склонила голову и закрыла лицо руками.

– Кэтти, мне очень жаль, – шептала она, едва слышно шевеля губами. – Кэтти, прости.

– Вам не за что просить прощения! – по-прежнему кричала Кэтти. – Это не вы меня игнорировали! Это не вы притворялись, будто меня не существует! Это не вы сделали табличку, где написано, что я умерла!

Нэнси смотрела на сестру с сочувствием и плакала. Она не капризничала и не скулила, как обычно. Ей было ужасно жаль милую, добрую Кэтти, которой было страшно, горько и неприятно.

Внезапно малышка посмотрела далеко вперед и закричала:

– Там мама! Мама!

И действительно – к дому подъехала полицейская машина, уже без сирены и мигалок, и из двери вылезла мама: взлохмаченная, в грязном спортивном костюме, около носа было заметно темно-бурое пятно – вероятно, следы запекшейся крови. Нэнси рванула к матери, и они крепко обнялись, как только женщина зашла в калитку.

Кэтти перестала кричать, но не сдвинулась с места. А Какао Джонс продолжала сидеть в той же позе на земле – у нее не было сил встать. Казалось, сердце останавливается и вот-вот заглохнет навсегда. Она тяжело дышала, издавая режущие слух свистящие звуки.

– Вы что-нибудь знаете об этом? – спросила Кэтти спокойно, так как понимала, что пожилой женщине сейчас нестерпимо плохо и она явно не принимала участия в спектакле.

– Кэтти, прости меня. Я не могу сказать. Прости, детка. Спроси маму.

– Как я ее спрошу, если она меня игнорирует? – Кэтти от возмущения даже кулаками потрясла. – Я знала, что у меня жестокие родители. Но это слишком даже для них.

Повернув голову к матери, девочка увидела, что женщина еле идет, прихрамывая на одну ногу, крепко прижимаясь к Нэнси. В сердце Кэтти смешались два чувства: ей было безумно жалко маму – видно, маме было очень больно, грустно и одиноко. Но с другой стороны – как мать могла так поступить со своим родным ребенком?

– Мама, Кэтти увидела табличку! На дереве! Там! – кричала Нэнси, дергая маму за руку. Она помогала женщине идти. – Лукаса увезли полицейские, а мы сбежали. Кэтти спасла меня. А потом она села около дерева и увидела табличку. И стала кричать.

Мама остановилась и сделала глубокий вдох.

В это мгновение к калитке дома подъехало такси и из него выскочил отец. Он со скоростью молнии вытащил вещи из багажника и полетел к калитке. Было с первого взгляда ясно: папа дико соскучился по своей семье и очень рад, что оказался дома раньше оговоренного срока. Но, увидев жену, он застыл как вкопанный, неестественно раскрыв рот. Нэнси тем временем, бросив мамину руку, носилась рядом и от радости вопила во все горло. Наконец-то кошмар закончился, и они будут жить вместе долго-долго и весело-превесело.

– Что случилось? – закричал он, семимильными шагами подбежав к жене и крепко обняв ее, из-за чего женщина невольно вскрикнула. – Расскажи сейчас же, что произошло! Что с тобой? Ты ранена?

– Там Кэтти, – сказала мама шепотом. – Она увидела табличку. Она нас ждет.

* * *

Вся семья расселась на лужайке под деревом, на стволе которого висела металлическая табличка. Какао Джонс отдышалась, и ей стало немного лучше. Мама сидела, прислонившись к папе всем телом, страдальчески закрыв глаза, а Нэнси уместилась у отца на коленях. И абсолютно все смотрели на Кэтти, которая по-прежнему стояла в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Злость прошла, осталось только непонимание и жуткая, изматывающая тревога.

– Мама, что с тобой случилось? – спросила девочка тихо, решив переключить внимание окружающих, чтобы семья не смущала ее пристальными взглядами. Скандалить расхотелось в одно мгновение.

– Лукас оказался неуравновешенным негодяем, – сказала мама, едва сдерживая слезы. – Но он был таким замечательным, таким понимающим и чутким, а мне было настолько одиноко и хотелось, чтобы кто-то по-настоящему любил меня и заботился обо мне.

Кэтти видела, как отец с силой сжал зубы: было заметно, как его челюсти мощно задвигались под подернутой щетиной кожей. Он мог бы устроить сцену ревности прямо сейчас, на глазах у детей и пожилой соседки, но не стал. Сейчас это было неважно. Они с женой сядут вдвоем и решат свои проблемы без посторонних глаз. Отец мог бы мгновенно стряхнуть Нэнси с колен и уйти, смертельно обидевшись, запереться в кабинете, чтобы никого не видеть, и снова замолчать на год или два. Но теперь он понимал, что нужен своей семье. И именно он виноват в том, что супруга обратила внимание на другого.

Мама нехотя рассказала, как красиво Лукас ухаживал за ней и как ей было приятно, что она снова может чувствовать себя красивой и желанной женщиной, а не только постоянным придатком к детям, всецело зависящим от мужа. Почтальон говорил то, что маме хотелось бы слышать, и она мечтала, что у них могла бы получиться интересная романтическая история. Безусловно, она слышала разговоры соседей о жене почтальона, якобы убитой им или доведенной до самоубийства. Люди говорили разное, но мама не верила слухам. Ей казалось, люди завидуют или осуждают ее поведение, ведь она по-прежнему была замужем. Женщина искренне думала, что счастье вполне возможно, если она уйдет от супруга.

Но только до тех пор, пока почтальон не стал показывать отвратительные черты своего характера: бесконтрольная ярость и ревность, собственничество, желание постоянно находиться рядом и контролировать каждую мелочь начали выводить маму из себя. В тот вечер она окончательно решилась на разрыв с Лукасом.

Утром женщина отправилась домой к почтальону, чтобы наконец серьезно поговорить. Теперь она все больше убеждалась, что слухи, распускаемые соседями, были правдой: Лукас был способен на жестокие и кровожадные поступки.

Он с радостью открыл дверь, веселый и бодрый, даже не успев надеть рубашку, прижал ее к себе и замурлыкал от счастья, что день начинается с любимой женщины рядом, а затем приподнял ее и повел в комнату, закрыв входную дверь.

– Мы должны жить вместе, – твердо сказал Лукас, держа маму за руки и заглядывая в ее потухшие от усталости глаза.

– Нет, – ответила она, освобождаясь. – Мы не можем быть вместе. Я как раз пришла сообщить, что между нами все кончено. Сегодня возвращается мой муж, и я больше не хочу…

Лукас не дал маме договорить. В одну секунду он рассвирепел: схватился за голову, принялся рвать на себе волосы и кричать:

– Этого не может быть! Ты врешь! Ты врешь мне!

Мама ни на шутку испугалась, но старалась не подавать вида, чтобы еще больше не спровоцировать неуравновешенного мужчину. Она сделала пару шагов назад, чтобы оказаться поближе к двери и улизнуть, но Лукас с силой схватил ее за руку и повалил на пол.

– Это все из-за детей, да? Тебе нужна твоя Нэнси? Ты не можешь без нее жить? Ты не можешь быть со мной из-за детей? Говори сейчас же!

Он с силой схватил женщину за шею, держа ее лицо огромной пятерней и прижав ноги мускулистым коленом. Мама пыталась брыкаться и сопротивляться, но в тот момент все попытки были бессмысленными: ей не хватало воздуха, чтобы крикнуть или позвать на помощь.

– Знаешь что? – наконец сказал Лукас, хватая маму за волосы и за руку, чтобы поднять с пола. – Я приведу тебе Нэнси, и мы будем жить вместе! У нас будет семья! А ты пока подожди меня здесь! И подумай над своим дальнейшим поведением!

Почтальон больно скрутил женщине руки и поволок в подвал. Он помнил о своем прошлом провале, когда его покойная жена решила сбежать через окно и выбралась на крышу. Больше подобной оплошности он не допустит. Связать ее, чтобы и не думала улизнуть! А когда он приведет Нэнси, женщина расслабится, почувствует себя в безопасности и забудет о своем дурацком муже. И тогда они заживут счастливой жизнью: он подарит ей такие радости, о которых старый, выживший из ума писатель и не слышал.

Мама пыталась вырываться из последних сил, но получила оплеуху, а затем вторую и третью. Никогда в жизни ей не было так страшно – не столько за себя, сколько за Нэнси, которая осталась дома. Каролина не сможет защитить ее девочку.

Сидя на холодном полу в подвале со связанными руками и ногами, мама молилась, чтобы высшие силы защитили ее ребенка. Единственного оставшегося ребенка.

* * *

Позже, когда Лукас был схвачен, а полицейские приехали за мамой в дом почтальона, она без умолку спрашивала их, что с ее дочкой, но патрульные молчали. Дорога домой казалась бесконечно долгой. Женщина думала, что сойдет с ума. Пару раз она собиралась открыть двери машины на ходу, и только бдительность полицейских останавливала ее.

Когда она увидела Нэнси целой и невредимой, поток слез облегчения хлынул из ее глаз. А затем, словно в тумане, она заметила старшую дочь на поляне около дерева – ту самую, которую недавно потеряла.

* * *

Кэтти смотрела на мать с изумлением и почти животным ужасом.

– Что значит – потеряла меня?! – крикнула она. Внутри у нее все тряслось и перекатывалось. Казалось, что еще секунда – и она упадет в обморок. – Я здесь! Я рядом с вами! Это вы наказывали меня молчанием и не замечали, потому что я вела себя ужасно. Я признаю, я была несправедлива к Нэнси. Я толкнула ее в реку в тот день, а потом оставила на берегу. Я побежала за помощью!

Родители молчали. Какао Джонс подняла глаза к небу, что-то шепча, а Нэнси устала сидеть и принялась ходить вокруг, собирая цветы и колоски трав.

– Моя дорогая малышка Кэтти, – вздохнула мама, – мы не наказывали тебя.

В тот день, когда Кэтти в мокром платье с сильным кровотечением из вены потеряла сознание в отцовском кабинете, где на всю мощность работал кондиционер, взрослые искали девочку около получаса. Ни у кого и в мыслях не было, что она могла забраться под рабочий стол и сидеть там в темноте и адском холоде.

Отец обнаружил ее первым. Он взял Кэтти на руки и отнес в детскую, а мать принялась звонить в скорую, накрыв ребенка одеялами. Нэнси осталась с Каролиной: родители понимали, что малышке незачем быть свидетельницей происходящего.

Врачи подоспели быстро и, устроив Кэтти в машине реанимации, поспешили в больницу. Несколько дней опытные доктора боролись за жизнь девочки, но безрезультатно. После временного улучшения, когда родители молились всем известным божествам и благодарили судьбу, наступал очередной кризис. Разнообразные лекарства, капельницы и инъекции давали облегчение лишь на время. В минуты улучшения девочка спала крепким сном младенца. В часы ухудшения – бредила, кричала, тряслась от судорог, металась в истерике и никого не узнавала. После долгой бессонной ночи на аппарате ИВЛ малышка Кэтти умерла от двустороннего воспаления легких.

* * *

– Как такое может быть? – закричала Кэтти, отшатнувшись. – Я не верю вам! Вы все это придумали!

– К сожалению, нет, моя детка, – прошептала мама, опустив голову.

– Почему же вы видели меня? Вы же видели меня!

– Иногда, – пожала плечами мама. – Как будто во сне. Как будто очень далеко. Я иногда слышала твой голос, твое прекрасное пение, твой смех. Иногда мне казалось, что я вижу твое лицо, и мне делалось страшно и ужасно грустно.

– А ты, папа? Ты видел меня? – обратилась Кэтти к отцу.

– Может, пару раз, мельком. Но ты знаешь, я не очень чувствительный человек, – пожал плечами он.

– Но ведь Нэнси видела меня! И мы даже разговаривали. И Каролина тоже. – Кэтти опустилась и заглянула в лицо старушке. – Скажите им, что вы меня видели.

– Мне очень жаль, милая, – сквозь слезы улыбнулась Какао Джонс. – Но все, что говорят твои родители – правда. Ты – прекрасный, добрый ангел, который охранял свою младшую сестру и спасал семью. Ты очень храбрый и добрый ангел.

Кэтти вновь подошла к дереву и потрогала металлическую табличку на стволе. Она попыталась вспомнить происшествия последней недели и вдруг начала понимать, отчего ей не хотелось есть, отчего взрослые не смотрели на нее и не разговаривали с ней. Конечно, Каролина была чудаковатой старушкой, и она могла видеть призраков.

Кэтти посмотрела на свою семью, сидящую на траве, и улыбнулась. Ей казалось, что изнутри у нее идет яркий и ровный свет, который проникает всюду и обволакивает каждую частичку мира, на который она сейчас взирала. Девочке почудилось, что она поднимается высоко над землей и наполняет воздух неистовым, пронзительным свечением.

В одно мгновение она подбежала к родителям и крепко обняла их. Руки папы и мамы сплелись у нее за спиной, образуя сильные и легкие крылья.

– Я буду оберегать вас, – прошептала девочка. В ее голосе не было страха и тоски. Она была счастлива, как будто тяжелый груз упал с ее души. Наконец-то Кэтти была свободна.

– Мы любим тебя, наша девочка! – крикнула мама. – И всегда будем помнить!

– Нэнси, прости меня! – крикнула Кэтти, поднимаясь высоко вверх под облака. – Будь счастлива всегда, моя дорогая сестренка!

– Она ушла, – сказала Нэнси и положила собранный букет к подножию дерева, на котором висела металлическая табличка.