Вполне возможно, что о XIV партсъезде, завершившем работу 31 декабря 1925 года, забыли бы недели через две: настолько неактуальными даже для пропаганды оказались его решения, если бы не напоминания о нём время от времени маловразумительной рубрикой в «Правде», но лишь в январе, «За единство партии», хотя о расколе на съезде речь не возникала, да своеобразными комментариями в той же газете.
Первым послужила публикация доклада Бухарина «К итогам XIV съезда», прочитанного на собрании актива Московской организации ВКП по горячим следам, ещё 5 января. Излагая свою версию происшедшего на партийном форуме, он объяснил яростные споры всего лишь «политическими разногласиями» большинства с меньшинством, отнеся к последнему Зиновьева, Каменева да Сокольникова, обвинив их в измысленном им самим «преступлении» — высказанном якобы убеждении, что Рыков и его сторонники (а, следовательно, и он сам) «слишком потакают троцкистской оппозиции». Затем попытался свести конфликт, потрясший съезд, к расхождению всё тех же большинства и меньшинства по одному единственному вопросу: о возможности строительства социализм в одной стране. В СССР, без поддержки мировой революции[35].
Две недели спустя та же «Правда» опубликовала статью Г. Ф. Гринько, заместителя главы правительства Украины, «К итогам XIV партсъезда», давшую схожую интерпретацию бурных декабрьских дискуссий. Как и Бухарин, он объявил споры с оказавшимися в меньшинстве Зиновьевым и Каменевым чисто теоретическими, только теперь порождёнными расхождением взглядов на то, какую политику по отношению к крестьянству следует проводить партии[36].
Оба, и Бухарин, и Гринько, старательно уводили читателей от главного, затрагивавшего интересы всего населения страны, — от состоявшегося на съезде обсуждения причин провала народнохозяйственных планов, о возможных путях выхода из экономического кризиса, больно ударившего по всем. Гринько же ещё и ни словом не обмолвился о новой дискуссии по всё тому же вопросу на заседании ПБ, прошедшем 11 января, хотя вполне успевал упомянуть о том в статье, увидевшей свет восемь дней спустя.
Создавалось впечатление, что власть предержащие отказались от решения остро злободневных экономических задач. Во всяком случае, на ближайшее время. И подтверждением выглядела та информация, которую на протяжении января и февраля заполняла полосы советских газет.
О положительных событиях пресса сообщала, используя только будущее время: будет построено… будет сделано… будет получено… Зато почему-то не скупилась на материалы иного рода — живописующие отвратительные черты жизни при НЭПе, его гримасы, весьма далёкие от того, что грезилось в Октябре романтикам-революционерам.
Конечно же, публиковали материалы о голоде топливном — нехватке угля для транспорта, для фабрик и заводов. И о голоде товарном — острейшей нехватке посуды и тканей, обуви и керосина, бумаги и карандашей, без чего невозможно обойтись.
О динамике расслоения деревни — так, на Украине в 1921 году без рабочего скота (лошадей и волов) было 19,2 % крестьянских хозяйств, а в 1924-м — уже 46,4 %.
О растратчиках — тех, кто разворовывал деньги трестов акционерных обществ, кооперативов и профсоюзов, сельсоветов, общественных организаций.
О шедших по всему Союзу процессах над взяточниками — советскими чиновниками, среди которых оказывались даже работники судов, сельские милиционеры.
О безуспешных попытках установить контроль за вполне законными действиями нэпманов-спекулянтов, наживавшихся на товарном голоде и усиливавших его: покупая у государственных трестов по оптовым, относительно невысоким ценам товары широкого потребления и пользуясь их дефицитом, они тут же перепродавали их в частных магазинах по ценам розничным, завышенным.
Давала пресса материалы и об ином, не менее страшном.
О детской беспризорности, хотя и снизившейся по сравнению с 1922 годом, когда она достигла ужасающей цифры 7 миллионов, но всё же остававшейся достаточно высокой — около 30 тысяч, с которой никак не могли справиться ни Детская комиссия ВЦИК, ни общество «Друг детей», ни частные и общественные денежные пожертвования, ни патронат — взятие детей на воспитание в семьи.
О предложении Центрального совета по борьбе с проституцией при Наркомздраве РСФСР отказаться от высылки «жриц любви» из больших городов в сельскую местность и изолировать в специально создаваемых трудовых колониях…
Все эти негативные явления социального характера, о которых откровенно писали газеты, были следствием экономического кризиса. Но вот о нём как о первопричине никто не решался сказать вслух. Заговор молчания неожиданно нарушила статья избранного на XIV партсъезде членом ЦКК А.Н.Стецкого «Хозяйственные затруднения», опубликованная «Правдой» 6 февраля. Того самого Стецкого, который получил не самую положительную известность в узких журналистских кругах.
В самом конце мая 1925 года «Комсомольская правда» в двух номерах опубликовала его статью «Новый этап новой экономической политики», не столько выражавшую позицию автора, сколько популярно для молодёжи излагавшую взгляды Бухарина на якобы положительную роль кулачества, только потому и повторившую одиозный бухаринский лозунг «обогащайтесь!», который являлся точным переводом призыва Гизо, министра французского короля-буржуа Луи Филиппа (18301848), о чём, впрочем, никто не догадывался.
Этот опус Стецкого за допущенную столь серьёзную политическую ошибку сразу же осудил Сталин в письме, направленном только членам редколлегии газеты и тогда не опубликованном[37].
Восемь месяцев спустя Стецкий доказал, что не только осознал допущенный промах, но и не даром он, перед революцией студент петроградского Политехнического института, не закончивший курс из-за высылки в Пермь, в 1924 году окончил Институт красной профессуры, готовивший на базе высшего образования, которое должны были иметь его слушатели, марксистские кадры для научно-исследовательской работы или преподавания в вузах.
В новом материале Стецкий — первый по завершении работы XIV партсъезда — проанализировал причину кризиса, правда подменённого стыдливо эвфемизмом «хозяйственные затруднения», и даже отважился предложить свой вариант разрешения проблемы.
«В чём выражаются эти хозяйственные затруднения?» — риторически вопросил автор и дал тут же ответ: «Прежде всего в обострившемся с осени товарном голоде и повышении цен на промтовары… Повышении цен на сельскохозяйственную продукцию, и прежде всего хлеб».
Хотя далее Стецкий не упомянул прямо то, что Каменев назвал «кулацкой забастовкой», всё же сказал о ней, только завуалированно: «Текущая хлебная кампания была начата, несмотря на хороший урожай, на более высоком уровне цен, чем прошлогодняя и кампания 192324 года. И теперь, несмотря на все усилия, нам не удалось не только добиться понижения цен, но и стабилизировать их».
Так, в предельно корректной форме, не должной вызвать каких-либо острых возражений, Стецкий попытался раскрыть одну из причин кризисной ситуации. Второй же посчитал то, почему крестьяне даже при всём желании так и не смогли потратить деньги, вырученные за проданный хлеб, на крайне необходимые им промтовары.
«В области промышленности, — продолжал объяснять Стецкий, — необходимо отметить дальнейшее ухудшение той технической базы, на которой промышленность развивалась в течение последних лет. Орудия производства, здания, сооружения изношены. Подходя к пределу использования наличного основного капитала хозяйственные органы вынуждены пускать в ход и более устарелые, использованные фабрики, заводы и машины. В связи с этим рост производительности труда приостановился, а кое-где замечается и понижение против того уровня производительности, который был нами достигнут.
Промышленность вынуждена производить большие затраты на капитальный ремонт, переоборудование и расширение фабрик и заводов. Она поэтому переживает острую нужду в капиталах и такое финансовое напряжение, которое наблюдается только в самые тяжёлые моменты».
Третью причину «хозяйственных затруднений» автор отнёс на счёт промахов внешней торговли: «Ход хлебозаготовок и увеличение внутреннего потребления показали, что первоначальные предложения по экспорту хлеба выполнены быть не могут… Вместе с тем и для других статей экспорта конъюнктура оказывается неблагоприятной».
Подводя итог высказанному, Стецкий писал: «В чём причина этих болезненных явлений? На этот вопрос обычно отвечают, что причиной здесь является диспропорция между сельским хозяйством и промышленностью… увеличение платёжеспособного спроса со стороны крестьянства… В общем, это правильно».
Обратившись к злободневным проблемам экономики, Стецкий не ограничился лишь выявлением причин кризисного состояния. Предложил свой вариант выхода из него. Прежде всего, посчитал он, следует решительно пересмотреть оказавшуюся порочной политику хлебозаготовок — и цены, и темпы. Вместе с тем, добавил, нужно срочно заняться оздоровлением денежного обращения, укрепив червонец самым простым способом — добиваться снижения всех без исключения цен на внутреннем рынке[38].
Статья эта не стала, как вполне могло бы случиться, гласом вопиющего в пустыне. Тут же нашла отклик. Вернее, серьёзное развитие. И не ещё одним «человеком со стороны», каким для многих выглядел её автор как член ЦКК, должный контролировать среди прочего управление экономикой. Уже 9 февраля на пленуме ВЦСПС Дзержинский, кровно заинтересованный в спасении отечественной промышленности, чему он отдавал всего себя последние два года, выступил с докладом, не только полностью совпавшим в основных положениях с высказанным в правдинской статье, опубликованной тремя днями ранее, но и подкрепившим её сухими, бесстрастными цифрами.
(Примечательно, что докладу Дзержинского дано было название «Промышленное строительство и хозяйственные затруднения», показавшее, что эвфемизм, использованный Стецким, оказался на редкость удачным, поскольку давал возможность избегать грозного слова «кризис». Он тут же был принят и начал применяться всеми, кто обращался к вопросам экономики, даже Рыковым.)
Выступая перед руководителями отраслевых профсоюзов, Дзержинский прямо назвал причину «хозяйственных затруднений» — зашедшую слишком далеко диспропорцию в развитии сельского хозяйства и промышленности. Правда, в том не стал первооткрывателем. Лишь развил, уточнил то, что за три года перед тем Троцкий назвал «ножницами», подразумевая под ними только расхождение цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию и не вдаваясь особо в причины. Теперь же, по прошествии времени, глава ВСНХ смог разглядеть суть проблемы.
Дзержинский сообщил участникам пленума: с июля 1925 по январь 1926 года крестьяне заработали на продаже только хлеба 615 млн рублей, а за тот же период внесли в госбюджет налогами только 356 млн. Следовательно, у них на руках осталось как минимум 259 млн рублей, которые, будь на рынке необходимые деревне товары, были бы истрачены. Внесённые в бюджет деньги пошли, пусть и не полностью, на реконструкцию старых, изношенных заводов и фабрик, строительство новых, что, исходя из высокого урожая, и предполагалось контрольными цифрами Госплана, постановлением СТО от 14 августа 1925 года, — прирост промышленного производства на 49 % по сравнению с 1924— 25 годом при приоритете для тяжёлой промышленности.
К несчастью, продолжил Дзержинский излагать то, что должно было прозвучать в несостоявшемся докладе Каменева на XIV партсъезде, уже в ноябре возникла необходимость пересмотреть столь оптимистические планы. Из-за низких результатов хлебозаготовок, приведших к резкому сокращению экспорта и, как следствие, отсутствию валюты для покупки за рубежом необходимых промышленности машин и оборудования, не давшей в свою очередь произвести и выбросить на рынок потребное крестьянам количество и ассортимент товаров широкого потребления.
«Откуда же произошла такая заминка и такие просчёты? — задался вопросом Дзержинский. — Есть ли это результат неправильности общеэкономической политики, проводимой партией, или это явилось результатом частичных ошибок, которые мы сделали?
На этот вопрос отвечаю так. Никакой ошибки в принципиальном пути, который нами был взят, нами сделано не было, но была допущены серьёзные, существенные ошибки… Одна ошибка заключается прежде всего в том, что в хлебозаготовительных планах плохо учли наши внутренние потребности и не обратили должного внимания на внутреннее снабжение. Между тем внутреннее потребление хлеба за этот период значительно увеличилось. С одной стороны, в связи с увеличением заработной платы, а с другой — на почве потребления хлеба самим крестьянством».
Тем самым Дзержинский вслед за Стецким повторил заведомо ложную причину провала хлебозаготовок: якобы вдруг обнаружившимся резким скачком потребления. Да ещё покривил душой, дополнив объяснение тем, чего не было: повышением зарплаты, о которой в те месяцы в городах лишь мечтали. Не упомянул глава ВСНХ и кандидат в члены ПБ о скачке иного рода — цен на зерно, которые зажиточные крестьяне, и являвшиеся основными продавцами в ходе хлебозаготовок, подняли выше мировых.
Почему же так поступил Дзержинский? Ответ напрашивается только один. Он обязан был поддерживать уже сформировавшееся на вершине власти объяснение провала планов, которое не бросало бы даже тень недоверия на Бухарина, не поставило бы под сомнение его теоретические взгляды, в том числе и лозунг «обогащайтесь!», пропагандировавшиеся на протяжение всего 1925 года. Обойдя столь легко неудобную проблему, Дзержинский продолжил более откровенно, повторив ещё раз уже сказанное в начале доклада о взаимосвязях хозяйственных операций предельно ясно, понимая, что слушают его чиновники и рабочие «от станка», равно ничего не понимавшие в экономике: «Следующая наша ошибка заключалась в том, что 70 % всех заказов было намечено провести до января месяца. Это было сделано в том расчёте, что в этот период хлебные цены на заграничном рынке являются самыми выгодными. Для этого заготовительным организациям было выдано много средств без достаточного обеспечения рынка промышленными изделиями. Правда, предполагалось ввезти к этому времени на 160 млн рублей предметов широкого потребления, для того чтобы те деньги, которые будут выброшены для хлебозаготовок, изъять обратно. Хлеб же пойдёт за границу, за этот хлеб мы получим валюту, и таким образом в хозяйстве будет установлено равновесие.
Однако неисправная, недостаточно гибкая работа наших торговых организаций по внешней торговле привела к тому, что закупка товаров запоздала, товары не прибыли в срок, оказались плохого качества и слишком дорогими… В итоге мы не сумели заготовить хлеб, в стране оказалось слишком много денег, которым нельзя было противопоставить достаточное количество товаров».
Вернувшись таким образом к главной теме доклада — к вопросам промышленности, Дзержинский пожаловался на нехватку у ВСНХ средств. «По самым скромным подсчётам, — разъяснил он, промышленности нужно было (в первом квартале, т. е. в октябре — декабре. — Ю.Ж.) 125 миллионов рублей. Госплан определил 105 миллионов, однако СТО должен был принять проект Госбанка, который намечает увеличение кредитования в 27 миллионов рублей за весь квартал». И предсказал печальное будущее: пересмотр производственных программ в сторону их уменьшения, а выполнение даже в сокращённом объёме из-за цен на внутреннем рынке нерентабельным.
И всё же завершил доклад Дзержинский более чем оптимистично. «Насколько я ориентируюсь в силах нашего Союза, — сказал он, — в силах рабочего класса и в тех материальных ценностях, которые у нас имеются, я уверен, что мы из этой заминки на путь индустриализации выйдем»[39]. Только не объяснил, когда и за счёт чего.
Казалось бы, даже этих двух материалов, опубликованных «Правдой» и вскоре напечатанных в провинциальной прессе, достаточно, чтобы привлечь внимание и к проблеме провала хлебозаготовок, и к вопросам финансирования промышленности. Только привлечь — для заурядной пропаганды решений последнего съезда, не более того. Тем не менее 24 февраля «Правда» опубликовала ещё один, аналогичный по содержанию и тенденции материал — статью никому неведомого А. Виноградова «К вопросу об индустриализации». На первой полосе, что свидетельствовало о её важности с точки зрения редакции, но с подзаголовком «В дискуссионном порядке», с ведущим абзацем, набранным жирным шрифтом для привлечения внимания читателей: «В сельском хозяйстве имеется перенакопление, в промышленности — нехватка средств. Надо вести политику перераспределения средств в пользу промышленности. Такое перераспределение ослабит диспропорцию».
Далее Виноградов раскрыл далеко не оригинальную мысль. «Основная причина, — писал он, — замедления темпа роста промышленности и ускоренного роста сельского хозяйства лежит в том, что вся наша экономическая политика за последние год-два обнаруживает тенденцию перераспределения национального дохода в пользу сельского хозяйства». Не ограничившись столь простой констатацией происходящего, привёл примеры, подтверждающие свой основной тезис: «Курс на понижение промышленных цен, борьба за повышение хлебных цен, уменьшение тяжести прямого обложения сельского хозяйства, перенесение налогового бремени на город, косвенное обложение, питание крестьянского хозяйства через систему хозяйственного кредита и т. д.».
Обрисовав так ситуацию в народном хозяйстве, Виноградов предложил то, что редакция и посчитала дискуссионным. «Нужно, — требовал автор статьи, — со всей определённостью поставить вопрос о том, чтобы часть накопления в сельском хозяйстве, не находящего сейчас выхода и дезорганизующего и нашу политику цен, и плановые усилия государства, пустить по руслу социалистического строительства для дальнейшего роста крупной промышленности».
Каким же образом следовало перекачать свободные деньги из деревни в город? По мнению Виноградова, исключительно изменением налоговой политики. «Можем ли мы и дальше идти по пути уменьшения тяжести прямого обложения сельского хозяйства? — задался он вопросом. — По моему мнению, ни в коем случае… При нынешнем положении крестьянского хозяйства можно безболезненно увеличить на ближайший год сумму сельхозналога на 100–150 миллионов рублей — разумеется, при условии удовлетворительного урожая, доведя его до 340 - 400 миллионов рублей».
Итак, всего за три недели февраля 1926 года «Правда» — центральный орган ЦК ВКП (б) — поместила на свои полосы три больших, обстоятельных и, что было самым значимым, актуальных материала, требовавших в той или иной форме отказаться от дальнейшей помощи богатой части деревни и направить её капитал принудительным порядком на финансирование промышленности. И ни одного — в поддержку противоположных предложений, выдвигавшихся Бухариным или его последователями.
Вот здесь-то и возникает неизбежный вопрос: почему главный редактор «Правды» Бухарин, как член ПБ обладавший всеми необходимыми полномочиями, допустил публикацию трёх материалов столь резко, даже вызывающе противоречащих его взглядам? Почему, наконец, ничего не противопоставил им хотя бы в дискуссионном порядке?
Ответ кроется в решении ПБ от 15 января, «освободившего Бухарина от всей работы, кроме по Коминтерну»[40], поручившему именно ему, а не Зиновьеву, подготовку 6-го расширенного пленума ИККИ (он проходил с 17 февраля по 15 марта). На нём предстояло одновременно осудить как правый уклон в компартии Франции, выразителями которого являлись уже исключённые из ФКП Борис Суварин (Лифшиц), Альфред Росмер, Пьер Монатт, так и левый уклон в компартии Германии, лидерами коего являлись Рут Фишер (Эльфрида Эйслер) и Аркадий Маслов (Исаак Чемеринский). Все они выступали против попыток Москвы образовать единый рабочий фронт. Сблизить и даже добиться слияния Профинтерна, подконтрольного ИККИ, с Амстердамским интернационалом профсоюзов, основой чего мог бы стать Англо-русский комитет единства, созданный в апреле 1925 года[41].
В отсутствие Бухарина ответственный секретарь «Правды» М.И.Ульянова (сестра Ленина), не желая брать на себя важные решения, все материалы, вызывавшие у неё хотя бы тень сомнения, направляла в ЦК для консультации: Молотову с непременной копией для Сталина[42]. И только получив от одного из них одобрение, ставила статью или текст доклада в номер. Поэтому можно смело утверждать: своеобразную смену курса «Правда» осуществила по прямому указанию Сталина и Молотова, столь своеобразно обозначивших свою новую позицию в неявной пока дискуссии.
Иную линию отстаивал журнал «Большевик» — теоретический орган всё того же ЦК, остававшийся, несмотря ни на что, под полным контролем Бухарина благодаря тому, что все сотрудники редакции были его верными сподвижниками. В четырёх номерах «Большевика», вышедших после XIV съезда, в январе-феврале, было опубликовано восемь больших статей, посвящённых различным аспектам народного хозяйства СССР. Однако все они, кроме двух, трактовали вопросы исключительно сельского хозяйства, да ещё под углом положительного отношения к кулакам.
Все авторы этих статей не отрицали существования кризиса, обострившегося минувшей осенью. Но говорили о нём, недоговаривая основного. Ну а то, что не скрывали, подавали предельно смягчая.
«В 1925 году, — отмечала передовица первого номера, — мы имели наш просчёт в отношении плана хлебозаготовок, частичное нарушение экспортно-импортного плана и ряд явлений в хозяйственной жизни, связанные с этим». Ну а после столь прилизанных описаний кризиса приходила к не просто оптимистическому, а воистину шапкозакида-тельскому выводу: «Практические трудности, какими бы они ни были, партия преодолеет»[43]. Как, каким образом — не важно. Для автора передовицы такие «мелочи» не имели значения.
Вообще все статьи, публиковавшиеся в «Большевике» в те месяцы, основывались на заведомо искажённом представлении о действительности, подкреплявшемся жонглированием цитат из работ Ленина разных лет, которые ничем не могли помочь в кардинально изменившихся условиях. А потому как единственную и самую надёжную панацею авторы журнала предлагали более чем странный для срочного выхода из кризиса набор решений — реформирование советского управленческого аппарата, осуществление культурной революции (выражавшейся в ликвидации неграмотности примерно у 80 % населения страны) и повсеместное развитие кооперации[44].
Что же касалось самого насущного — ликвидации диспропорции в развитии сельского хозяйства и промышленности, то по этой наиважнейшей для тех дней проблеме «Большевик» опубликовал всего одну статью «Вопросы экономического курса» некоего Л. Шанина. Судя по сугубо академическим форме, стилю и объёму — 22 страницы убористого текста, автор пытался объять необъятное. Он, скорее всего, либо ещё учился, либо недавно окончил Институт красной профессуры, во второй половине 1920-х годов это был основной поставщик авторов для «Большевика».
Статью Шанина поместили под рубрикой «Дискуссионный отдел», хотя для того не было никаких оснований. Практически ни одно из выдвинутых в ней положений не отличалось оригинальностью, все они не раз уже высказывались на страницах советской печати и потому привлечь к себе внимание никак не могли. Так к чему же сводился якобы дискуссионный материал?
Шанин дал такую оценку ситуации: «Недостаточное сельскохозяйственное предложение привело к ослаблению экспорта; снижение экспорта неизбежно повлекло за собой ослабление импорта; недостаточность последнего ударило по развёртыванию промышленности».
Ну а последовавшие за тем рекомендации также не блистали свежестью мысли: «Исходя из того, что в наших условиях сельское хозяйство, как правило, требует меньших капиталов, чем промышленность, предпочтение следовало бы отдать прежде всего сельскому хозяйству. Развитие сельского хозяйства в полную меру того, что может поглотить мировой рынок, должно было бы стать основной директивой».
А как же быть с промышленностью? Ей Шанин уготовил печальную участь: «Очевидно, что, проводя ресурсы (денежные средства. — Ю.Ж.), предполагаемые для перекачки в промышленность, сначала через сельское хозяйство, мы даём им возможность сказаться на промышленном развитии большим подъёмом, чем если их вливать немедленно и прямо в промышленность…
Официальные промышленные перспективы открывает только этот путь развития. Именно он наиболее полно выражает тот курс на индустриализацию, который прокламировал XIV съезд партии»[45].
По Шанину получалось так: чтобы начать индустриализацию страны, все имеющиеся у государства средства следует направить в сельское хозяйство. Весьма оригинально… Но как бы то ни было, к концу февраля были высказаны и опубликованы два взаимоисключающих предложения о путях не только выхода из кризиса, но и дальнейшего развития СССР. Один прежний — делать ставку исключительно на сельское хозяйство, поддерживать крестьянство. Другой — за счёт того же крестьянства скопить средства и направить их прежде всего на индустриализацию, по возможности ускоренную.
Эту дилемму попытались разрешить на заседании ПБ, проведённом 25 февраля, восьмой пункт повестки дня которого гласил: «О необходимых хозяйственных мероприятиях на ближайший период». В силу чрезвычайной важности вопроса в обсуждении, помимо членов и кандидатов в члены ПБ, находившихся в тот день в Москве (отсутствовали трое из четырнадцати — Бухарин, Зиновьев и Петровский), приняли участие председатель ЦКК В.В.Куйбышев, руководитель Госплана Г.М.Кржижановский и нарком финансов Н.П. Брюханов — лица вроде бы вполне нейтральные; оба заместителя председателя ВСНХ Г.Л. Пятаков и Э.Й.Квиринг, явно готовые до конца отстаивать интересы промышленности; член ЦКК А.И.Стецкий, уже высказавшийся в поддержку курса на индустриализацию; замнаркома земледелия РСФСР А.И.Свидерский и редактор «Крестьянской газеты» Я. А. Яковлев — сторонники безусловной ориентации исключительно на сельское хозяйство; некоторые другие.
Многочисленностью участников заседание слишком напоминало пленум ЦК, но что оставалось делать… Промах, допущенный снятием доклада Каменева на партсъезде, не оставлял другого выхода. Времени для принятия решения уже не оставалось.
Открыл заседание Рыков. В коротком вступительном слове конкретизировал выглядевшую слишком широкой тему обсуждения: «вопросы о капитальных затратах, о бюджете, о политике цен и об эмиссионной политике». «Нам нужно, — пояснил глава СНК, — быстрейшее разрешение этих вопросов потому, что наши хозяйственные органы не знают, из какой программы следует теперь исходить в непосредственной оперативной работе».
Продолжая выступление, остановился на наиболее важном: проекте бюджета на 1925-26 год, пять месяцев которого уже прошло. «Предложение наше, — от имени комиссии ПБ, образованной 21 января, отметил Рыков, — предусматривает сокращение расходной части бюджета миллионов на 100 (резерв), с тем чтобы доходную часть оставить в прежних размерах… Сокращение происходит за счёт военного бюджета, кредитов по сельскому хозяйству и тому подобное… Оно должно произойти с большими лишениями для местного бюджета и, следовательно, для крестьянства».
Бегло затронул Рыков и политику цен. «Госплан, — сообщил он, — вошёл с предложением понизить оптовые цены в общем на 5 % в два приёма — по 2,5 %. Мы отвергли это предложение, так как мы пока не являемся хозяевами наших розничных цен. Понижение оптовых цен не даст нам ничего».
«Вопрос о ценах, — продолжил премьер, — связан был с вопросом: имеется инфляция или нет? Я лично защищал ту точку зрения, что инфляция у нас есть… Госплан отрицает это». А потому и предложил «предел эмиссии установить в 400 миллионов рублей, причём до 400 миллионов эмиссия может дойти только в том случае, если будет понижен общий индекс цен».
Положение в основных отраслях народного хозяйства Рыков охарактеризовал более чем кратко. Капитальные затраты в тяжёлой индустрии, счёл нужным напомнить он азбучную истину, «сразу увеличенного производственного эффекта не дают». «Деревня же, — напомнил то, что было известно и без него, — вступила в оборот, освобождённая от тяжести налогов… с хорошим урожаем и высокими ценами».
В целом, подвёл Рыков итог сказанному, «получился избыток средств как в городе, так и в деревне, и острый голод на товары промышленности»[46].
Можно ли было назвать продуманными, взвешенными вопросы, вынесенные на обсуждение? Безусловно, да. Не хватало только одного — более детальной проработки их и более конкретных рекомендаций.
Чёткого предложения направить имеющиеся средства на промышленность или сельское хозяйство так и не последовало. Поэтому-то начавшаяся дискуссия развернулась фактически вокруг основного — выбора дальнейшего пути развития страны, не только на «ближайший период», а и на все последующие годы. Показала же она довольно неожиданное: мнение выступивших разделились почти поровну на сторонников продолжения прежнего курса, выраженного в НЭПе, и его противников.
Особую позицию занял только нарком финансов, поставив под сомнение саму возможность выполнить бюджетный план, выработанный комиссией ПБ.
«Брюханов: Товарищ Рыков охарактеризовал положение как положение человека, идущего по канату. Я думаю, он охарактеризовал его слишком мягко. Я сказал бы, что это положение человека, идущего не по канату, а по очень-очень тоненькой бечёвке. Все расчёты, которые сделаны, между прочим и комиссией, проект которой сейчас обсуждается Политбюро, все расчёты сделаны с величайшим напряжением…
Бюджет — 4 миллиарда… За первый квартал мы имели по бюджету исполнение в 836 миллионов, причём последний месяц действовали все те новые доходные источники, которые были введены в последнюю смету: акциз на водку и так далее. Последний месяц, декабрь, дал 304 миллиона… Возьмите эту цифру в 300 миллионов, помножьте на девять месяцев, добавьте к полученным в первом квартале 800 миллионам, и у вас получится бюджет в 3 миллиарда 500 миллионов…
Вот те цифры, которые характеризуют величайшее напряжение всех статей дохода, которые можно будет пустить на осуществление основной задачи, стоящей перед нами, — индустриализации… Тот путь, который указан комиссией Политбюро (путь одобрения программы капитального строительства в 750 миллионов рублей), приведёт нас к тому, что мы во втором полугодии получим картину такую, что у нас не будет возможности платить вовремя заработную плату, не будет возможности выполнить текущие обязательства наши перед рабочими»[47].
В защиту интересов крестьянства, за отстаивание всяческих поблажек для сельского хозяйства выступили трое — Калинин, Свидерский и Молотов.
«Калинин: Я стою за индустриализацию, но откуда должна начаться эта индустриализация? Она должна начаться с вывоза. На чём покоится этот сельскохозяйственный вывоз? 40 % вывоза были зерновые хлеба. Основа вывоза в довоенное время были зерновые хлеба, а мы хотим сейчас их заменить другим. Для того чтобы перестроить всё хозяйство и эту огромную часть вывоза заменить другим, для этого требуется ряд лет. Огромное время для переконструирования всего сельского хозяйства. Раз мы хотим его переконструировать, то должны помочь в этом сельскому хозяйству…
Надо изменить ту тенденцию, которая проглядывает, что мы без развития экспортных культур сельского хозяйства можем развить нашу промышленность»[48].
«Свидерский: Сейчас мы имеем в Союзе зажиточных крестьян, в грубых цифрах, от 11 до 13 %. Это те хозяйства, которые в среднем имеют свыше 4 десятин посева. Они имеют 28 % посевной площади, до 15 % общей площади и зерновой продукции до 18 %. Наша основная задача заключается в том, чтобы подтянуть к более лучшему состоянию те хозяйства, которые стоят ниже зажиточных хозяйств, которые составляют до 74 % всех хозяйств.
Назовите это хотя бы оплачиванием, пусть только эти хозяйства подтянутся до того уровня в материальном отношении, на котором находятся зажиточные хозяйства и при котором мы могли бы разрешить экспортную работу. Иначе последняя не получит разрешения»[49].
«Молотов: Нужно помнить, что крестьяне при советской власти жить, как жили раньше, не могут и не должны, и мы должны с этим считаться. И если бы крестьянин чувствовал себя так, что его только эксплуатируют, что с него только тянут, — это было бы очень плохо, и положение советской власти было бы непрочно.
Имеющуюся тенденцию к диспропорции между сельским хозяйством и промышленностью некоторые товарищи преувеличивают. А это может привести к неправильным и опасным выводам, нарушающим общую политику партии в целом»[50].
Иначе защищали — более обоснованно — свою позицию сторонники индустриализации: строго по пунктам выступления Рыкова.
«Дзержинский: Для того чтобы не создалось ложное впечатление, что потребности промышленности этим планом (бюджета. — Ю.Ж.), предлагаемым комиссией Политбюро, удовлетворяются, я и взял слово. Потребности промышленности уже зарезаны в той максимальной степени, в какой это только вообще возможно.
…Нам надо было бы дополнительно купить за границей сырья и полуфабрикатов на сумму в 64 миллиона рублей. Этой цифре в 64 миллиона лицензий отвечает 50 миллионов наличных денег в заграничной валюте. Эти цифры говорят о том, что перебои в нашей промышленности, если план не будет преодолён и не будет у нас запасов, откуда мы можем кое-что черпать, перебои в производстве будут очень большими…
Я признаю огромное значение вопроса относительно снижения розничных цен. Для меня снижение розничных цен — это кампания, которая заключается, как я понимаю, в том, чтобы выбросить из товаропроводящей цепи 20–30 % дармоедов, которые там сидят. Это повлияет благоприятно на больший приток товаров в деревню. Значит, повлияет на улучшение и экспортных заготовок… С переоборудованием у нас очень неблагоприятно и тяжело… Количество несчастных случаев при загрузке наших шахт прямо неслыханным образом увеличилось… Цифры ужасно тревожные и по металлургии… На Юге, благодаря полной изношенности — в некоторых местах на 50 % — оборудования мы имеем за первый квартал 48 аварий, которые приостанавливали производство и ложились страшными расходами…
Если, повторяю, борьба с инфляцией будет направлена в сторону зажима промышленности, то ту базу, которая только и может преодолеть причины инфляции, то есть недостаток производства промизделий, вы подорвёте в корне»[51].
«Каменев: Вопреки тому, что ожидалось, вывоз продуктов, за исключением хлеба, идёт не только не с повышением, но со снижением… Дать гарантию, что 720 миллионов (по экспортному плану. — Ю.Ж.) есть цифра, которую твёрдо можно было бы поставить в основу, учитывая сверх того ещё состояние хлебного мирового рынка, опасаюсь…
Запрещение частникам возить хлеб по железным дорогам, по мнению Госплана, подлежит отмене. Это мнение Госплана гуляет по стране уже в течение трёх недель. С Украины мне говорит наркомторг, что все частники, предлагавшие свои запасы, теперь говорят: когда эти меры отменят, мы сами повезём в Москву, и нам заплатят очень дорого. То же самое и здесь, в РСФСР… Думается, что здесь не должно быть никаких колебаний, и политика зажима частника должна быть сохранена.
То же самое и в области заготовок. Ведь заготовки сырья для промышленности в целом ряде отраслей процентов на 50 находятся в частных руках.
Итак, мы должны принять во внимание, что твёрдой реальной основы для экспорта в 720 миллионов мы ещё не имеем, а меры, которые должны нам этот экспорт гарантировать, должны быть проведены с большей решительностью, чем проводились до сих пор. Мы внесли в СНК ряд предложений, направленных в эту сторону, но они до сих пор не проведены»[52].
«Троцкий: При постановке вопроса о взаимоотношениях сельского хозяйства и промышленности допущена некоторыми товарищами, как Калинин, основная ошибка. У них выходило так, что только сельское хозяйство влияет на промышленность, только сельскохозяйственный экспорт обеспечивает движение промышленности вперёд, как если бы не было другой стороны, именно того, что промышленность толкает сельское хозяйство, как если бы промышленность по самой природе своей не была в гораздо большей степени, чем сельское хозяйство, ведущим и движущим началом. Если мы двинем вперёд те отрасли промышленности, которые выделывают сельскохозяйственные машины и удобрения, если достигнем удешевления плуга, замены сохи и так далее, то мы тем самым поднимем культуру того самого сельского хозяйства, которое работает на экспорт. Можно ли игнорировать такие основные элементы вопроса?..
Если мы познакомимся с историей наших промышленных программ за последние три года (я уже об этом однажды говорил и сейчас я адресую эти соображения товарищу Рыкову, который сказал, что промышленность зарвалась и нужно её одёрнуть), то убедимся, что основные наши просчёты в прошлом шли по линии недооценки возможности и необходимости промышленного развёртывания. Только в этой цепи явлений получает правильное освещение осенний просчёт…
Ведь согласно нашему промышленному плану мы по ряду основных отраслей промышленности должны были лишь в 1930-31 году достигнуть того уровня, какой имеем сейчас. Значит, стратегическая установка была явно преуменьшенной. А тот просчёт, который мы сейчас рассматриваем, есть тактический просчёт. Просчёт в пределах одного года, выросший из того, что промышленность всё время шла под кнутом рынка…
Мы разрешаем не стратегическую задачу, а тактическую. Мы принимаем меры к тому, чтобы выровнять промышленность по тем наличным средствам, которые ей выделены в результате всей нашей хозяйственной политики, но которые абсолютно недостаточны для покрытия платёжеспособного спроса, а значит и для того, чтобы в возрастающей степени обеспечить прогрессивную линию индустриализации страны…
Просчёты же в области стратегической задачи прямо противоположные, так как оказалось, что несмотря на непрерывную ломку промышленных программ в сторону увеличения, у крестьянина — много ли он потребляет, или мало — всё же больший платёжеспособный спрос, чем мы можем покрыть. Вот где основная проблема… Поэтому правильная стратегическая линия — передвижки средств в сторону промышленности. А тактически сегодня при тех результатах, какие мы имеем, при том распределении средств, какое получилось, необходимо подтянуть промышленность к наличным средствам там, где она чересчур зарвалась вперёд. В этих рамках предложения комиссии как минимум миниморум приемлемы»[53].
После таких серьёзных, лишённых ангажированности, подкреплённых фактами выступлений казалось, что решение ПБ может быть лишь одно: ставка на индустриализацию за счёт бюджетных средств, предназначавшихся сельскому хозяйству. Вполне возможно, так бы и произошло, если бы не ещё одна речь участника дискуссии, выразившая весьма неожиданный взгляд на обсуждавшийся вопрос, по сути двойственный, прежде всего стремящийся подтвердить верность постановлению XIV партсъезда об индустриализации.
«Сталин: Сельское хозяйство пока ещё может развиваться без особых затрат и без новой техники… Наша промышленность вступила в такую фазу развития, когда дальнейший её серьёзный рост без капитальных затрат на новую технику и улучшение оборудования становится невозможным. Надо строить новые заводы, надо улучшать технику. Но для этого нужны капиталы, деньги. Мы стоим поэтому перед опасностью дальнейшего роста диспропорции. А из этого следует, что товарный голод будет нарастать, если мы вовсю не двинем индустрию…
Что нужно делать? Развивать дальше индустрию вовсю, а сельское хозяйство — в меру наших средств, считаясь с теми средствами и финансовыми возможностями, которые у нас имеются»[54].
Здесь в первой части речи Сталин ни на йоту не отступил от своей прежней позиции, высказанной ещё 9 июня 1925 года во время беседы со студентами Свердловского университета. Тогда ему задали вопрос:
«Сумеем ли мы действительно без иностранной помощи (т. е. до победы мировой революции. — Ю.Ж.) произвести переоборудование и значительное расширение основного капитала (заводов и фабрик. — Ю.Ж.) крупной промышленности?»
Ответ последовал однозначный. «Возможно ли, — переспросил Сталин, — развитие крупной советской промышленности в условиях капиталистического окружения без кредитов извне? Да! — коротко ответил, но добавил: — Дело это будет сопряжено с большими трудностями, придётся при этом пережить тяжёлые испытания, но индустриализацию нашей страны без кредитов извне мы всё же можем провести несмотря на все затруднения»[55].
То же самое сказал Сталин на XIV партсъезде. Сначала, делая политический отчёт ЦК, лапидарно сформулировал одну из задач партии на ближайший год: «В области развития народного хозяйства в целом мы должны вести работу… по линии превращения нашей страны из аграрной в индустриальную… по линии обеспечения в народном хозяйстве Советского Союза необходимой самостоятельности в обстановке капиталистического окружения».
Затем, выступая с заключительным словом, повторил эту мысль, но более развёрнуто: «Если мы застрянем на той ступени развития, на которой нам приходится ввозить оборудование и машины, а не производить их собственными силами, то мы не можем быть гарантированы от превращения нашей страны в придаток капиталистической системы. Именно поэтому мы должны держать курс на развитие у нас производства средств производства»[56]. Иными словами, держать курс на индустриализацию.
Отсюда и резолюция по докладу, принятая XIV партсъездом и, в частности, гласившая: «Обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения его в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования»[57].
Конечно же, в таком чисто политическом решении, принятом 31 декабря 1925 года, отсутствовали чётко обозначенные этапы продвижения этим курсом, сроки и самое важное — источники финансирования. Поэтому следовало надеяться, что ПБ на заседании 25 февраля и определит хотя бы сроки начала индустриализации. Однако Сталин, завершая выступление, неожиданно отступил от собственных позиций. Сделал шаг назад, кончая свою речь так:
«Итог (им высказанного. — Ю.Ж.) состоит в том, чтобы утвердить предложение комиссии, ибо предложение комиссии есть минимум того, что требуется теперь. И если мы их примем, мы наверняка выйдем из затруднений. Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений. Если пойдём твёрдо и настойчиво, мы из затруднений выйдем. Если нет, то мы не выберемся»[58].
Несмотря на более чем компетентные возражения Брюханова, Дзержинского, Каменева, столь же двойственное, как и Сталина, выступление Троцкого, ни одна цифра предложения комиссии ПБ так и не была изменена.
Сохранили доходную часть бюджета — 4 млрд ассигнования на капитальное строительство, включая жилищное, — 746,8 млн прирост оборотного капитала промышленности — 650 млн рублей, и самое важное — оставили в неприкосновенности пункт предложения комиссии, гласивший: «В 1925-26 году никакое строительство новых фабрик и заводов как общесоюзного, так и республиканского и местного значения, в чьём бы ведении таковые ни находились, независимо от стоимости сооружения и оборудования, не может происходить без предварительного разрешения Совета труда и обороны — в отношении союзной промышленности…»[59]
Таким и стало постановление, принятое ПБ, отдавшее дело индустриализации в руки Рыкова — её противника, получившего возможность с полным правом, ссылаясь на якобы отсутствие необходимых бюджетных средств, отклонять предложения о строительстве столь нужных стране предприятий.
Что же случилось 25 февраля? Почему высшее руководстве СССР всё же не воспользовалось представившимся шансом приступить к модернизации промышленности? Нет, не к чему-либо совершенно новому, неожиданному. К тому, к чему вроде бы призывала резолюция XIV партсъезда, о чём неоднократно говорил Сталин как о самой насущной задаче партии: обеспечить, пусть ещё и не завтра, ликвидацию диспропорции, гарантировать тем и скорейший выход из экономического кризиса, и его возможное повторение в будущем.
Судя по всему, к принятию такого постановления членов и кандидатов в члены ПБ подтолкнуло понимание простой истины. За оставшиеся семь месяцев хозяйственного года изменить что-либо невозможно, зато легко можно усугубить весьма тяжёлую ситуацию. Возможно, именно к такому решению подтолкнула статистика, показавшая отсутствие резкого ухудшения экономики за декабрь — февраль, то есть за тот период, когда и обозначился тот самый «осенний кризис», который всё чаще стали называть всего лишь «затруднениями».
Не после ли таких сводок последовали и стоическое спокойствие Рыкова в ходе заседания ПБ, и уверение Сталина: «Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений», — и необычный конформизм Троцкого, согласившегося поддержать предложения комиссии лишь потому, что они выражали минимум миниморум возможного?..
Но есть и ещё один вариант объяснения происшедшего, отнюдь не исключающий первого: критическая ситуация, сложившаяся в Коминтерне. Та, на исправление которой направили Бухарина, явно посчитав сил одного Зиновьева недостаточными.
…За два года, прошедших после провала попытки начать революцию в Германии, а заодно и в Польше, Болгарии, в ИККИ не прекращали поиска виновных. Сначала ими сделали руководителей германской компартии (КПГ) тех дней Генриха Брандлера и Августа Тальгеймера, объявленных выразителями правого уклона, затем — сменивших их Рут Фишер и Аркадия Маслова, чья внутрипартийная политика также не привела к победе пролетариата, почему и их назвали уклонистами, только на этот раз левыми.
Но если Брандлер и Тальгеймер смирились со своей судьбой и переехали на работу в Советский Союз, то Фишер и Маслов, их сторонники в КПГ, а также один из создателей и руководителей компартии Италии Амадео Бордига перешли в контрнаступление: активно занялись выяснением положения в ВКП. Дискуссию, происходившую на XIV съезде РКП, порождённую расхождением взглядов по экономическим вопросам, они объявили чисто политической, вызванной проявлением оппортунизма в компартии СССР. Пришли же они к такому выводу не когда-либо, а в ходе 6-го расширенного пленума ИККИ, открывшегося 17 февраля 1926 года и продолжавшегося четыре недели. Именно в те дни, когда ПБ и обсуждало проект постановления о хозяйственном положении страны.
Самое серьёзное обвинение в адрес Москвы высказал Бордига.
Не просто поставил под сомнение её право возглавлять международное коммунистическое движение, а категорически отверг его.
«Не подлежит сомнению, — обосновывал он свой взгляд, — что исторический путь, пройденный русской партией, не может быть по всем своим особенностям тождественен с путями других партий… Весь ход исторического развития в России не способствовал созданию опыта в борьбе с капиталистическим, либеральным, современного типа государством… Интернационал должен выработать более широкое понимание, он должен добиваться решения стратегических проблем, лежащих вне пределов русской революции».
Не довольствуясь экскурсом в недавнее прошлое, Бордига продолжал: «Во время последней дискуссии русской партии (на XIV съезде. — Ю.Ж.) мы видели, что товарищи, претендовавшие одинаково на глубокое знание ленинизма, имеющие одинаковое и неоспоримое право во имя большевистских революционных традиций, спорили между собой, используя друг против друга тексты Ленина, и каждый по-своему истолковывал русский опыт».
Нанеся столь сильный удар по советским демагогам, Бордига сделал страшный для ВКП вывод: «Кто же при таком положении вещей будет последней инстанцией, которая разрешит международные проблемы? Мы уже не можем ответить: старая большевистская гвардия, потому что на практике этот вопрос допускает противоположные решения»[60].
Если бы критики руководства ВКП ограничились бы только мнением итальянского коммуниста… Ещё более неприятные для Москвы вещи содержались в резолюции, принятой месяц спустя одной из левых фракций КПГ.
Вся линия российской компартии, указывалось в ней, «начиная с 1921 года заключается в заострении всей внутренней и внешней государственной политики всё в большей и большей мере в сторону удовлетворения запросов и интересов крестьянства, в частности крестьянства имущего — середняков и кулаков… Лозунг союза с середняцким крестьянством фактически подменил с бой лозунг союза пролетариата с деревенской беднотой в пользу союза с кулаком и соответствующими городскими элементами (нэпманами. — Ю.Ж.)… НЭП идеализируется как мирный путь к социализму… гегемония пролетариата в рабоче-крестьянском государстве постепенно ослабевает».
Далее же следовал весьма неприятный вывод: «XIV съезд РКП раскрыл всему миру, что внутри нашей братской русской партии оппортунизм уже добился перевеса». Мало того, комментарий к данной резолюции не оставлял сомнения в оценке положения в ВКП коммунистами Германии как крайне отрицательной: «Совершенно ясно, что даже наилучшее рабоче-крестьянское правительство из бывших до сих пор — русское — в конечном счёте сводится к диктатуре не пролетариата, а кулака»[61].
Добавила масла в огонь и статья Ивана Каца — бывшего представителя КПГ при ИККИ и секретаря ИККИ, незадолго перед тем исключённого из партии, почему-то попытавшегося открыто внести раскол в ряды ВКП — противопоставить друг другу те две группы, которые обозначились на XIV съезде при обсуждении причин «осеннего кризиса», возникшего в ходе хлебозаготовок.
«Почему, — писал бывший товарищ Кац, — допускают Зиновьев, Каменев, Сафаров (в 1921-25 годах кандидат в члены ЦК, редактор газеты «Ленинградская правда», занимавший антибухаринскую позицию. — Ю.Ж.), вдова Ленина — Крупская, Александра Коллонтай (нарком государственного призрения в первом советском правительстве, заведующая отделом работниц ЦК РКП, идеолог и один из лидеров «рабочей оппозиции» в 1920-22 годах, отправленная в почётную ссылку полпредом СССР в Норвегию в 1923 году. — Ю.Ж.) и другие применение к ним дисциплинарного воздействия? Почему они не наплюют на запрещение выступать? Почему не говорят открыто? Почему они не призывают русский пролетариат к классовой борьбе?
Разве они не знают, что Сталин объективно играет роль Носке (в 1919-20 годах военный министр Германии, обрёл известность жёстким подавлением революционного движения германского пролетариата. — Ю.Ж.)? Что благодаря политике Сталина не только приближается капиталистическая крестьянская демократия, но и царская реакция?»
А вслед за тем Кац сделал более чем странный вывод: «Германские революционные рабочие должны решить — со Сталиным или против него, с контрреволюцией или против неё»[62].
В пылу полемического задора Кац перепутал, кто же стоит во главе ИККИ: Сталин или почему-то оказавшийся близким бывшему коммунисту Зиновьев?
Тот же обличительный характер носили и выступления Рут Фишер. Только она резко критиковала не внутреннюю, а международную политику ВКП. Не допускала и мысли о начатых Москвой совместных действиях Профинтерна — Красного интернационала профсоюзов, дочерней организации ИККИ и независимой Международной федерации профсоюзов (Амстердамский интернационал), в основу чего положил образованный в сентябре 1925 года Англо-русский комитет, поставивший целью единство в борьбе с наступлением капитала, угрозой войны, консолидацию профдвижения. И теперь как о вполне возможном очередном «предательстве» Москвы Фишер говорила о намерении СССР вступить в «империалистическую» Лигу Наций[63]. (Это действительно произошло, но только при совершенно иных обстоятельствах и много позднее — 15 октября 1934 года.)
Такого рода обвинения создали атмосферу, в которой решение ПБ о немедленном переходе к индустриализации за счёт зажиточного крестьянства непременно было бы воспринято всеми левыми коммунистами как Европы, так и отечественными, полной и безоговорочной капитуляцией СССР, подконтрольного ему Коминтерна. Разумеется, подобная оценка являлась совершенно неприемлемой для Москвы.
…Верны или ошибочны такие предположения, но одно несомненно: в ПБ отлично сознавали кратковременный характер действия постановления от 25 февраля. Прямым и неоспоримым доказательством тому служит ещё одно решение, последовавшее всего два дня спустя, 27 февраля, утвердившее предложение Сталина о порядке заседания очередного пленума ЦК, ещё 18 февраля намеченного на 20 марта: 1) о хозяйственном положении и хозяйственной политике (в том числе и о сельхозналоге); 2) организация и порядок хлебозаготовок в предстоящем году; 3) доклад комиссии по транспорту[64].
Так почему уже после состоявшегося, да ещё и весьма широкого обсуждения партийное руководство пошло на повторное рассмотрение того же самого вопроса? Да потому, что заседание 25 февраля обнажило слишком серьёзную проблему — кардинальное расхождение при выборе дальнейшего экономического курса страны. Теперь следовало более осторожно подойти к выработке его, тщательнее взвесить все за и против, добиться поддержки нового, окончательного решения явным большинством членов ЦК.
Однако неясный поначалу исход пленума оказался предопределён политическим фактором. Точнее, развернувшейся борьбой на вершине власти за лидерство, пусть и не единоличное, между Зиновьевым, Каменевым — с одной стороны, и Бухариным, Рыковым — с другой.
Той борьбы, которую на XIV партсъезде не могли не заметить делегаты, которая принесла первые ощутимые результаты на пленуме, прошедшем 1 января. Именно на нём началось падение Каменева, вместе с Зиновьевым тщетно защищавшего весь конец 1925 года предложения Троцкого и Дзержинского — необходимость срочной индустриализации страны за счёт нажима на крестьянство.
В тот день Каменева перевели из членов ПБ в кандидаты в члены.
11 января его ещё и сняли с поста председателя СТО и заместителя главы правительства СССР. Назначили всего лишь наркомом внешней и внутренней торговли. Вынудили тем разбираться с катастрофическим положением в хлебозаготовках, вытягивать любой ценой экспортно-импортный план. Исправлять ошибки, допущенные наркомом внешней торговли Л.Б.Красиным и наркомом внутренней торговли А.Л.Шейнманом, которые почему-то не пострадали. Даже не услышали ни слова нарекания.
Спустя два месяца, 18 марта, начала клониться к закату карьера и Зиновьева, близкого товарища и даже соавтора Ленина, по решению ПБ освобождённого от очень значимого в общественной жизни Советского Союза должности — председателя исполкома Ленинградского городского и губернского Совета[65].
Разве всё это не явилось ярким выражением чисто политической борьбы? Ничего личного?
И всё же постепенное отстранение от власти старых вождей не помогло выходу из экономического кризиса. Деревня так и не получила больше ширпотреба, в котором остро нуждалась. Цены продолжали расти, червонец — падать… Бухарину и Рыкову оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Не самим, конечно. С помощью журнала «Большевик».
В его номере, датированным 15 марта, то есть вышедшем из печати сразу после постановления ПБ, принятого 25 февраля, в редакционной статье утверждалось весьма парадоксальное: «Мы не переживаем общего кризиса. Наше хозяйство находится в процессе подъёма, а не упадка… Кризисные явления вытекают и в значительной мере обуславливаются этими процессами роста».
А чтобы у читателя-коммуниста не оставить и тени сомнения в том, на что отныне следует ориентироваться, та же статья указывала: «Неправильно, недостаточно выставлять индустриализацию в качестве единственной меры преодоления теперешних временных затруднений». Однако взамен развития промышленности предлагала только то, что напрямую зависело от работы заводов и фабрик: «Нам нужно добиться смягчения товарного голода и снижения цен внутри страны».
Как, каким образом можно добиться того, читателю следовало догадаться самому.
Хотя и могло показаться, что победу одержал курс, предложенный Бухариным и Рыковым, — опора на сельское хозяйство, — окончательное решение о судьбе советской экономики предстояло принять предстоящему пленуму ЦК.