Кухня в коммуналке была тесная, прокуренная. Обои отклеились по углам, плита чадила, из крана капала вода в ржавую раковину. За окном моросил дождь — мелкий, нудный, без конца. Стекла запотели. За ними чернела московская ночь.

Никитин и Кочкин сидели за столом друг напротив друга. Между ними бутылка водки, наполовину пустая. Два граненых стакана. Кусок черного хлеба на газете.

Никитин курил, глядя в окно. Кочкин налил еще, пододвинул стакан.

— Давайте.

Выпили. Молча. Водка обжигала горло, но не грела. Внутри была пустота.

— Есть известия от Вари? — спросил Кочкин, закусывая коркой.

— Нет, — Никитин затушил окурок в блюдце. — Ни телеграмм, ни звонков.

— Может, телеграф не работает?

— Работает, — Никитин покачал головой. — Просто ей пока нечего сказать.

Кочкин налил снова. Выпили. За окном дождь усилился, застучал по подоконнику.

— Аркадий Петрович, — Кочкин собирал с газеты крошки хлеба. — Может, мы не там ищем? Может, цех вообще не на «Рассвете»?

— А где? — Никитин закурил новую папиросу. — Микитович работал там главным инженером. Оттуда он вывозил деньги.

Кочкин вздохнул, потер лицо руками.

— Аркадий Петрович, а если Барона вообще нет? Если это все выдумка? Легенда?

Никитин посмотрел на него тяжело.

— Он есть. Я его чувствую.

— Чувствуете, — Кочкин усмехнулся горько. — А толку? Мы облазили фабрику. Проверили каждый угол. Ничего. Чисто. Как в аптеке.

— Слишком чисто, — Никитин затянулся. — Понимаешь? Слишком. Будто специально навели порядок и все подчистили, чтобы любая комиссия навсегда вычеркнула «Рассвет» из списка неблагонадежных.

Бутылка опустела.

— У нас ничего не получается, — сказал Кочкин тихо. — Ни с Бароном. Ни с цехами. Ни с доказательствами. Ничего.

Никитин молчал.

— Может, бросить? — Кочкин посмотрел на него. — Вернуться к обычной жизни. Забыть про это дело. Мы с вами вообще-то в отпуске.

— Не могу, — Никитин зажмурился, словно от боли. — Не могу. Леван погиб. По моей вине. Не могу просто так оставить это дело.

Нагоняя тоску, дождь барабанил по стеклу. Вода капала из крана. Где-то у соседей хлопнула дверь, кто-то прошел по коридору, шаркая тапочками. Кочкин встал, подошел к окну. Посмотрел на черные крыши, на мокрые улицы.

— Что же теперь делать?

Никитин поднялся, встал рядом. Помолчал. Потом сказал:

— Нужны люди. Много людей. Надо проверить барахолки и толкучки. Послать двоих на Центральный рынок. Еще троих — по комиссионкам. Прошерстить вокзалы на предмет фарцовщиков и спекулянтов. Искать продукцию с ярлычками «Рассвет». Любой ценой найти! Она есть! Есть!

Кочкин обернулся, посмотрел на начальника.

— Где ж мы столько найдем людей, Аркадий Петрович? Воров опять собирать? Они уже отработали свое, да и нам расплачиваться с ними больше нечем.

— Не надо воров, — глядя на свое отражение в черном стекле, произнес Никитин. — Мы объявим сбор. Сбор однополчан-фронтовиков.

Кочкин даже рот приоткрыл от удивления.

— Фронтовиков?

— Фронтовиков, — подтвердил Никитин. — Моих. Твоих. Разошлем всем весточки по старым адресам. Соберем человек двадцать. Может, тридцать. Кто откликнется. Боевые товарищи не откажут. Фронтовое братство — это святое.

Кочкин оглянулся на пустую бутылку. Кажется, ему неудержимо захотелось выпить.

— Аркадий Петрович, вы гений.

— Не гений. Просто помню, за кого моя рота в сорок третьем кровь проливала, — Никитин подошел к буфету, открыл створку, порылся среди детских бутылочек, нашел потайной неприкосновенный запас в бутылочке для молока. — Пора им и мне помочь.

Настроение у Кочкина изменилось. Появилась надежда. Пока еще слабенькая, робкая, и все-таки дающая желание жить и работать дальше. Кочкин вернулся к столу, достал блокнот.

— Диктуйте!

Они сели, склонились над блокнотом. Дождь все так же лил за окном. Но теперь он не казался таким холодным и безнадежным.

Игра продолжалась.