Локация: Белый округ, Юго-Западный сектор.

Жилмассив № 32

Виктор благодарно потрепал скутер по обшарпанному боку, уселся в седло. Попетляв по дворам, выкатился на относительно широкую улицу. Куда ехать, он не знал, направление выбрал интуитивно. Едва догнав скутер, едущий впереди, окликнул:

— Брат! Подскажи.

«Брат» обернулся и оказался пожилой нахмуренной женщиной.

— Чего тебе?

— Мне бы на Храмовую площадь попасть. Я не местный, заблудился.

Оказавшись на площади, дальше он не потеряется. Дорогу до ночлежки, после всех своих приключений, найдёт и с закрытыми глазами.

— Туда, — женщина махнула рукой. — Езжай до большого перекрёстка, где круг, на нём повернешь направо. А дальше спросишь, по той улице много народу ходит.

— Спасибо! — Виктор прибавил ходу.

Круг он увидел издали, повернул направо. Эта улица действительно оказалась гораздо более оживленной. По обеим ее сторонам ехали скутеры, мотоциклы, редкие машины. По разбитым тротуарам шли пешеходы.

Виктор притормозил у тротуара. Окликнул двух девушек своего возраста:

— Красавицы! Храм Одиннадцати Стражей — подскажете, куда ехать?

Девушки, до того оживлённо болтавшие, настороженно замолчали. Остановились, уставившись на него.

— Ты чего к девкам прицепился? — с девушками поравнялся грузный дядька лет пятидесяти. — А ну, катись отсюда!

— Да я просто дорогу спросить. Не местный, заблудился. Мне Храм Одиннадцати Стражей нужен.

— Туда, — показал направление дядька. — Давай-давай, вали! Знаю я вашего брата. Как вспышка, так думаете, что всё можно! К дочке моей в прошлую вспышку такой же нарядный клеился. Храм ему нужен, ишь ты! Никак, молиться собрался... Идёмте, девчата, — покровительственно бросил он девушкам. — Провожу на всякий случай. Далеко вам?

Троица удалилась. А Виктор запоздало сообразил, чем вызвана такая неприветливость — на боку экспроприированного скутера был изображен пикирующий сокол, фирменный знак Банга со товарищи. Тёплых эмоций у населения парни из банд определенно не вызывали. И что означает «всё можно» Виктор вдруг тоже отчётливо вспомнил. В сердце забилась тревога.

Не у всех в Милке хватало душевных сил на то, чтобы стойко переносить очередной удар судьбы, некоторым страх перед возможной смертью крепко срывал крышу. Алкоголь, наркотики, а как следствие — драки, убийства, изнасилования и прочая дрянь. Преступность в первый день вспышки в Милке неизменно возрастала.

Виктор вдруг представил, как идёт сейчас домой София — свято верящая в то, что одежды храмовой служительницы способны защитить её от любых домогательств.

В обычное время, может, и способны. А вот сейчас — когда неизвестно, на каких пьяных или обдолбанных, озверевших со страху уродов она наткнётся по дороге домой? И неизвестно, встретится ли по пути ангел-хранитель — вроде того дядьки, что вызвался сейчас проводить незнакомых девушек? Скорее нет, чем да...

«София живет в Милке с рождения, — напомнил себя Виктор. — Она выживала до сих пор, и выживет дальше. С ней ничего не случится».

Ничего не случится.

Вспышка — это ведь такая ерунда. Подумаешь, умирают. Подумаешь, помощи не дождаться...

Всё! Не сметь об этом думать. И о привидевшемся сне — тоже. Он же не старая бабка, чтобы верить снам и предчувствиям!

Виктор прибавил ходу. У него осталось меньше двух часов.

Вернуться в ночлежку. Позвонить Крусу. Узнать адрес Банга. Исполнить то, что должен. И не думать больше о Софии.

Не думать! Не думать...

***

Вспышка началась посреди вечерней службы в Храме. Взвыли сирены на площади. Мужчины нахмурились, женщины запричитали, но отец Ипполит держался, как ни в чём не бывало. Закончил службу, благословил собравшихся. Наказал не паниковать и молиться о том, чтобы вспышка поскорее закончилась.

После окончания службы люди подходили к отцу Ипполиту за личным благословением, ставили свечи перед алтарём Стражей. Больше всего свечей, как всегда, несли Святому Виктору — утешителю страждущих и покровителю обездоленных. София и сама долго стояла перед его образом — молилась, чтобы отвёл беду.

Уходить из Храма было страшно. Раньше во время вспышек она и мама стремились поскорее оказаться дома. Теперь мамы рядом с Софией не было.

Она представила себе свою квартиру — из которой не сможет выйти в ближайшие две или три недели. Представила, что будет, если заболеет и умрет. Вряд ли кто-то станет искать её раньше, чем снова откроется Храм, и одна из служительниц не выйдет на работу. Когда её найдут, труп, весьма вероятно, уже начнёт разлагаться...

Страшно! Как же плохо, как жутко быть одной. Как не хочется уходить отсюда — от живого тепла свечей, запаха благовоний, умиротворяющего голоса отца Ипполита и мудрых глаз Стражей, смотрящих с росписей на стенах.

София вдруг вспомнила того странного парня, Бернарда. Вот с ним ей было бы не страшно. С ним ничего не было страшно, от него будто веяло силой и надёжностью. Она с самого начала, с первого взгляда, когда увидела его на площади, поняла, что он именно такой. Тот, о ком она молилась, кого так долго ждала. Он мог вести себя очень жёстко — она видела это собственными глазами, — но вовсе не был жестоким. Умел говорить вежливо, но совершенно не походил на домашнего мальчика. Он будто привык к тому, что имеет право думать за других. Принимать за них решения и отвечать за эти решения. Он тогда отругал её — за то, что впустила в квартиру Эльзы, — а она-то была уверена, что поступает правильно. Он не сделает ей плохого.

Когда Бернард ушёл, сказав, что собирается в Нейтрал, она, пометавшись по комнате, отправилась вслед за ним — мало ли, что может случиться в Нейтрале! И оказалась права. Как и в том, что они непременно увидятся ещё раз — она чувствовала это, ждала каждый миг. Правда, когда встреча действительно случилась, оказалась к ней не готова...

Вспомнив Яшку и девушек в зелёных платьях, София грустно улыбнулась. И вот опять — в компании Яшки Бернард, казалось, был на своём месте. Разговаривал с этим бандитом, будто со старым знакомым, пересмеивался. Но при этом вовсе не был таким, как Яшка! Явно принадлежал к иному кругу. Странный парень. Очень странный...

Хотя, теперь уже — какая разница? Кем бы ни был, Бернард не свободен. Где-то в Юго-Восточном его ждёт девушка. А Софию он всего лишь проводил домой. Это совершенно ничего не значит. И чем скорее она забудет о нём, тем лучше. Гадания Эльзы — глупые сказки. Никакой Светлый Страж за ней не придёт. Ей так и суждено умереть в одиночестве...

— Отец Ипполит, — окликнула София. — Разрешите мне, пожалуйста, остаться в Храме? Я... — признаваться в своей трусости показалось постыдным. — Мне не нужно домой, правда! Меня там никто не ждёт.

Священник покачал головой:

— Ты же знаешь, что это запрещено. Иди домой, девочка. Не бойся. Ты вернёшься сюда, вот увидишь! Храни тебя Одиннадцать.

Что ж, рассчитывать на то, что отец Ипполит позволит ей остаться, было так же глупо, как верить в предсказания Эльзы. Пора уже повзрослеть. Пора избавиться от наивности и веры в чудеса.

— Храни вас Одиннадцать, святой отец.

София поклонилась отцу Ипполиту. Плотнее запахнула накидку и вышла.

Она оказалась последней — молящиеся и служители из Храма уже разошлись. Да и на площади народу осталось немного — хозяева питейных и увеселительных заведений выгоняли последних, самых навязчивых посетителей, задвигали засовы на дверях. Когда они смогут снова открыть эти двери, откроют их они же, или кто-то другой — неизвестно. На всё воля Стражей.

С неба начал сыпать мелкий дождь, София раскрыла зонтик. Надо спешить, пока дождь не превратился в ливень.

Она быстро прошла по широкой, людной улице и остановилась, заколебавшись. Отсюда можно было идти дальше, до перекрёстка с другой улицей, почти такой же людной, а можно было сразу повернуть налево, в переулок. Так получилось бы добраться быстрее, но обычно София с наступлением темноты этой дорогой не ходила. Мало ли что.

Она поймала удивлённый взгляд идущей навстречу пожилой женщины — что за странная девица, почему застыла посреди улицы? — сердито встряхнула головой и свернула в переулок.

Надоело! Сколько можно бояться? Да и кто её сейчас тронет?.. Вспышка, дождь. Вряд ли всякие тёмные личности настолько жаждут сомнительной наживы, что мокнут в подворотнях в ожидании.

София изо всех сил старалась проникнуться голосом разума, но, тем не менее, по переулку шла быстрее, чем по улице. Да что уж там — почти бежала. Несмотря на здравые мысли, сердце у неё колотилось, поджилки тряслись, и выбраться отсюда хотелось как можно скорее.

Уже рядом! Ещё чуть-чуть. Всего три дома осталось...

— Добрая барышня!

София вздрогнула, едва удержалась от того, чтобы вскрикнуть. И тут же отругала себя: нашла, кого бояться. Её окликнул мальчишка лет десяти, грязный и оборванный.

— Добрая барышня, помогите! Там мой друг, он ногу подвернул! А может, сломал, я не разбираю. Больно ему, встать не может. И нету никого на улице, вспышка же... Мне б его хоть во двор затащить. — Пацан умоляюще, из-под упавших на лицо тёмных, давно не стриженных волос, посмотрел на Софию.

Она не раздумывала. Кивнула:

— Идём.

Таких мальчишек и девчонок возле Храма околачивалось немало, особенно перед службой и после того, как она заканчивалась. Кто-то просил милостыню, кто-то лазил по карманам зазевавшихся прихожан. Отец Ипполит гонять мелюзгу не позволял, пастве, пытающейся воспитывать воришек побоями, строго выговаривал. Но и подавать детворе деньги не разрешал — говорил, что потратят не на еду, а на алкоголь и наркотики, или отдадут старшим. После службы на заднем дворе Храма служители раскладывали по мискам бесплатную кашу, раздавали хлеб. Поесть дети никогда не отказывались — в отличие от предложения остаться при Храме, в приюте для сирот. Тут уже мало кого удавалось уговорить, если кто-то и соглашался, то дольше недели не задерживался. Немного отъевшись и отогревшись, подлечив оставленные уличными боями раны, убегал.

«Почему они убегают? — удивлялась София. — Им ведь не нужно будет больше побираться и мёрзнуть. Их будут кормить, одевать! Почему они не хотят?»

Отец Ипполит в ответ только грустно разводил руками.

Пацан, окликнувший Софию, был явно из этих — тех, кто ни за что не согласился бы променять вольную уличную жизнь на блага, отмеренные властями Мегаполиса.

— Где там твой друг? — стараясь на отстать от провожатого, спросила на ходу София.

— Да тут, недалеко совсем! Идите за мной! — мальчишка юркнул в проход между домами.

Сюда уличный свет, и без того скудный, не попадал вовсе, София едва видела пацана.

— Уже рядом, — ободрил он и нырнул в подворотню.

София шагнула вслед за ним. Резкий запах нечистот усилился, под ногами подозрительно захлюпало. София задержалась, пытаясь разглядеть в темноте, куда наступать, но далеко уйти не успела.

Её крепко обхватили сзади, прижав руки к бокам. Запах подворотни в одно мгновение сменился другим — едким, химическим, ударившим в нос. Ни закричать, ни просто глотнуть воздуха София не успела. Вокруг наступила темнота.

***

... — Ты дебил, или в шары долбишься?! — это было первым, что услышала София. — Ты кого приволок? Она же храмовая!

— Да не было больше никого, — виновато оправдывался пацан, который назвал Софию «доброй барышней». — Чем хошь поклянусь, не было! Всего три тётки мимо прошло. Две — вместе были, да злющие, между собой ругались, а третья — старуха. И больше баб вообще не попадалось, мужики одни.

— Врёшь!

— Не вру!

— Да похер уже, — вмешался в перепалку третий, недовольный голос. — Не назад же её тащить.

На Софию направили свет фонаря. Она, едва успев разлепить глаза, снова зажмурилась.

— Во, очухалась, — заметил парень.

Продолжая светить Софии в лицо, взял её за подбородок и приподнял голову.

София поняла, что сидит на полу. Рот ей чем-то заткнули, руки связали за спиной, а ноги — по лодыжкам.

— Глаза открой, — потребовал парень. — Да не придуривайся мне! Вижу, что оклемалась.

София открыла глаза.

Тому, кто притащил её сюда, на вид было лет пятнадцать. Угрюмое выражение лица, нечистая кожа в россыпи угрей, начавшая пробиваться на щеках и подбородке щетина. Оценивающий взгляд, рассматривающий Софию так, словно она — товар на витрине, и нескладная фигура в слишком просторной, с чужого плеча, одежде. Для мальчика, которому повезло расти в семье, пятнадцать лет — возраст ещё детский. Для того, кто живёт на улице — уже серьёзный. В этом возрасте не просили милостыню и не шарили по карманам наудачу. Если воровали, то прицельно. Если дрались, то могли и убить.

Третий парень, который находился здесь — в тесном, сыром помещении с тянущимися под низким потолком трубами, — был, похоже, ровесником того, кто разглядывал Софию. Этот сидел на корточках, привалившись спиной к стене. Рядом с ним виновато притих окликнувший Софию пацан.

— Так-то она ничего, — разглядев при свете фонаря лицо Софии, вынес вердикт первый парень. — Была б не храмовая...

— Да нету других! — снова заскулил пацан. — Никого нету, говорю ж тебе! Вспышка, льёт...

— Заткнись, — оборвал его парень.

Он неловко, больно зацепив волосы, стащил с головы Софии капюшон. Выдернул из-под накидки и растрепал длинные пряди. Отстранился и снова посмотрел на Софию. Пробормотал:

— С волосами, так вообще нормально... Если эту хрень убрать... — он распахнул на ней накидку, сбросил с плеч. Оживился: — А вроде и ничего получается! Во, — Парень опустил взгляд вниз, на ноги Софии. — Может, платье ей обрезать? Храмовые-то в длинных ходят. А если в коротком, то будет вроде и не храмовая... А? Шмель?

— Орать начнет, — буркнул ровесник. — Что храмовая. Не немая ж, поди.

Но парень отмахнулся. Решение, похоже, уже принял.

— Да мало ли, чего она начнёт! Кто её слушать-то станет? Хомяк, небось, уже в дымину, и остальные не лучше... Нормально, проканает. Если пустые вернёмся — вот тогда точно огребём. У Хомяка, как вспышка, башню наглухо рвёт, со злости и прибить может... Короче. Нож давай.

— На хрена тебе? — набычился Шмель. — Своего нету?

— В твоем ножницы, сам хвастался. Да верну, не бзди!

Шмель, после недолгих колебаний, протянул приятелю нож. Тот выдвинул из него небольшие ножницы. Ухватил Софию за юбку, оглядел, примеряясь. Проткнул острым концом плотную ткань и принялся резать.

И почему-то только сейчас, после того, как в образовавшейся прорехе мелькнули голые колени, ей стало по-настоящему страшно.

София задёргалась, попыталась вскочить, закричать — но вместо крика получился сдавленный хрип. А попытку вырваться парень, готовый к тому, что жертва может начать сопротивляться, пресёк увесистой оплеухой.

Поднёс к лицу Софии острые ножницы. Пригрозил:

— Ещё раз дёрнешься — в глаз воткну.

София испуганно замерла.

— А вопить — вопи, — ухмыльнулся парень. — Один хрен, никому не слыхать. Смотри только, не тресни.

Шмель заржал. Безымянный пацанёнок неуверенно хихикнул. А парень продолжил резать юбку, всё больше оголяя ноги Софии.

Она с ужасом смотрела на то, как постепенно сползает вниз широкая полоса ткани. Ноги оголялись всё больше, а вместе с этим от Софии будто от самой отрезали куски. То, что составляло её, с каждым движением парня как будто становилось всё меньше. Она чем дальше, тем больше была как будто уже не она, а кто-то другой. Далёкий и незнакомый.

София не уловила момент, в который парень, поначалу увлечённый процессом и старающийся резать юбку поровнее, вдруг замедлился. Посверкивающие в свете фонаря ножницы вильнули, пошли неровно, а потом рука, держащая их, вовсе остановилась.

Сердце у Софии, и без того колотящееся, как припадочное, ухнуло в ледяной колодец. Она вдруг поняла, что будет дальше. И в тот же миг почувствовала у себя на колене горячие, липкие пальцы.

Ладонь парня сжала её колено. Поползла по бедру, начала подниматься выше.

Если бы могла, София захлебнулась бы криком. Она снова задёргалась, пытаясь избавиться от ладони, но парень крепко придавил её колени к полу. Возрастом — младше неё, физически он был сильнее, уличная жизнь давала о себе знать. Локтем другой руки прижал к стене шею Софии.

Вдруг рявкнул, обернувшись:

— Мелкий, катись отсюда! Пацанам скажешь — Бек велел, чтобы пожрать тебе дали. Как от Хомяка приду, рассчитаемся.

Мальчишка шмыгнул носом.

— А не прокинешь?

Сидящий рядом Шмель отвесил ему подзатыльник. Пригрозил:

— Ща я прокину! Вдоль хребта. Вали, кому сказано! Чеши в ночлежку.

Посмотрев на Бека и Шмеля, спорить дальше пацан не рискнул. Через минуту в глубине подвала стихли его шаги.

Шмель поднялся, подошёл к приятелю. С пониманием разглядывая голые ноги Софии, спросил:

— Попользовать хочешь?

— Ну.

— А Хомяк башку не открутит?

— А как он узнает? — Бек сплюнул, пренебрежительно дёрнул плечом. — Мелкий убёг, не растреплет. А с этой не убудет. Мы ж аккуратно, бить не станем. Потом оботрём, где надо, да и ладно. Зря, что ли, под дождем мокли? Как тебе — не знаю, а мне сладенького хочется.

— А если она нажалится?

Бек скривился:

— Они по первости все жалятся. И скулят, как сучки, Хомяку не привыкать. Да и бухой, поди, говорю же.

— Храмовая, — боязливо отводя глаза от Софии, пробормотал Шмель. — Грех...

— Ну, тебе грех — ты не трожь, — ухмыльнулся Бек. — А я своё отмолю, Святому Виктору свечку поставлю. Ей, глядишь, ещё и понравится, сама за меня молиться будет... А, красавица? — Он заглянул в наполненные ужасом глаза Софии. — Будешь молиться?

В этот раз у неё даже получилось его ударить — дёрнувшись изо всех сил, ткнула лбом в лицо.

Бек выругался, снова огрел Софию по уху — теперь уже сильно, со злостью.

— Во зараза! А с виду смирная.

Он, быстро преодолев попытки сопротивления, перевернул Софию, заставил встать на четвереньки. Дёрнул, обрывая, недорезанный подол — с треском ткани как будто оборвалась последняя нить, связывающая с реальностью.

Бросил приятелю:

— Подержи её лучше. Вишь — брыкается.

Кричать София уже не могла. От дикой, безумной невозможности происходящего в голове что-то помутилось.

«Светлый Страж, — застучало в висках. — Так вот он, Светлый Страж — который должен прийти за мной!»

София, словно издалека, услышала, как сквозь кляп пробиваются странные звуки. Она, оказывается, хохотала. Смеялась и не могла остановиться.

«Светлый Страж!.. Ха-ха-ха, Светлый Страж!..»

Бек мял сквозь платье её грудь. Расстегнул его, но из-за связанных рук не сумел стащить с плеч. Выругался, задрал на Софии юбку.

«Светлый Страж!.. Ха-ха-ха!..»

В ушах у неё гудело, перед глазами плясали разноцветные пятна.

«Светлый Страж!..»

— Мрази.

Этот голос тоже долетел как будто издали.

София не разобрала слов — как не услышала ударов и воплей. Сознание отказывалось понимать, что происходит, она лишь почувствовала, что в голосе нет удивления. Он прозвучал так, словно хозяин не сомневался: увидит здесь именно это. И в голосе не было ничего, кроме холодной, бешеной ярости.

София вдруг поняла, что ладони Бека разжались. Что она свободна. Рванулась в сторону, сумела перевернуться. Прижалась спиной к стене, силясь подцепить связанными руками и опустить подол.

А тот, кто вошёл в помещение и расшвырял насильников, поднял руку.

С его запястья лупил яркий луч. Он осветил грязные, с подтёками, стены подвала. Скрючившихся на полу, воющих от боли Бека и Шмеля.

«Светлый Страж, — мелькнуло в голове у Софии — прежде, чем она потеряла сознание. — Светлый Страж! Ты всё-таки пришёл».