Ева спустила ноги, вцепилась руками в край кровати, сгорбилась в позе уставшей птицы. В груди было пусто, в душе выла вьюга, на сердце скребло битое стекло. Родной дом бабушки, ставший вдруг жутким, давил гнетом трагической безысходности. Еще вчера здесь пахло кабачковой икрой и теплыми оладьями, а сегодня воняло казармой, потом насильника, засохшей кровью и заплаканной подушкой, в которую она вгрызалась зубами. Она не может здесь быть ни минуты. Надо бежать!

Ева вскочила с постели, наспех оделась и собрала рюкзак. С опаской выглянула на улицу. Никого. Питбайк ждал ее под навесом. В баке мало бензина, но при выезде из поселка есть заправка. Только бы вырваться!

Ева прошмыгнула под навес, оседлала мотоцикл. Привычным движением раскрыла кармашек рюкзака, где хранился ключ зажигания. Пусто. Сняла рюкзак, проверила все отделения — ключа зажигания не было. Пальцы дернули молнию кармашка для документов, раскрыли портмоне. Ева скривилась от пугающей безысходности. Ни денег, ни банковской карты, ни паспорта. Исчезли ключи от Харьковской квартиры и доверенность на продажу, которую успела оформить мама. В надежде на чудо Ева нажала кнопку стартера. Тишина. В отчаянии ударила ногой по заводной лапке стартера. Питбайк молчал.

Проклятый Могила всё предусмотрел!

Ева вернулась в дом. Глаза смотрели в пол. Прошла по кровавому следу к разломанному стулу. Здесь пытали маму. Здесь ее зарезали, а рядом убили бабушку. Думать об этом было невыносимо.

Ева вернулась в комнату с ведром и шваброй. Плеснула на пол воды, стала растирать. Выдавливала швабру в ведре, выплескивала воду, наливала чистую. И снова драила пол. Когда кровавые следы затерлись, собрала обломки стула. Длинная палка хранила кровавый потек. Приложила к ней короткую, получился крест. Крест, пропитанный кровью мамы. Смотреть на кровь уже не было сил.

Ева подняла глаза. Увидела фотографию на стене: мама обнимает бабушку. Глаза обеих лучатся от счастья. Это она их фотографировала, давно, еще до Майдана. У нее также светились глаза. И папа был рядом.

Ева пошла в сарай, где хранились инструменты, и сколотила крест из обломков стула. Она знает, куда его поставит. С самодельным крестом у груди она пришла к биолаборатории. Охранник на проходной недоверчиво посмотрел на девушку, позвонил Могиле и пропустил. Ева направилась к скотомогильнику.

Свежевырытую землю искать не пришлось, там рылась собака. Ева отогнала дворнягу, заглянула в ямку, где та рылась, и шарахнулась с прижатым к груди крестом. Пробормотала что-то невнятное, похожее на молитву, хотя ни одной молитвы не знала, и снова заглянула в ямку. Из земли торчала старческая ладонь, рука бабушки. Сквозь слезы в глазах внучка заметила, что в пальцах бабушки что-то зажато. Потянулась и забрала — шеврон.

Сзади послышались шаги. К скотомогильнику, по-хозяйски оценивая обстановку, подходил Могила. Ева спрятала шеврон, сгребла руками землю, сформировала холмик и воткнула самодельный крест.

За спиной раздался голос насильника:

— Ты чего здесь?

Ева прикрепила к кресту фотографию мамы с бабушкой. Долго вглядывалась, прощаясь, потом обернулась и спросила:

— Кто их убил? Ты, Рябина, Чеснок?

Могила, смотревший на снимок, отвел взгляд.

— Пойдем отсюда.

Он потянул девушку за плечи.

— Кто? — требовала Ева, глядя ему в глаза.

— Твой отец! — выкрикнул Могила. — Если бы Таксист не привел донецких ничего бы не было! Привел, а сам смылся, как трус.

— Папа не трус! — выкрикнула Ева и зарыдала.

Могила обнял трясущуюся девушку, притянул к себе, приговаривая:

— Идем. Успокойся. Я договорился о тебе. Ты со мной. Ты моя!

Он обнял Еву и насильно поцеловал в сомкнутые губы. Повел обратно, стискивая за плечи. Дорожка шла мимо помойки. Ганна, заметившая молодую вертихвостку, специально вынесла кастрюлю с отходами. Убедилась, что Могила не скрывает любовных отношений. Проводила парочку ревнивым взглядом и процедила вслед:

— Ты сдохнешь, сучка!

Могила довел Еву до проходной, велел идти домой. Она вышла и поплелась по улице, отряхивая грязные руки об одежду. Биолаборатория со страшным могильником давила в спину и заставляла двигаться быстрее. На перекрестке Ева свернула не к дому, а в центр поселка и побежала к церкви, откуда отправляются междугородние автобусы. Утренний автобус до Харькова она проспала, но будет еще один дневной. Только бы успеть!

Автобус с пассажирами стоял на площади. Грузный водитель глотнул воды из полуторалитровой бутылки и завел двигатель. Ева запрыгнула в переднюю дверцу, прошла между кресел, юркнула на свободное.

— Оплачиваем проезд! — буркнул ей вслед водитель.

Ева вспомнила, что у нее нет ни гривны, виновато улыбнулась и попросила:

— Я потом заплачу, в Харькове.

— Оплачиваем, не задерживаем, — требовал водитель.

Пассажиры посмотрели на Еву с брезгливым осуждением.

— Одолжите, пожалуйста. Я верну, — попросила Ева соседку.

Та фыркнула и повернулась к окну.

Водитель объявил:

— Безбилетников не возим. Дивчина, покиньте автобус.

— Я позвоню, меня встретят. Дайте, пожалуйста телефон. Хоть кто-нибудь. Всего один звонок.

— Да поезжай уже! По пути разберемся! — махнул водителю пенсионер, сидевший через проход от Евы, и протянул ей телефон. — Звони, но недолго.

Рука водителя легла на рычаг переключения передач, ноги выжали сцепление. Автобус тронулся, покинул площадь и вскоре выехал из поселка.

Ободренная Ева набрала номер сокурсника Димы. Он любит ее и поможет спрятаться. Она свободна!

— Дима, это я Ева. Звоню из автобуса, встреть меня в Харькове. У меня ничего нет, надо за проезд заплатить.

— Ты на автобусе. А где мой питбайк?

— Дима, я уже еду, через час встречай.

— А что с квартирой? Мамка согласилась?

— Мамы и бабушки больше нет, — тихо сказала Ева.

Дима не понял и переспросил:

— Квартира твоя? Мы собирались в Европу.

— Мне нельзя на квартиру. Он знает адрес и найдет! — сорвалась Ева.

— Что ты натворила?

— Я⁈ — возмутилась Ева. — Это он со мной! Он из батальона «Сечь». Мне надо скрыться.

— «Сечь»… — промямлил Дима и умок.

— Что ты молчишь? Поможешь?

— Питбайк верни, потом поговорим.

— Дима…

Ее первый парень, клявшийся в любви, оборвал звонок. Ева сжалась и захотела снова стать маленькой, когда не было проблем, и о ней заботились взрослые. Наивную мечту прервал возмущенный голос водителя. Он шумно выругался на идиота на дороге. Автобус вильнул вправо и резко затормозил.

Ева увидела, что дорогу перегородил белый внедорожник с простреленным стеклом. Ругань шофера оборвалась на полуслове. Из наглой машины вышел бородатый военный с шевроном нацбата «Сечь». Его взгляд уперся в толстяка за рулем, а пальцы красноречиво тронули кобуру с пистолетом.

Другой боевик выскочил с пассажирского сиденья и зашел в автобус. Ева узнала Могилу, пригнула голову, вцепилась в спинку переднего кресла. Не помогло. Могила сдернул Еву за волосы, растоптал телефон, который она сжимала, и потащил по салону. Девушка кричала, просила о помощи, но никто не заступился.

Около онемевшего водителя Могила остановился:

— Еще раз пустишь ее в автобус, получишь пулю в пузо! И другим передай.

Он вытащил Еву на улицу. Перепуганные пассажиры вздохнули с облегчением. Все знали, против нацбата даже полиция бессильна. Автобус тронулся под одобрительный гул пассажиров.

Могила запихнул Еву на заднее сиденье внедорожника. Рябина за рулем с любопытством наблюдал за сценой. Могила назидательно тыкал пальцем:

— Выбирай: тебя здесь пристрелить или дома посадить на цепь?

— Я больше не буду, — скулила Ева.

— Уясни раз и навсегда. Ты, Ева Игоревна Сидоренко, пособница сепаратистов. Наши тебя и в Харькове достанут, и в Киеве, и во Львове. Привезут ко мне, и тогда… Рябина подтвердит.

— С Могилой шутки плохи, — осклабился Рябина, разворачивая машину обратно в поселок.

— Я больше не буду, — жалобно повторила Ева.

Могила взял девушку за подбородок, заглянул в глаза.

— Я же люблю тебя, дурочка. Люблю так сильно, что ты или будешь со мной, или тебя не будет.

— Да-да, — закивала она.

— Поняла?

— Да.

— Вот и договорились. Рябина свидетель.

Около магазина внедорожник притормозил. Могила дал Еве денег и распахнул дверцу:

— Будь хозяйкой, купи продукты и сообрази на стол. Вечером приду с другом выпить.

Ева некоторое время смотрела вслед уехавшему боевикам, осознавая безвыходность положения, несмотря на кажущуюся свободу и деньги в руке. И пошла в магазин.

Вечером уже захмелевшие Могила и Рябина завалились в дом к Еве, копошившейся у плиты. Могила грохнул на стол бутылки с горилкой, потянул носом:

— Вкусно пахнет. Ева, что у нас на ужин?

— Курица, жаренная картошка и салат.

— Хозяйка, — похвалил Рябина. — Садись с нами. Прикажи ей!

Мужчины выпили, шумно закусывая. Ева ела мало, к водке не притронулась. Захмелевший Могила достал из кармана ее телефон.

— Ева, твой мобильник разрядился. Где зарядка? Поставь здесь, чтоб у меня на виду. А то…

Ева метнулась за зарядкой, он хлопнул ее по заду. Поднял наполненную стопку и пьяно предложил:

— Рябина, за твоего кореша Богдана!

— За него в субботу в Харькове на свадьбе погуляем. Давай за тебя, шоб ты тоже женился.

Они выпили, поковыряли вилками в тарелках. Рябина бросал сальные взгляды на Еву. Когда она отошла с грязной посудой, он лег грудью на стол, зашипел:

— Слухай, Могила, у тебя есть Ганна. Отдай мне Еву.

— Что, нравится?

— Ха! — выдохнул Рябина.

— Может отдам, но потом. Если будет что отдавать.

Оба заржали. Им казалось, что говорят тихо, но Ева прекрасно слышала каждое слово. Рябина настаивал:

— Ну а пока тест-драйв. Это же дело! Вдруг мне деваха не подходит, шо тогда ждать.

— Как это не подходит? Каким это местом?

— Вот я и попробую разные места.

— Не-е, — пьяно ответил Могила.

Рябина подлил ему еще, сам наблюдал за Евой, которая уже не решалась подходить к столу. Она нарочито долго возилась с посудой, прислушивалась к пьяному разговору о свадьбе в Харькове. Потом заметила, что Могила уронил голову и задремал за столом. Рябина толкнул приятеля — нет реакции. Пригладил бороду и пошел к Еве. Его похотливый взгляд не оставлял сомнений в пошлом намерении.

Ева загородилась тарелкой:

— Не подходи!

— Мы по-быстрому. Он не заметит. — Рябина обхватил девушку. — Шо ты ломаешься.

Ева грохнула тарелку об пол и завопила:

— Андрей!

Могила вскочил, потряс головой, сообразил, что происходит, и ринулся в схватку:

— Девка моя!

— А с другом поделиться? — вяло отбивался Рябина.

— Вали отсюда!

— Я у нее про подружку в Харькове спрашивал. Мы же там в субботу…

— Вали!

Рябина ушел. Могила вернулся к столу, выпил водки и поковылял к кровати, с трудом ворочая заплетающимся языком.

— Ева, ты где? Помоги раздеться. Сюда…

— Осколки приберу. И со стола.

Ева смела с пола разбитую тарелку, заглянула в спальню. Могила лежал на кровати лицом к стене и равномерно сопел. Она потопталась в нерешительности. Бежать? Националисты найдут ее в любой точке Украины, СБУ закроет погранпереходы. Да и денег на побег нет. Обернулась на телефон. Папа! Он там, где они бессильны. Ева с минуту думала и решилась. Прикрыла дверь, вернулась к телефону, украдкой позвонила папе.

Сердце билось так гулко, что когда он ответил, Ева зачастила громче, чем рассчитывала:

— Папа, маму убили, бабушку тоже, — сразу сообщила она и зашмыгала носом, едва сдерживая слезы. — Они знают, что ты Таксист, выпытывали про тебя.

— А с тобой что?

— Папа, забери меня отсюда. Забери к себе в Донецк. Мне страшно… Я слышала, что в субботу все командиры уезжают на свадьбу в Харьков.

— В эту субботу? — переспросил отец.

— Да.

— Ева, доча, я приду за тобой. Дождись.

— Папа, их убили. Зарыли в скотомогильник, как животных.

— Доча, мы отомстим. Только будь осторожна.

Ева положила телефон, вытерла слезы. Вновь схватила мобильник, удалила папин номер из списка вызовов, протерла дисплей и вернула на прежнее место. На цыпочках подошла к двери в спальню, заглянула, прислушалась. Ее мучитель дрых в той же позе. У девушки отлегло от сердца. Скоро она будет свободна, папа ее спасет.

Она не видела раскрытых глаз Могилы и его кривой усмешки. Офицер был доволен, нехитрый план с телефоном сработал.