Зима в Ча Дзаронг наступала рано и приходила надолго. По вершинам гор тянулись рваные клочья седых облаков, тропы засыпало свежим пушистым снегом, и теперь ученики не подметали вымощенные камнем дорожки, но расчищали их, чтобы можно было ходить и не утопать в мягкой, но очень холодной перине. Воздух приобретал особенную хрустальную прозрачность, становился морозным и колючим — так, что лишний раз выходить на улицу не хотелось. Однако ученики исправно совершали ежедневную кору и службу, а потом шли тренироваться на широкий двор. Мирген хотел было пойти с ними, чтобы выпустить пар и успокоить встревоженное сердце, но ученик Анируддха сказал, что день предстоит непростой, и вместо лишнего напряжения ему стоит очистить и успокоить мысли медитацией. Мирген не умел, но послушался: сел, скрестив ноги, у подножия белоснежной ступы, зажег перед собой палочку терпкого сандала и закрыл глаза. Правда, надолго его не хватило.

День выдался морозным и ясным. На восточными хребтами протянулись косые лучи солнца, над западными — наоборот, сгустились тяжелые синие тучи. Разноцветными крыльями трепыхались на ветру молельные флажки, поблескивали начищенные барабаны. Дым от благовоний поднимался вверх, смешиваясь с паром от дыхания — ни ветерка, ни звука, ни голоса, словно снег накрыл все вокруг мягким и плотным пуховым одеялом.

Выйдя на верхнюю террасу, откуда просматривались, как на ладони, окрестности Ча Дзаронг, Небесный престол за перевалом Ветреным, каждая морщинка на каменных ликах Генерала и Девы, бескрайние просторы измятой, вытянутой, вставшей на дыбы земли. Далеко внизу, там, где тонкой голубой нитью вилась река Улай-Су, появились крохотные фигурки путников. Посланники хана — их было шесть человек — спешились и шли медленно, осторожно, придерживая коней под уздцы и ступая по скользким камням. Мирген стоял, сунув мерзнущие ладони под складки такой теплой и уютной мантии, и смотрел, как они поднимаются, преодолевая три тысячи ступеней одну за другой. Как-то раз Учитель сказал, что в монастырь никто не приходит просто так. И почему-то присутствовала уверенность, что если они не подпишут мир здесь и сейчас, то хотя бы начало будет положено.

Спустя недолгое время Сангья открыл ворота, и почетные гости из Салхитай-Газар вступили на землю, которая была выше всякой войны. Учителя почему-то не было, отец тоже не приходил, и Мирген вышел к ним навстречу сам, не дожидаясь указаний. Наверное, так было правильно, потому что король послал его; трое советников и Церинг вышли вслед за ним, почтительно поклонились на расстоянии, по своему обычаю сложив ладони лодочкой. Посланники из степи поклонились в ответ, со своим жестом — ладонь к ладони. Из-за широких плеч двух степных командиров вдруг вышел невысокий человек в простой одежде, без доспехов и торжественной мантии, и Мирген радостно улыбнулся: это был мастер Хагат собственной персоной.

В главном молельном зале было тихо и пусто. Солнце прошивало длинный зал насквозь, и внутри казалось светло от стола с белой дорожкой и светлых льняных и шелковых подушек, разбросанных по полу вместо скамеек. Мирген на правах принимающего предложил гостям располагаться. Маленький вездесущий Сангья выпросил у него разрешение наливать чай и умчался за листьями и пиалами. За чаем говорить было как будто проще — нет необходимости все время смотреть только в глаза.

Когда Сангья, прикусив кончик языка от усердия, аккуратно разливал горячий чай по пиалам, дверь распахнулась и вошел Саин; Мирген поднялся ему навстречу, чтобы уступить место во главе стола, но отец молча качнул головой и опустился по правую руку от него. Он был бледен и задумчиво хмурился, между бровей легла глубокая складка и уголки губ печально опустились. Мирген наклонился к нему, пока на них не смотрели:

— Что случилось? Ты сам не свой…

— Потом, — ответил Саин и положил подбородок на сцепленные руки.

За длинным и низким столом из темного дерева собрались все. Мирген и Хагат сидели по разным краям, друг напротив друга, остальные расселись вдоль стола. Аюр и Айрата тоже пришли послушать, приютились рядом, поближе к Миргену и отцу. Закончив с чаем, Сангья зажег по углам масляные свечи, задымил палочку полынного благовония, и в холодном и светлом зале сразу же стало намного теплее и уютнее.

Самого старшего посланника хана звали Тимур. Он был немолод, его смуглое скуластое лицо изрезали морщины, черные брови слетелись к переносице, как крылья снежной птицы, сильные руки с широкими и грубыми ладонями привыкли держать меч и лук, а не кисть. Однако, входя в зал, он уважительно поклонился статуям хранителей, и Мирген не опасался его. Рядом с ним сидел монах в простых одеждах, с бритой головой, как у всех обитателей Ча Дзаронг, и светлым, спокойным взглядом. Третьим посланником из степи был молодой воин Батор — имя подходило ему, крепкому, сильному, большого роста. Он был не так суров и мрачен, как Тимур, но в его лице, тонких поджатых губах читались решимость и смелость.

Церинг со своими людьми расположился напротив. Он выпрямил спину, положил руки на стол, словно демонстрируя, что пришел без оружия и с миром. Двое королевских советников, старик Лао Чжан и молодой, быстроглазый Сяо Ган, раскладывали бамбуковые дощечки и бумагу для письма, доставали печати, готовились.

— Начнем, — промолвил наконец командир Церинг, кашлянув и сложив руки на столе. В пустой и длинный зал на мягких лапах вошла тишина и свернулась клубком возле стола, за которым решалась судьба двух воюющих царств.

— Мы собрались здесь, чтобы поговорить о мире и положить конец войне, но мир — это не просто отсутствие войны, — продолжал он, по очереди глядя на каждого из присутствующих и задерживая взгляд на каждом. — Это умение жить рядом, не мешая друг другу. Это умение понимать, что у соседа может быть другая правда, и она тоже имеет право на жизнь.

— Красивые слова, командир, — хмыкнул Тимур. — А что на деле? Земля нужна всем. Реки тоже. Скот пасти негде. Ваши воины жгут наши деревни, угоняют в плен наших людей. Это так вы защищаете землю?

— Но вы заняли нашу землю раньше, — парировал Лао Чжан. — Я помню то время, когда мы жили мирно. Шесть лет назад вы пришли в горы, потому что в степи случилась засуха. Мы пустили вас, дали места для пастбищ, позволили брать воду из наших рек, дерево, камень, все. А вы захотел больше. Выгоняли нас все выше и выше, пока нам не пришлось уйти за перевалы, чтобы выжить. Да, мы освоили ту землю, но людям тесно, и она намного беднее, чем то, что было до вашего прихода.

— Но вы сами звали наших людей, — возразил Батор. — В свитках тех лет написано: 'Приходите, будем жить в мире, делить хлеб и рис. Мы пришли, когда нуждались в помощи. А вы попробовали пожить с нами рядом и решили, что хлеба и риса на всех не хватит.

Спор разгорался. Голоса становились громче, взгляды — тяжелее. Мирген сидел, слушал и с каждым словом понимал, что правда действительно у каждой стороны своя. И что спорить о том, кто первый начал, можно бесконечно продолжать и никогда не найти ответа. Он хотел было прервать послов, но неожиданно слово взял отец — поднялся, обвел взглядом всех гостей монастыря.

— Простите, — сказал он вдруг, и его мягкий хрипловатый голос прозвучал так неожиданно, что все замолчали и повернулись к нему. — Я хочу сказать.

Церинг кивнул. Тимур вновь нахмурился, но не перебил.

— Я жил в степи Салхитай-Газар. Шесть лет назад природа жестоко пошутила над нами, лишив нас воды, пищи, доброй погоды. Люди отчаялись и пришли просить помощи, и вы действительно ее дали. Но людям всегда мало. И да, мне стыдно об этом говорить, но мы захотели больше. Охотники узнали, что в ваших горах есть камни, которых не найдешь в низинах тайги. Дельцы и торговцы узнали, что ваш отрезок торгового пути Харги-Манай удобно выходит к морю. Что у вас дольше живет тепло, зреют фрукты и овощи, что на вашей земле лучше растут просо и рис, что у вас больше рек и ручьев. Когда дают просто так, люди могут забыть о приличиях. Но хозяева, в свою очередь, тоже должны их соблюдать. Так получилось, что шесть лет назад мы не смогли договориться миром. И все мы в своем гневе одинаково виноваты. Мы были неправы, пожелав то, что нам не принадлежит.

— Мы были неправы, сразу схватившись за оружие, — в тон ему повторил Сяо Ган.

— Я привык думать, что горцы — враги, — Мирген встал рядом с отцом, и тот едва заметно улыбнулся ему, поддерживая. — Что они убивают наших, жгут наши стойбища, что с ними нельзя договариваться, можно только воевать и убивать. Я верил в это. А потом попал в плен.

Он сглотнул, собираясь с мыслями, посмотрел на Церинга, но тот молчал, внимательно слушая.

— Поначалу я злился. Злился на вас за наши страдания, на себя — за свое бессилие. А потом я встретил людей… Не врагов — людей. Они приютили меня и сестру, они отнеслись к нам ровно так же, как относились к собственной дочери. Давали нам кров и еду, учили своему языку, своим ремеслам. Я никогда не думал, что скажу так, но они стали моими друзьями. А их дочь… — он запнулся, но продолжил, — я никогда не встречал человека, который понимал бы без слов. Я не хочу, чтобы ее отец погиб на войне. Я не хочу, чтобы Его Величество Рама Катри смотрел, как гибнет его народ. И точно так же я желаю добра и мира своим землякам из степи и тайги.

Он нервно сжал руки замком, обернулся на отца, ища поддержки, но тот смотрел вниз, задумчиво хмурясь. Сделав глубокий вдох и сберегая спокойствие, Мирген обвел взглядом всех собравшихся и договорил:

— Я не знаю, кто первый начал, и если честно, уже все равно. Но я хочу, чтобы Панг мог лепить свои горшки и кувшины, чтобы король строил дворцы и храмы, а не могильные ступы. Чтобы дети росли в мире, чтобы охотники, — он снова посмотрел на отца и на этот раз поймал его внимательный, взволнованный взгляд, — уходили за камнями и всегда возвращались домой, а не пропадали на долгие годы, если не навсегда. Чтобы Парвати из Тхады… — запнулся, смутившись, прикусил губу, но договорил твердо, — чтобы Парвати стала моей женой, и никто не осудил нас за то, что мы из разных земель.

В зале вздрогнула и повисла тишина. На хмуром и смуглом лице Тимура разгладилась суровая морщина.

— Хорошо говоришь, охотник. Только все это будет не сразу. Да, люди устали. Но чтобы строить новый мир, нужны сильные руки. Сильные руки и светлые головы. А сейчас они у всех заняты одним — выжить.

— Я тоже скажу, — мастер Хагат поднялся с места. — Я не воин и не знаю, как правильно вести войну и договариваться о мире. К моему стыду, я не умею ни читать, ни писать, но я много видел и слышал. Да, одни молятся Единому Богу, другие — Великому духу, у третьих богов так много, что их не упомнить по именам. У одних не сходит горный загар, другие прячутся от солнца в лесах и добротных каменных жилищах. Говорят на разных языках и по-разному варят рис. Но везде люди одинаковые. Те же руки, ноги, глаза и мысли. И все хотят мира. Но война выгодна тем, кто имеет что-то с нее. Поддержку соседей, ресурсы и собственное превосходство…

— Батя, — Мирген наклонился к отцу, пока Хагат говорил, и спросил шепотом: — А где Зурха? Король хотел, чтобы она была здесь.

По лицу Саина промелькнула тень, и он вновь нахмурился.

— Потом расскажу, — тихо ответил он, и что-то болезненно дрогнуло в его голосе. — Она… не может.

— Что-то случилось? — удивился Мирген.

— Да, — Саин прикрыл глаза и больше ничего не сказал. Поймав настороженный взгляд Лао Чжана, Мирген умолк, чтобы не мешать больше.

— Когда гийнханцы меня отпустили, я пошел к хану, и по дороге мне попался этот камень, — Хагат вынул из-за полы дэгэла обыкновенный серый камень сглаженной, округлой формы. Он был чуть больше его ладони, и в уголке виднелся крохотный скол. — Вы видите обыкновенный базальт, как много в горах. Но смотрите, что у него внутри.

С этими словами мастер вынул небольшой молоточек, каким орудовал в своих походах за камнями, и, опустив камень на стол, с силой ударил по нему. Осколки брызнули во все стороны, и перед людьми открылся удивительной красоты аметист. Фиолетовые искры переливались под солнечными лучами от нежно-сиреневых до ярко-розовых и темно-синих, белое кварцевое окаймление изящно поблескивало. Батор и Сяо Ган, не удержавшись, ахнули.

— Вот и люди такие же, — добавил мастер. — Снаружи все простые, грубые, занятые своим. А внутри… у каждого внутри целый мир. Свой мир, своя жизнь, своя любовь. Нам трудно друг друга понять и принять, но если свыкнуться с мыслью, что каждый человек по-своему хорош, умен, красив… будет легче. Если смотреть в будущее не со злостью, а с надеждой.

— Что ж, хорошо, — проговорил Тимур, когда молчание затянулось. Зимний день был короток, и солнце уже падало за резкие черные очертания самый высоких перевалов. Разговор шел уже долго, и пора было что-то решать. — Допустим, что мы сможем в это поверить и попытаться друг друга понять. Но мир не наступит по щелчку пальцев. Реки, границы, пастбища, поля и горы — все придется делить.

— Для этого горный народ хотел использовать силу колдуньи, — вновь заговорил Мирген. — Но она…

— Она отказалась от своего дара, — Саин все-таки пришел сыну на помощь. — Земля забрала ее силу обратно. Потому что один не может положить конец войне, в которой были тысячи. Может быть, она могла бы сдвинуть горы так, чтобы поставить границу между Салхитай-Газар и Энитхэг, могла бы увести из степи реки, чтобы жители остались без воды. Новые удары не остановят войну. Войну остановит шаг навстречу. И мы должны сделать его сами. Без небесной помощи. Иначе сами никогда не научимся.

— Ты прав, — Тимур решительно поднялся, хлопнув ладонями по столу. — Будем учиться. Для начала вернем торговый путь Харги-Манай… посмотрим, что из этого выйдет.

Разговор тянулся долго. Обсуждали границы — где пройдет новая линия, кто получит поля, чья же все-таки тайга на восточных склонах, как будут делить реки в засушливые годы. Говорили о пошлинах, о праве охоты, о том, можно ли рубить лес на склонах, которые видны из степи. Мирген слушал и удивлялся, как много нужно учесть. Раньше он думал, что мирный договор — это просто означает подписать бумагу и сложить оружие, а оказалось, что мир — это сотни мелких, но таких важных вопросов, каждый из которых рискует обернуться новой войной.

Когда уже стемнело и от догорающих свечей и алеющего заката по залу протянулись длинные тени, договор был подписан. Тимур поставил от имени хана родовой знак — снежную птицу над горами, Лао Чжан на правах старшего приложил печать короля — золотого дракона, обвивающего дерево. Монах и молодой писец Сяо Ган поставили подпись — два иероглифа и затейливая вязь.

Мирген не мог скрыть радостной улыбки. Это он потом вспоминал с облегчением и радостью, а в тот вечер у него впервые в жизни дрожали руки и срывался голос. Он думал о том, что вот так война кончилась, и в это не верилось, и впереди было еще слишком много, чтобы расслабиться и просто радоваться жизни. И что-то еще не давало ему покоя: уж очень печальным казался отец среди всеобщей радости, странно молчаливым и грустным.

Они вышли на террасу, оставив позади плеск чая, разговоры и смех — все словно сбросили с плеч тяжелую ношу и разговаривали обо всем, кроме войны. Сверху смотрели Генерал и Дева, стройные, серебряные в холодном лунном свете.

— Зурха отказалась от своего дара, — проговорил Саин, задумчиво глядя в звездную даль. — Она посадила цветок в землю у ног Великого духа, а потом… как будто заснула. И не проснулась. Земля забрала ее дар, но вместе с ним как будто взяла ее саму. Ее душу.

Мирген тронул отца за плечо. Он не знал, что сказать и чем поддержать его. Что он чувствует, снова потеряв женщину, которую довелось полюбить? Мирген не помнил свое далекое детство и не знал, как отец смирился с уходом матушки, но теперь видел, как ему тяжело. И, может быть, только любовь помогла ему сберечь чувства, несмотря на то, что рубеж сорока лет, когда сердце охотника окончательно превращается в камень, он давно перешагнул.

— Учитель тоже не пришел…

— Он остался там. С ней.

— Он не позволит ей умереть, — с уверенностью сказал Мирген и попытался ободряюще улыбнуться. — Ты подожди немного. Когда она также отдала много сил, то через день пришла в себя.

— Это другое, — вздохнул Саин. — Но ты прав, сынок. Я буду ждать. Теперь время у нас есть…