Я на позиции. Лежу в камышах у реки. Позиция неудачная, в низине, однако единственно возможная в данной ситуации. Лес в паре сотен метров и расположен выше. Между нами проселочная дорога и «открытка» со скошенной луговой травой. На опушке леса должен появиться Чеснок. Логичнее мне затаиться там же среди деревьев, но это невозможно. Боевики готовятся к учениям, соорудили блиндаж, вырыли окопы, сымитировали минные заграждения. И оставили на ночь многочисленную охрану.

Я покралась на точку в камышах до рассвета. Замаскировалась, приготовила винтовку, стараюсь не шевелиться. Чувствую себя охотником в ожидании зверя. Предстоит охота на матерого зверя в окружении стаи. Стая уже на месте, ждет появления вожака. Я тоже жду, прекрасно понимая, что даже в случае успеха мне предстоит побег от разъяренной стаи. Что ж, не впервой. Такова судьба охотника моего амплуа.

Время идет. С первыми лучами солнца проклинаю безоблачную погоду: солнце встает над лесом и слепит в глаза.

Наконец боевики начинают учения. Группа диверсантов под руководством Могилы должна снять часовых и просочиться через оборону условного противника. Наблюдаю сквозь оптику. А вот и диверсанты. Шесть человек, пригнувшись, двигаются узкой змейкой с десятиметровым интервалом между собой. Разглядываю каждого. Первый, второй, третий… А где же Могила? Его нет.

Холодок между лопатками. Могила знает, что я попытаюсь обнулить Чеснока, и будет работать контрснайпером. Он займет выгодную позицию на возвышении за деревьями. Ищу врага сквозь прицел. Не нахожу. Он хорошо замаскирован и ждет моего выстрела. Я обнаружу себя, и он мгновенно среагирует. Деваться некуда, я зажата между рекой и дорогой. Он всё рассчитал грамотно, диспозиция в его пользу. В охоте на охотника у него преимущество.

Сжимаю губы, опускаю руки. Отказаться от выстрела? Ни в коем случае! Я здесь ради спасения Коршунова.

Гул автомобильного движка заставляет сконцентрироваться. Черный джип комбата «Сечь» сворачивает с дороги, прет по траве и останавливается на полпути к лесу. Чеснок выходит из машины с биноклем на груди. На нем бронежилет и шлем, однако защитой шеи и паха пренебрег — тяжелые неудобные аксессуары. Ловлю силуэт в перекрестье прицела, секунду думаю: куда? Чеснок поворачивается боком и не оставляет выбора. Целюсь в шею и понимаю, я против солнца, контрснайпер может заметить блик от линзы. Выжидаю лучшее мгновение для выстрела. Чеснок опускает бинокль, шея открыта! Задерживаю дыхание и между ударами сердца нажимаю спусковой крючок. Тебе конец Чеснок!

Звук выстрела и обжигающий удар в плечо следуют одновременно. Кинетическая энергия пули разворачивает мое тело, я перекатываюсь, сминая камыш. Пронзает боль и досада — ранена и обнаружена. А что с моим выстрелом?

Вижу, как упавший Чеснок хватается за грудь. Черт, он жив! Моя пуля прошла ниже и попала в бронежилет. Ощупываю плечо — жгучая рана, умеренная кровь. И жуткая досада. Это Могила помешал мне. Он успел выстрелить первым и не даст мне второй попытки!

Несмотря на боль, рука двигается. Отползаю к реке. На груди вибрирует мобильник для связи с Коршуном. Отвечаю и слышу чужой голос:

— Привет, Светлый Демон! На здоровье не жалуешься? — Сразу соображаю, что говорит Могила, и немею от неожиданности. Он бахвалится: — Это ответка за мою ключицу. Следующий — контрольный.

Как? Почему телефон у него? Что с Коршуном? В голове сумбур. Сейчас не до этого. Нужно спасаться. Могила высматривает меня и пытается раззадорить на безрассудный поступок:

— Где же ты? Неужели провалишь заказ. А еще Светлый Демон. Да ты баба-трусиха!

Слышу рев движка по реке — это Крюк на моторке.

— За спиной посмотри! — Я огрызаюсь на Могилу и отключаю связь.

Каким бы смелым не был мой противник, он обязательно обернется и проверит угрозу. Потеря концентрации киллера — мое спасение!

Заползаю в воду на брюхе, вставать нельзя. Обманутый Могила только и ждет, когда я покажусь над камышами. Моторка рядом. Крюк бросает мне трос и падает на дно лодки, не высовывается. Я забрасываю в лодку винтовку и цепляюсь нагрудным карабином к тросу. Урчит двигатель. Крюк разгоняет моторку и тянет меня по воде на тросе. Я барахтаюсь в пенном следе, периодически вытягиваю шею и хватаю ртом воздух. Снайперские пули с шипением пронзают бурлящую воду.

Река петляет, берега закрывают нас, мы в безопасности. Крюк причаливает к берегу, вытягивает меня, осматривает рану спереди и сзади:

— Повезло, навылет, и ключица не задета. Заштопаем, и будешь, как новенькая!

Я храбрюсь:

— Ответка так себе. Я лучше Могилы.

Брагин толкает лодку на стремнину, ее уносит течением. Мы уходим в лес. Путь лежит к той же землянке, где Брагин подготовил самое необходимое. Наконец мы на месте. Я стягиваю мокрую куртку, разрезаю окровавленную футболку. Брагин вкалывает мне обезболивающее, обрабатывает рану, начинает зашивать. Работа тонкая, протез не помощник, одной рукой штопать по живому трудно.

Я морщусь, терплю, крупный пот застилает и щиплет глаза. Наконец Брагин заклеивает рану бактерицидным пластырем и срывает зубами латексную перчатку. Его ладонь лоснится от пота. Я пью воду из пластиковой бутылки, он глотает водку из фляги. Хмурится от обжигающей горечи.

— Могила вычислил тебя?

— Еще раньше. У него мобильный Коршуна. Ждал, высматривал.

— Успела выстрелить?

— Чеснок жив. Легкое ранение.

Я сбрасываю мокрые ботинки, заползаю в нору и заворачиваюсь в термоодеяло из фольги. Спасибо Крюку со спецназовским опытом, он всё предусмотрел. Ложусь на спину, смотрю на корни осины, под которой выкопана землянка. Крюк пристраивается рядом. Мы молчим. Каждый по-своему переживает провал. Я думаю о Коршунове и Еве. Ох, и достанется девушке за телефон. Пленный офицер представляет ценность для врага, а жизнь девчонки во власти вспыльчивого Могилы. Что он сделает с ней?

Влажная одежда подсыхает, боль от раны отходит на второй план, разочарование от неудачи забывается. И только тревога за девушку, которая доверилась мне, не дает покоя. Я взвешиваю все риски и говорю:

— Мне надо в поселок, не могу здесь.

— Ты ранена. Отлежись. Зачем?

— Я в норме, а там Ева. Могила убьет ее. Или того хуже…

Крюк смотрит на меня, чувствует внутреннюю решимость и более ничего не спрашивает. Он многое повидал и знает, что смерь порой это освобождение от нечеловеческих мучений.