А дни бежали один за другим, сменяя зелень на багрянец и золото. Стали тише птичьи голоса, дольше и холоднее — ночи, по утрам с гор стекал туман и долго-долго висел в долине, осыпаясь холодными иглами на траву. Воздух стал прозрачен и чист, запах грибами, землей и дождем. Однажды снег выпал и больше не растаял, с каждым днем все ярче и смелее серебрился на пожухлой траве. Все говорили — зима в этом году будет долгая, суровая. Лужи трещали от мороза, жители утепляли свои дома шкурами, шерстью, заделывали щели пчелиным воском. Небо поблекло и посветлело, и горы исчезали в голубовато-серой дымке на горизонте. Даже на море поседели волны, лизали берег и шумно вздыхали, как древние старики.

На улице ощутимо похолодало, и на плантациях, и на рисовых полях, и в огороде сняли последний урожай — до весны здесь больше делать было нечего, вся работа переместилась в мастерскую и в дом. Панг по-прежнему лепил, красил и продавал посуду, Мирген стал ему помогать, разобравшись с работой гончарного круга, научившись писать иероглифы и вполне сносно держать кисть с тушью, расписывал то, что он делал, старательно рисовал охотников с копьями, изящные спины вершин, снежных птиц над ними, местные, народные узоры с кружочками, точками, линиями. Он давно уже не чувствовал себя пленником в этом доме. Васанта кормила их горячими хрустящими лепешками с сыром и вкусным мясом, Панг научил его класть крышу дома, шить настоящие горные сапоги с резной подошвой, лепить из глины и обжигать посуду, и оба они не делали различий между своей дочерью и юными гостями из степи. Да и Парвати…

Мирген незаметно от Панга нахмурился, старательно прогоняя предательскую улыбку. Сперва он сам гнал от себя, а теперь ни дня не мог прожить без этой мысли: Парвати ему нравилась, они хорошо понимали друг друга, с ней было приятно и посмеяться, и помолчать, и поговорить обо всем на свете. Она была первой здесь, кто узнал про его отца, и не осудила, но заставила задуматься. Что, если Мирген и правда не привык жить без него, подумал, что с его уходом жизнь замерла? Ведь он чувствовал, что отец жив, а не возвращается, потому что не может. Близкие люди имеют такую странную связь, невидимую ниточку, которая порвется лишь тогда, когда оборвется жизнь одного из них. Ниточка была цела. Мирген это знал. Знал, но почему-то забыл жить, вместо этого цепляясь за нее, как за последнюю опору.

Может быть, к возвращению отца он уже сможет показать ему внуков? Может быть, действительно стоит позволить себе жить, жить, не цепляясь за прошлое, ведь настоящее тоже такое интересное и полное событий.

Айрата тоже поладила с хозяйской дочкой, веселой хохотушкой, но в то же время обстоятельной и строгой, когда надо. Они вместе ходили на ярмарку покупать ткани на зимние платья, Айрата, прекрасно владеющая искусством плетения кос, чудом справлялась с буйными и непослушными кудрями южанки. И по ночам за тонкой бамбуковой стенкой Мирген долго слушал, как они шепчутся и в этом шепоте раздаются то тихие всхлипывания, то неуемный смех. Ожог у сестры постепенно сходил. Она снова становилась красавицей, но теперь ее красота была совсем другой, как будто бы повзрослела вместе с девушкой. И, глядя на нее и изредка замечая горькую тоску в ее спокойном и лучистом взгляде, Мирген с горечью вспоминал Аюра. Теперь он понял, о чем говорила Зурха — что Айрата, потеряв одно, нашла что-то более хорошее и важное. Если бы только друг был жив… На правах старшего брата Мирген с удовольствием позволил бы Айрате выйти за него замуж и сам бы первым плясал и веселился на их свадьбе и с нетерпением ждал племяшей. Но теперь думать об этом было грустно вдвойне.

Осеннее утро входило в мастерскую Панга вместе с первыми лучами солнца. Они просачивались сквозь щели в ставнях, ложились золотыми полосами на устланный соломой пол, на полки с готовой посудой, на загорелые руки охотника, которые сжимали влажный, податливый комок. Глина была холодной, пахла землей и рекой, и в этом запахе чудилось что-то древнее, то, что помнило времена, когда люди еще не знали войны. Он сидел за гончарным кругом уже который день. Спина затекла, пальцы сводило от напряжения, но остановиться он не мог: внутри загорелась идея, которая не давая покоя.

Мысль о подарке королю однажды появилась и больше покидала его. Хотелось сделать что-то хорошее для человека, который принял их неожиданно тепло и много сделал для того, чтобы они чувствовали себя как дома — и как-то не имело значения, что этот человек был правителем целого государства, враждебного им. Сначала Мирген хотел сделать клинок, красивый, с узорчатой сталью, с рукоятью из аметиста и кости — он хорошо умел делать ножи, еще когда привозил их в Аршат на ярмарку, их разбирали быстро, не глядя на цену. Но чем больше он думал, тем яснее понимал: клинок — это про войну. А он хотел мира.

Панг работал сам рядом с ним и частенько смотрел, как Мирген тянет, мнет глину, задумчиво сверля взглядом жужжащий круг, а потом вдруг бросает и сминает недоделанные миски, чашки, кувшины. Это было неправильно. Не то. Но вот однажды он заметил, что глина послушно вращается в руках парня, хотя и тяжело идет, и, дождавшись, пока ход круга замедлится, Панг заметил:

— Не дави. Это не камень, а глина. Она мягкая, податливая, делай с ней, что хочешь, но бережно. Помогай ей, и она сама тебе покажет, чем хочет стать.

И когда Мирген отпустил руки и очередная будущая миска слегка вытянулась вверх, он вдруг понял, что сделает для короля и что будет достойно царственной особы. Глина послушно подалась и начала расти вверх, формируя плавные, изящные изгибы будущего сосуда.

— Хорошо, — сказал Панг, и Мирген улыбнулся и кивнул ему с благодарностью.

К вечеру чаша была готова: широкая, устойчивая, с чуть отогнутыми краями и длинной, но крепкой ножкой — чтобы удобно было держать и пить. Мирген бережно положил ее сушиться к остальной посуде и взялся за камень и нож. Это было куда привычнее, напоминало о прошлой, привычной жизни, и дело пошло легко и с удовольствием.

Мирген долго рассматривал тяжелый аметист, переливающийся от нежного сиреневого, как луговой клевер, то глубокого фиолетового, как темная беззвездная ночь. И неожиданно в глубине шевельнулся неясный силуэт от преломленных солнечный лучей — Мирген наконец увидел, что именно скрывалось в изогнутом, причудливом теле камня. Дракон. Точно такой же дракон обвивал королевскую трость.

Он улыбнулся и медленно, плавно повел ножом вдоль одному ему видимого силуэта. Первые движения — самые трудные: нельзя испортить камень, ведь в этом деле не исправить ошибку, не прибавить лишнего. Можно только снимать, освобождая то, что уже живет внутри.

Дни текли однообразно, но быстро, сменяя друг друга. Солнце вставало и садилось за горами, в мастерской зажигались свечи и снова гасили, а Мирген, заканчивая с домашними делами и возвращаясь за камень и нож, не замечал времени. Был только дракон, рождающийся из глубины аметиста под его лезвием и рукой. Чешуя, когти, изгиб длинного тела — все требовало внимания, терпения, любви.

Иногда к нему и отцу приходила Парвати, приносила обед, если они про него забывали, и корзинки с хлебом и фруктами. Они делили трапезу на троих, наслаждались сочным манго и сладким вкусным личи, пачкались липким соком персика и черпали ложкой прямо из кожуры смешную и до дрожи кислую маракуйю. И Мирген уже без привычной досады замечал, что ему нравится. Нравится, как Парвати смеется, облизывая липкие пальцы, как она кормит его с тонкой и острой палочками кусочками манго, когда у него руки в глине, и он больше не завидовал ей, когда отец крепко обнимал ее и целовал в щеку, называл доченькой, лапушкой. Он был искренне рад за них обоих. За то, что Панг выжил на войне и вернулся домой. За то, что Парвати выросла любимой и счастливой.

Когда снег покрыл всю землю и горы побелели от вершин до основания, дракон был готов. Он обвивал изящную ножку из нефрита, поднимался по стенке чаши, и его узкая острая морда лежала на краю, словно он намеревался лакать оттуда. А еще через два дня, когда глазурь застыла и заиграла золотом на солнце, Мирген отправился во дворец.

Король принял его в том же зале, где анфилады выходили на пропасть и было видно море. За окнами бушевала осень: ветер рвал листья с деревьев, гнал по небу рваные клочья облаков, и в их стремительном беге словно торопилось само время. За лето король, казалось, еще сильнее постарел: седина заметнее посеребрила его гладко зачесанные черные волосы, он сутулился, опираясь на трость, однако встал и сделал навстречу гостю несколько шагов.

Мирген опустился на колени и приник лбом к полу, но король поднял его:

— Встань, степной охотник. Мне больше нравится наблюдать твое лицо, а не затылок.

— Я принес вам подарок, Ваше Величество, — сказал Мирген и с поклоном передал стражникам продолговатый предмет, завернутый в войлок. Стражники проверили и вручили подарок королю; тот развернул неторопливо, прищурился, от его глаз к вискам побежали лучики морщинок. Солнечные лучи упали на глазурь и пронзили фиолетовую глубину: дракон будто ожил, шевельнулся.

— Чаша с драконом, — улыбнулся король. — Как красиво. Спасибо, охотник Мирген. Мне приятно.

— Я сам сделал, — поклонился Мирген. — Рад, что вам понравилось, Ваше Величество. Сначала я хотел сделать клинок, потом подумал, что нож — это война. Я не хотел лишний раз напоминать о ней. А чаша — это мир. Один мой знакомый мастер рассказывал, что чаша — это изобилие, достаток и дружба.

— Знаешь, ты удивил меня, — промолвил король, с удовольствием рассматривая, как в глубине камня переливаются оттенки и искры, потом посмотрел на руки Миргена, потемневшие от долгой работы с глиной. — Я думал, что ты не сможешь, что будешь тосковать, рваться, пытаться сбежать, но ты сдержал обещание. А еще прижился здесь. Мне нравится, что ты нашел в себе силы признать и наше государство тоже… Я буду пить за мир из твоей чаши, степной охотник.

Мирген старательно спрятал улыбку, зардевшись от удовольствия. Похвала от короля была ему приятна, но он делал это не ради того, чтобы его похвалили. Впрочем, король остался доволен, а это самое главное — лучшей похвалы он не мог и ожидать. Король тем временем опустил драгоценную чашу на низкий столик возле трона, тяжело спустился вниз по ступеням, оказавшись с ним одного роста.

— Помнишь, я говорил, что для того, чтобы был мир, людям нужно уметь договариваться? Теперь, когда я вижу, что тебе можно доверять, я хочу дать тебе одно задание. Никто не справится с этим лучше тебя. У меня есть мудрые советники и полководцы, но первые плохо знают чужой язык, а вторые заняты войной. Ты будешь разговаривать со своими людьми сам. Я отправлю с тобой отряд воинов, чтобы защищали, и двух министров, чтобы мои люди тоже были осведомлены и могли дать тебе совет, когда понадобится. Но ты сам знаешь, какова наша страна, чего мы хотим. Знаешь, что война не нужна никому и никого не радует. Попробуешь договориться. Я не жду, что у тебя получится с первого раза, но надеюсь, что, услышав от своего человека слова о мире с нашей стороны, люди из Салхитай-Газар поверят скорее.

Мирген задохнулся от радости и уже не мог сдержать улыбки. Его отпускают! С заданием, но все же — больше не будет нужды сидеть на одном месте и ждать, пока кто-нибудь объяснит и даст совет, что делать дальше. Теперь ему нужно действовать самому, и он готов был поклясться, что все сделает ради мира, даже если для этого придется прийти с поклоном к самому хану Мандухаю.

— Я послал гонца, который принес в Салхитай-Газар весть о том, что мы бы хотели встретиться с ними в монастыре. Если они согласятся, то пришлют своих людей туда же. Прости, доверить подпись договора я тебе не могу, но ты это увидишь и без твоего слова мои советники не станут ничего делать.

— Почему я? — выдавил наконец Мирген, вконец теряя голову от радости. — Ваше Величество, ведь здесь есть много людей с моей земли, они, может быть, старше, опытнее, мудрее меня. И живут здесь дольше, чем… четыре луны, кажется.

— Но они мне незнакомы, — ответил Рама Катри спокойно и просто. — Тебя я знаю, видел. К тому же, ни с кем другим не согласится идти Зурха. А мне бы хотелось, чтобы она тоже присутствовала при этом разговоре.

— Вы так заботитесь о ее мнении, — подозрительно нахмурился Мирген.

— Я забочусь о своей стране, — резонно сказал король. — Если ради большого дела нужно считаться с мнением одного человека — поверь мне, это пустяки.

Мирген ожидал, что будет труднее. Что придется упрашивать короля, чтобы его отпустили, что придется уговаривать Зурху, если другим это окажется не под силу, но все складывалось, как нельзя лучше: король не только отпускал, но и поручал серьезную задачу, Зурха не только согласилась, но и с радостью стала собираться в дорогу — видно, и ей наскучило сидеть на одном месте, тосковать в четырех стенах и ждать у моря доброй погоды. Миргену казалось, что она устала и хотела отдохнуть, но она убедила его, что отдохнула достаточно. Узнав, что брат и подруга собираются в путь, Айрата захотела тоже; Мирген не стал ее отговаривать, зная, какой сестра бывает упрямой. Как бы она ни подружилась с Парвати и как бы ни полюбила хозяев дома — оставаться на чужбине в одиночестве она не хотела.

Зурха едва не бежала вперед конных воинов, когда дорога покинула город и запетляла, извиваясь по холмам и перевалам. Впервые Мирген видел ее в таком оживленном и радостном нетерпении; как она ни старалась сдерживаться и идти спокойно, он замечал, что она то начинала негромко петь, то улыбалась невпопад, а иногда и заставал ее за тем, как она гладила нагретые солнцем камни и теплые, шершавые стволы сосен и кедров. Она не любила, когда кто-то наблюдал за ней, но в дороге была такой счастливой, что ей было все равно.

Она жгла палочки благовоний и подолгу молилась, уединяясь среди больших камней. Мирген иногда смотрел, но не мешал. Ему нравилось, как она выглядит в такие минуты: увлеченная, задумчивая, одухотворенная. Ее огненно-рыжие волосы словно светились в темноте, а тонкие и нежные пальцы перебирали сандаловые четки и складывались сами собой в нужные символы-мудры. Она знала, куда идет и что хочет там найти, а он никогда не видел ее такой счастливой. И думал о том, что, несмотря на то, что поначалу она ему понравилась — необыкновенной красоты рыжие локоны, глубокие и внимательные зеленые глаза, тонкая, стройная фигурка и тихий смех-колокольчик — сейчас он понимал, что она не пара ему и хорошо, что между ними ничего не сложилось. Он восхищался ею, как восторгаются неприступной вершиной, яркой звездой на ночном горизонте, нежным цветком в горах, — восхищался, но как женщину не любил. Она была для него слишком сложной, непонятной, неземной.

Монастырь появился на шестой день пути. За очередным поворотом тропы, на ровной площадке, вырубленной в скале, начиналась каменная лестница, уходящая прямо в густые молочные облака, и вокруг поднимались отвесные скалы, поросшие мхом и зеленью. Эта легендарная лестница в три тысячи ступеней заставляла забыть обо всем по мере подъема, оставить прошлое здесь, внизу, и идти наверх с легким сердцем и легкой головой, не тащить за собой тяжесть всего пережитого. Это непросто, но нести невидимую ношу еще труднее. Вокруг не было ни души, только ветер трепал разноцветные молитвенные флажки и облака проплывали так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Мирген замер: никогда в жизни он не видел ничего подобного, да и воины смотрели с любопытством, подначивая друг друга пойти вперед.

И тогда Мирген пошел первым. За ним без колебаний последовала Айрата, за ней на первую ступеньку поднялась Зурха, и больше ни у кого не осталось сомнений: оставлять этих троих без присмотра король не велел, да и командир не останавливал — значит, нужно идти. Шли долго. Поднимались, карабкались, останавливались отдыхать, но все-таки шли, преодолевая ступень за ступенью, и ветер с воем и свистом бросался в грудь, и становилось холодно, сыро, свежо и морозно, и вот уже на облака можно было взглянуть сверху, за ними оказались еще облака…

Им открыли сразу же. Тяжелая створка деревянный красных ворот слегка отодвинулась, и в щели показался любопытный темный глаз. За ним появился мальчик — круглолицый, с бритой головой, смешно торчащими ушами и большими глазами, темными, как дикая вишня.

— Вы кто? — деловито поинтересовался он, сунув в щелку нос. Командир хотел было ответить, но вперед вышла Зурха и с улыбкой поклонилась маленькому стражнику.

— Сангья, золотко, узнаешь меня?

— Сестренка Зурха! — радостно воскликнул мальчик и принялся толкать тяжелые ворота изо всех сил, а впустив гостей, бросился к низким постройкам с изогнутыми крышами:

— Сестренка вернулась!

Из глубины монастырского двора вышел человек: высокий, статный, в рясе винного цвета и желтой самгхати через плечо, с такой же бритой, как у мальчика, головой и длинными рядами деревянных четок на шее.

— Амитофо, — мягко проговорил он, учтиво наклонив голову.

Воины застыли, не зная, что делать. Зурха радостно подалась вперед, сделала пару несмелых шагов и опустилась на колени, как будто силы вдруг покинули ее. Настоятель положил ладонь ей на затылок, гладя растрепанные рыжие локоны, и она, счастливо улыбнувшись, прильнула к его теплой мантии. И тогда случилось то, чего никто не ожидал: туман, который все утро висел над монастырем, плотный, как пелена, вдруг начал рассеиваться, тучи разошлись, и осеннее солнце озарило двор мягким золотом. В его лучах камни засияли, вспыхнули, и даже ветер стих, словно приветствуя чудо. Что-то дрогнуло в суровом и хмуром лице командира Церинга, он бросил на землю меч и кинжал, и, повинуясь единому порыву, все вслед за ним начали складывать оружие. И сами они, воины, не привыкшие склоняться, опустились на колени вслед за хрупкой женщиной.

— Учитель, я так скучала, — прошептала она чуть слышно. Он поднял ее, улыбаясь тепло и ласково.

— Я рад, что ты пришла. Мы ждали тебя, девочка.

— Мы? — тихо переспросила Зурха. Но Учитель ничего больше не сказал.

Они прошли во двор, чисто выметенный, вымощенный черными и белыми камнями, но, едва взглянув вперед, Мирген резко остановился, вдохнул и забыл выдохнуть. Сердце дрогнуло и заколотилось высоко в горле. В самом центре возвышалась белокаменная статуя Великого духа Тэнгэра, застывшая в позе медитации, и рядом с ней высокий темноволосый человек в светлой рубахе и желтой монашеской мантии маленькой метелкой смахивал с гранита пепел и пыль. На голоса и шум у ворот он обернулся.

Тишина натянулась над землей и зазвенела в морозном воздухе. Айрата опомнилась первой. Бросилась вперед, повисла у него на шее и зарыдала в голос:

— Папочка, папа!