Он держал ее, как самое бесценное сокровище, и я впервые видел столько боли в одном лишь взгляде. И казалось, что я собственным сердцем ощущаю эту боль, хотя все печали, как и радости, давно меня покинули. Я не хотел отговаривать девочку, потому что она приняла решение сама и это не было правильно, не было неправильно. Она помогла так, чтобы никому не навредить — люди существа разумные, должны осознать, что теперь просто некуда перекладывать ответственность и придется все делать самим. Так будет лучше. Лучше научить, чем сделать за кого-то.

Судя по голосам, что доносились эхом со двора, весь монастырь был уже на ногах, и даже гости, уставшие после вчерашней дороги. Мой старший ученик Шарипутра собирал всех на утреннюю молитву, и Саин вдруг нахмурился:

— Не стоит, чтобы на нее смотрели, — тихо сказал он.

— Оставь ее здесь, — ответил я. — Целители ей сейчас не помогут.

— А что поможет?

— Оставь ее, — повторил я. — Послы из Салхитай-Газар скоро придут. Ты должен быть рядом со своим сыном. Чтобы никто не наделал глупостей.

Саин растерянно кивнул. Бережно опустил девочку прямо на раскрытые ладони Великого духа, будто в колыбель, и ее рука безвольно свесилась с холодного белого камня. Он ласково убрал с ее лица растрепанные рыжие пряди, наклонился, коснулся губами ее лба, задержался у губ нежным, невесомым поцелуем, погладил хрупкую похолодевшую руку.

И ничего не сказал.

Я смотрел, как он уходит, не оборачиваясь, смотрел, как девочка лежит на ладонях Великого неба, безжизненно уронив руки, и опустился в лотос. Я никогда ничего не просил у Великого неба, да и сейчас, наверное, не просил, а просто размышлял про себя. Неужели природа не сжалится над невинной жизнью? Неужели Генерал и Дева снова не обретут счастья на земле?

Я взял ее руку. Закрыл глаза. Храм Небесного престола молчал, только ветер гулял через щели, окна и дверь, и в его свисте и шепоте кружились холодные, колючие снежинки. Маленький цветок-аметист поднимался из земли, изо всех сил тянулся навстречу тусклому зимнему солнцу, и его время еще не пришло: он зацветет, когда откроются Небесные ворота и пустят к нему весну.

Я не помнил, сколько прошло времени.

В Храме Небесного престола нет окон, только узкие щели под самой крышей, сквозь которые сочится свет: утром золотой, днем белый, вечером багровый. Я следил за этим светом, считал его смены, но сбился после третьей. Или после тридцатой? Здесь время теряло смысл. Теряло смысл все, кроме того, что моя ученица лежала на руках у Великого неба и не жила, но и не умирала. Я не знал, что делать, и мог только молиться.

Когда я впервые увидел ее, она была точно такой же. Мой старший ученик, целитель Ананда, вернулся из уединенной медитации и принес ее, сказав, что нашел на перевале. Она была слабой, но быстро встала на ноги. Наравне с учениками подметала двор, медитировала и молилась, следила за чистотой храмов и статуй. Сангья играл с ней, когда она не бывала занята, а я — говорил. Говорить с ней было хорошо; она умела рассказывать и умела слушать. Я знал, что однажды она уйдет, но точно так же знал, что вернется, поэтому легко отпустил. Но теперь не знал, вернется ли. И от этого было тяжело.

Мне не нравилось то, что на ее хрупкие плечи возложили большую ответственность за мир, и я предполагал, что она не захочет ее принять: она не из тех, кто спасает мир, она из тех, кто может его хранить. Она бежала от войны, а в итоге стала ее центром. Ее уговаривали, убеждали, ей угрожали, но она оставалась при своем мнении: нельзя нарушать гармонию мира, нельзя вмешиваться в его естественное течение, все произойдет само так, как должно произойти. Люди сами поймут, когда пора положить конец войне. И сами выстроят новый мир на обломках старого, когда придет время. А если она вмешается, если попытается сделать то, чего от нее ждут, — что ж, пройдут годы, и люди научатся карабкаться по ледяным стенам, переплывать бурные горные реки, взбираться на высоту, где нечем дышать и где не летают птицы. И война станет только труднее. А в мире жить тоже непросто, и этому тоже надо учиться.

Я не раз говорил ей, что надо сделать выбор. Что она может играть эту роль, если найдет в себе силы придерживаться ее до конца. Но если она не готова спасать мир, то лучше отступить. И она выбрала что-то третье: отступила и тем самым помогла. Я гордился ее смелостью, но не хотел, чтобы все закончилось вот так.

Моя единственная ученица среди десятка учеников. Светлая моя девочка.

Ночью храм наполняется темнотой. Свечи горят тускло, почти не разгоняя мрак, и кажется, что статуя Великого духа оживает, дышит, смотрит. Я закрываю глаза и погружаюсь в медитацию, самую глубокую, когда исчезает тело, исчезает храм, исчезает мир. Я выхожу за его пределы, и остается только пустота.

И в этой пустоте я слышу ее.

Она сидит на краю пропасти, той самой, что открывается перед каждым, кто подходит к последней черте великого предела. Там клубится туман, вверху сияют звезды, а она сидит на краю, обхватив колени, и ветер треплет ее волосы и играет складками платья. Я подхожу и сажусь рядом.

— Ты же не хочешь туда.

— Учитель, — она слегка улыбается. — Ты здесь…

— Я всегда был здесь.

— Ты пришел за мной?

— Это ты пришла ко мне.

— Скажи… — она смущается, хмурится, накручивая на палец рыжую прядь. — У них получилось?

— Получится, — киваю я. — Непременно получится.

— Выходит, я была не нужна?

— Как это не нужна? — мое удивление трудно скрыть, хотя я давно отвык от всяких чувств. — Ты нужна своему охотнику. Нужна девочке из степи, которая видит в тебе сестру. Нужна Сангья… И мне.

Я вижу, как она волнуется, прижимая руки к груди и глядя вдаль. Чтобы пожертвовать собой, нужна большая решимость, но еще больше решимости нужно, чтобы найти в себе силы вернуться и жить дальше, в новом, незнакомом, таком сложном мире.

— Ты мне веришь? — спрашиваю, хотя надеюсь, что знаю ответ. Она кивает.

— Тогда пойдем со мной.

Храм насквозь пронизан высокогорным холодом и ветром, но первое, что я чувствую, возвращаясь в предел — это не холод, а тепло. Живое тепло ее руки.

Саин заходит, словно чувствуя эту невидимую нить, и смотрит на меня с вопросом и надеждой, а у меня, как бы ни было странно, нет сил — могу только кивнуть, позволяя ему подойти. Он точно так же берет ее за руку и прижимает к губам, целует пальцы, ладонь, тонкое запястье, обнимает крепко и в то же время бережно, а она прячет лицо у него на груди и плачет, плачет беззвучно, и слезы падают на ладони Великого духа, на камень, на цветок.

Смотрю на них и думаю: вот оно, чудо. Не то, о котором слагают легенды. Не то, которого ждут с надеждой и страхом. Простое чудо простой любви, которая сильнее смерти. Которая возвращает назад тех, кто на краю. Делает невозможное возможным.

Я выхожу из храма на рассвете.

Иглы птиц штопают рваные облака, сквозь которые видно бескрайнюю небесную синь. И маленький нежный крокус распускается, протягивая к солнцу аметистовые лепестки.

Да, я и в самом деле потерял счет времени… Цветок распустился, природа проснулась. Неслышной поступью в горы приходит весна.