— Почему ты не сказала, что девственница? — требовательно спрашивает он, без тени упрёка или насмешки в голосе.

Одёрнув подбородок из его руки, вновь отворачиваюсь, не желая продолжать зрительный контакт.

— Я говорила... — шепчу, сжимая губы, лишь бы не разрыдаться.

— Зачем терпела? — мужской тон становится серьёзнее.

— Затем что я обязана тебе. И я сама говорила, что согласна на все.

— Ева, — произносит уже немного лояльнее. — Посмотри на меня.

Я выдерживаю мучительно долгую паузу, прежде чем собраться с силами и нехотя повернуться, встречаясь с его суровым глубоким взглядом.

— Никогда и никому не позволяй насилие над собой. Даже мне.

С этими словами Демид поворачивается и покидает комнату, оставляя меня в растрёпанных чувствах, наедине с бушующим торнадо мыслей в голове.

44

Вибрация мобильного вырывает из сна. Приподнявшись на локтях, хватаю лежащий на тумбочке телефон и несколько секунд непонимающе пялюсь на незнакомый иностранный номер.

— Да? — сонно бормочу, протирая глаза.

— Евочка! — от родного голоса на том конце трубки я мгновенно оживляюсь и откинув одеяло в сторону, поднимаюсь на ноги.

— Мам! — почти кричу я, испытывая гамму чувств. — Мамуля! Вот это да! Как ты?

От родного, всё ещё слабого после операции голоса мамы, доносящегося из динамиков, на душе становится невероятно тепло.

— Ев, мы тут с мамой номер на местный поменяли, чтобы иметь возможность всегда быть на связи с врачами, — это уже голос Маши.

— Поняла! — почему-то почти кричу на всю комнату. — Как вы там?

— Маму вчера вечером перевели из реанимации. Она начала самостоятельно дышать и вот уже даже разговаривает.

— Блин, это отличные новости. Я так ждала вашего звонка! — я принимаюсь наматывать круги по комнате с улыбкой на лице, до сих пор не осознавая, что услышала голос мамы.

— Слушай, а давай по видеосвязи созвонимся? — предлагает старшая сестра.

— Конечно, давайте! — отстраняю телефон от уха и быстро нажимаю на значок камеры. И только в моменте ожидания, когда увижу семью понимаю: сейчас они увидят, что я в чужом доме и комнате.

Давать заднюю поздно, поэтому я быстро забираюсь на постель и прижимаю экран к лицу, как можно ближе, в надежде, что помещение вокруг не будет видно. Спустя несколько секунд они обе появляются на экране.

Мамуля лежит на кровати, Маша сидит рядом с вытянутым в руке телефоном, захватывая их обеих в кадр.

— Рассказывайте всё! Как больница? Как врачи? Как прошла операция? — сыплю вопросами без перебоя.

— Всё хорошо, — тихо отвечает мама. — Ты там как, доченька?

— Да я-то нормально, — отмахиваюсь ладонью. — У тебя ничего не болит? — встревоженно интересуюсь я.

— Нет, — мамырлик слабо качает головой, в отрицательно жесте. — Мне же дают лекарства. Маша всё время рядом. Врачи замечательные. Правда я не понимаю, что они говорят.

Хохотнув от последней реплики мамы, Машка переводит весь фокус на себя.

— Евка, тут такой сад на территории офигенный, покруче нашего Центрального парка, — сестра воодушевлённо принимается рассказывать все новости. Заражает меня восторгом о пребывании в Италии и о том, какой замечательный персонал вокруг. — Как ей разрешат прогулки, обязательно будем гулять по территории. Ну это примерно через недельку, я думаю.

— Я так рада, Маш! — в глазах собираются слёзы от счастья. — Очень сильно по вам соскучилась.

— И мы, но увидимся не скоро, — подмигивает добрая сестрица. — У нас после восстановления и реабилитации знаешь ли грандиозные планы на Италию. Хотим посмотреть Колизей и объедаться пастой. Да, мамуль? — Маша снова переводит камеру на маму, и та слабо улыбается.

— Девочки, я вас так люблю… — замечаю, как на глазах мамырлика тоже появляются слёзы. — Вы у меня невероятные. Что бы я без вас делала?..

— Мам… — одновременно произносим с сестрой. — Ты у нас самая любимая. Главное, что уже все позади!

— Мама тут говорит, что хочет лично отблагодарить человека, который помог нашей семье, — выгнув бровь, Мария уставляется на меня выразительным взглядом, давая понять, что всё понимает. — Говорит, что будет ему всю жизнь благодарна.

— Да, конечно... — кивают, пытаясь придать себе расслабленный вид. Хотя, не уверена, что эта встреча состоится. — Как вернётесь домой, обязательно отблагодарит, а пока отдыхайте и набирайтесь сил.

Перед глазами против воли всплывает лицо Демида.

Человек, подаривший жизнь нашей маме. Стоит только подумать о том, что могло произойти с нашей семьёй, если бы Волк не помог, в груди нестерпимо щемит.

Кем бы ни был Демид. Чем бы он ни занимался и как бы не относился ко мне, его благородный поступок, сохранивший жизнь мамы, перекрывает всё.

— Ладно, тут медсёстры системы пришли ставить, — оглянувшись, объявляет сестра. — Потом ещё созвонимся, хорошо?

— Да, конечно! — возвращаюсь из мыслей, соглашаясь с услышанным. — Звоните мне чаще, я буду ждать!

— Целую, доченька, — шепчет мамуля, прежде чем звонок прерывается.

Отбросив телефон в сторону, резко сажусь на постели. Этот звонок оказался глотком свежего воздуха после вчерашнего. Яркие вспышки свежих воспоминаний ускоряют бег сердца. Щёки вспыхивают, словно в эту секунду Демид оказывается рядом и снова прикасается ко мне. Нетерпеливо гладит. По-собственнически проходится по телу. Властно сжимает кожу. Лишает меня невинности. Становится первым мужчиной. Говорит грязные слова и присваивает себе.

Имею ли я право ненавидеть Демида? Имею, конечно. Он взял меня силой, как жалкую потаскуху. Не поверил в слова о том, что до этой ночи не имела связи с мужчиной.

Винить его, жалеть себя и презирать Волка – проще простого. Только вот есть одна загвоздка: он не обещал мне сказки. Не обещал ничего из того, что я сама себе придумала. Не прятался под маской овечки, а потом показал истинное лицо. Нет. Я знала в чей дом шла. И то, что, надев розовые очки надеялась отделаться работой по дому – лишь моя глупость, тупость и наивность.

Демид помог. А взамен я согласись на все. Без исключения.

«Никогда не позволяй применять к себе насилие. Даже мне.» — сказанные им ночью слова, просачиваются в сознание, и я инстинктивно обнимаю себя обеими руками от саднящей пустоты внутри. Не от того, что он сделал, а от того, что я не понимаю, что ощущаю из-за произошедшего.

Мне должно было быть больно, мерзко, но это не так. Я как будто оказалась в ловушке из собственных непонятных и хаотичных мыслей и чувств.

Ева, что ты чувствуешь?

Что. Ты. Черт возьми. Чувствуешь?

Приняв прохладный душ и переодевшись в домашнюю одежду, я хватаю постельное бельё. Вчера я сорвала его с кровати и выбросила на пол, чтобы не испытывать стыда за случившееся. Стыд — пожалуй, единственное, что я в полной мере проживаю. Заметив красные пятна крови, я заворачиваю простыню ещё сильнее, не желая видеть следы потери девственности.

Раньше я наивно полагала, что это будет особенный день в моей жизни. Особенный. С любимым человеком. Но реальность жестоко отхлестала меня по щекам за тупую наивность. «Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах», — так вроде говорят. И это тот самый случай.

Спускаясь по лестнице, бегло оглядываю гостиную в поисках Демида, но меня встречает сплошная тишина, слегка успокаивающая нервы. Открыв дверь в постирочную, бросаю в барабан машинки белье, и, насыпав побольше порошка, ставлю высокую температуру, в надежде, что все отстирается. Наверное, для начала стоило застирать пятна вручную, но я не в состоянии.

45

Демид появляется дома под вечер, когда я, выполнив все задачи прислуги, собираюсь закрыться в спальне и, лёжа на чистой постели думать о своей никчёмной жизни.

Согласна, немного преувеличиваю, драматизируя. Не такая уж и никчёмная у меня жизнь. Я наконец-то могу быть спокойна насчёт мамы. А это, пожалуй, единственная по-настоящему, радующая мысль.

Опустив глаза, не желая лишний раз встречаться взглядом с хозяином дома, прохожу мимо него и поднимаюсь по ступенькам наверх. Однако, останавливаюсь, услышав голос.

— Ужинала? — по коже пробегает табун мурашек, от вопроса прозвучавшего в спину. В его голосе нет угрожающих, опасных или высокомерных ноток. Нет. Там скорее... Забота?

— Еда стоит на плите, — решаю, что моя больная фантазия выдумала невесть чего.

— Не слышу ответ на вопрос, Ева, — а вот тут уже проскальзывает усталость и лёгкое раздражение.

— Нет. Я не ела, — осторожно произношу я, обернувшись. — Аппетита нет.

Честно, я пыталась поесть. Но даже мизерный кусочек еды в горло не лезет.

— Как ты себя чувствуешь?

Слегка нахмурившись, повнимательнее вглядываюсь в щетинистое лицо. Это точно Демид? Тот самый серьёзный Волк? Зверь?

С чего такая забота? И что, ему правда интересно? С каких пор бандита волнует моё самочувствие?

— Нормально, — дёргаю плечом, скрывая своё замешательство. — Я хотела бы отдохнуть, если у тебя нет никаких поручений.

— Поручений? — ухмыльнувшись, Демид переспрашивает, скорее риторически. Пробует слово на вкус, можно подумать не он сделал из меня рабыню в доме. — Иди.

Задержав на нём взгляд ещё на долю секунды, коротко киваю и, отвернувшись, скрываюсь на втором этаже.

Какой-то странный он сегодня… Совсем уже того.

Застелив кровать новым постельным бельём, укрываюсь одеялом и смотрю в потолок, не зная, за какую мысль ухватиться, дабы как следует её обмусолить.

Кажется, в моей голове скоро не будет хватать места, чтобы уместить всё то, о чём я могла бы думать. Невольно возвращаюсь к словам Демида и снова хмурюсь. Сегодня он решил побыть в роли доброго полицейского? Я права? Как и в том, что ничто не помешает ему сегодня ночью вновь ворваться в эту спальню и снова взять меня так, как захочется? От этих представлений кожа покрывается испариной.

Парадокс в том, что из тысячи мыслей, которые могли бы терроризировать мой мозг, я зацепилась именно за те, что связаны с ним. Куда бы ни посмотрела, как бы не отвлекалась, меня вновь возвращает к размышлению о Волке.

Может виной тому вовсе не страх прошлой ночи, а то, что я хочу, её повторения?

Демид

— Дёма, я чё-то не понял, а где оригинал? — кинув на стол заключение медицинской экспертизы, Вова усаживается в кресло напротив.

— Это я у тебя должен спросить, — сосредоточенно осматриваю документы. — Походу в моё отсутствие дом превратился в проходной двор.

— Не понял? Спиздили, что ли? — бодро интересуется близкий, но сразу же тушуется от брошенного на него короткого взгляда.

Отложив бумагу, уставлюсь в сторону стеллажа, где стоит сейф. Задумчиво потирая щетину, пытаюсь сложить в башке пазл.

— В закрытом сейфе лежали, — отвечаю коротко, без особых разглагольствований.

— Так это... кроме тебя ж шифр никто не знает, — недоумевая, басит Овод.

— Кроме меня код знал только один человек, — подытоживаю, опуская глаза обратно на заключение.

Общие данные: Эльвира Волкова. 31 год.

Была найдена в автомобиле после столкновения с поездом и последующего взрыва. Повреждения тела женщины подтверждают, что она находилась в машине во время взрыва.

- Черепно-мозговая травма

- Массированная внутренняя кровопотеря вследствие разрывов внутренних органов.

- Ожоги и термический шок от воздействия высокой температуры.

Дополнительные сведения: В машине также был малолетний ребёнок, чьё состояние требует отдельной экспертизы. В момент происшествия женщина занимала место за рулём, а ребёнок заднее пассажирское сидение.

— Давно признаться хотел, — друг перенимает внимание в своей хабальной манере, как всегда, блядь, вовремя. — Столько лет винил её, что себя и ребёнка загубила, а оно вон чё...

Руки на инстинктах сами нашаривают пачку сигарет и зажигалку. Вытягиваю папиросу за фильтр и кладу на нижнюю губу, поджигая. Яд заполняет лёгкие, расслабляя шалящие нервы.

— Не ты один себя винил, Вова, — выпускаю серый дым в пространство. — Думал она после того скандала счёты с жизнью свести решила и ребёнка с собой забрала, чтобы мне сильнее поднасрать. Каждый ёбанный день в голове прокручивал, что допустил это. Проебался, не доглядел.

— Дёма, да ты чё? Ни у кого сомнений не возникало, что Эля суициднуться могла и без срача вашего, — знает пёс, что не нравятся эти разговоры про семью, но пять копеек своих, не упустит возможности вставить. — Не серчай брат, но она ж у тебя психически нестабильная была. Вспомни сколько по врачам её возил и без толку.

Вова хлопает по карманам. Поняв, чё ищет, толкаю по столу пачку сигарет.

— Держи.

— Скучаю я по малой, — походу конкретно решил разоткровенничаться Овод, а у меня самого внутри скрестись начинает от упоминания дочери. — Аж душу рвёт от мысли, что нет больше маленького Волчонка.

Два года прошло с тех пор, как их нет. Два сраных года я жил с осознанием, что сам лишил себя семьи.

Всю жизнь я был уверен, что ничё не сможет сломать Демида Волкова. Но жизнь штука жестокая и непредсказуемая. Никогда не знаешь в какой момент и как тебя нагнёт. И вот эта надуманная уверенность рухнула в тот момент, когда потерял самое дорогое. Свою семью.

Я свалил из сраны, прятался от прожигающей прогнившую душу боли. Бросил дела, бизнес, забил на годами выстраиваемую жизнь. Разорвал все связи. Оставил практически всех, кто был рядом, даже не отвечал на звонки.

Но как там говорят: от себя не убежишь.

В Италии я ни раз ловил себя на мысли нахера живу? Для чего? Для кого?

Но всё изменилось от звонка Овода и слов о том, что гибель моей семьи, скорее всего, не была суицидом. Попусту не базарил, сразу дал наводку на людей, возможно замешанных в деле.

Рассказал, что под меня копали сволочи, тянули лапы к бизнесу, пока я удалённо решал проблемы с поджогами на объектах. Тогда всё и сложилось. Пазлы, которые я так долго пытался собрать, вдруг стали на свои места. А пропавшие из сейфа документы по делу о гибели Эльвиры и нашей дочери, лишний раз тому подтверждение.