Панг, мастер Хагат и Зурха с любопытством высунулись в окно, Мирген обнимал плачущую от страха сестру и чувствовал, как она постепенно успокаивается, как опускаются под его рукой ее напряженные плечи. Гром все еще гремел, но уже не над самой крышей, и больше не казалось, что дом вот-вот обрушится от этого страшного звука.

Дождавшись, пока Айрата вытрет слезы и даже немного улыбнется, Мирген тоже с интересом выглянул в окно, после набега превратившееся в обыкновенную дыру. Ветер трепал желтоватые обрывки лопнувшего бычьего пузыря. Благодаря двускатной крыше, выступающей за пределы, дождь не заливал в оконный проем, хотя сила его была такова, что крупные капли отскакивали от луж и потоков бурой грязи, подлетали обратно в воздух, пузырились на поверхности воды.

Над хребтом Хойд-Чулуу висела непроглядная темнота. Трудно было разглядеть что-то дальше соседних изб, и редкие вспышки ослепительно-яркого белого света уходили дальше и дальше, уплывали в сторону заката. Опасность совсем миновала, и Зурха, сменив Миргена, подсела к Айрате:

— А ты знаешь, отчего гроза бывает?

Девушка помотала головой и шмыгнула носом.

— Нет в ней ничего страшного. Два облака встречаются, одно — холодное, с гор спустившееся, другое — теплое, рождается ниже. Холодное облако влажное, тяжелое, летит медленно. А теплое облако — легче, быстрее. Они сталкиваются… От этого ярко вспыхивают. Огонь за мгновение нагревает воздух так сильно, что тот взрывается. Оттого и гром.

— И боги на нас не гневаются? — недоверчиво покосилась Айрата. Зурха с улыбкой накрыла ее похолодевшие руки своими:

— Конечно нет. Гром — это всего лишь звук. Звук от удара воздуха, когда тот слишком сильно нагревается. А вспышки от нас очень далеко. Только в грозу нельзя купаться — опасно.

— А это почему?

— Этого я не знаю, — смутилась Зурха. — Но говорят, что небесный огонь не боится воды и может уничтожить все, что в ней есть. Если ударит…

Айрата взглянула на нее совершенно безумными глазами и, забыв о собственном страхе, вскочила и метнулась к окну, высунулась между Хагатом и Пангом и замерла, затаив дыхание.

— Вот это ты зря сказала, — заметил Мирген. Зурха смущенно поджала губы.

Но Миргену и самому было неспокойно. Он ни разу не проводил столь много времени рядом со своим лучшим другом, хотя они были почти неразлучны — и понял, сколько же на самом деле они друг о друге не знали. Услышав о том, что если дождь будет продолжаться слишком долго и размоет все горные тропы, Аюр, недолго думая, выскочил прямо в грозу.

Дождь колотил по земле, вбивая в нее длинные серые пальцы. Среди суеверных жителей было принято его бояться, и поэтому вышедший без страха под мощные потоки воды показался ему удивительным. Дождь накинулся на него со всех сторон, и в считанные мгновения парень вымок до нитки. Мокрая рубашка прилипла к телу, с волос ручьями потекла вода, но он не обращал на это внимания. Раскинув руки, запрокинул голову, подставляя дождю лицо, словно желая обнять его, слиться с ним воедино, и среди воя ветра, грохота летящих по склону камней и бурной реки дождь услышал тихое, почти неразличимое «здравствуй».

Вода и ветер бушевали вокруг, а он стоял среди расшумевшейся стихии, островок мира и покоя. И дождь, почуяв своего, зашелестел, бормоча что-то на своем языке, холодными и мокрыми ладонями стал хлопать его по плечам и спине, проходя через тело наискосок.

— Что он делает? — встревоженно прошептала Айрата. Из оконца было видно только спину Аюра, и никто не знал, чего он добивается.

— Природа живая, — заметила Зурха. — А мы, в отличие от зверей, существа разумные. Воля богов, духов и Великого Неба нас пугает, но некоторые могут с природой разговаривать. Я думаю, именно это он и хочет сделать… Прийти с миром. Поговорить. Попросить.

— Разве услышат?

— Иногда самая большая сила в том, чтобы в нужное время показать свою слабость, — задумчиво проговорила она. — Я думаю, что гроза не услышит криков, но если гром столкнется с тишиной — тогда, может быть, и да…

Окончательно промокнув так, что на нем сухого места не осталось, Аюр подошел к реке. У берега он замер, прислушавшись ненадолго, и, убедившись, что гроза откатилась далеко за хребет, опустил руки прямо в течение. Закрыл глаза. Почувствовал ледяные брызги на лице и шее. Мощное течение неслось стремительно, снося на своем пути как легкие ветки, так и тяжелые камни, и в его глубине Аюр ощущал движение этих подводных камней. Река сперва била по рукам, потом подхватила его и, если бы он не так твердо стоял на ногах — унесла бы далеко вниз по течению. Погрузив руки в холодную воду, лекарь не чувствовал холода — будто река текла сквозь него, проходя через тело, и он сам сливался с водой, и то, как он дышал и как билось его сердце, тоже было частью этого течения.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем река начала постепенно стихать. Вода больше не выплескивалась из берегов, камни грохотали все реже и реже, а вскоре и дождь из безумно хлещущих потоков превратился в бесконечную и непроглядную серую пелену.

Он всегда любил дождь и никогда не боялся ни грозы, ни грома. Было какое-то древнее, дикое очарование в мощной стене воды, что лилась с неба, гремя и сверкая, уносила за собой деревья, камни, реки. Люди боялись всего неизведанного и необъяснимого, но он однажды понял, что гроза бывает только весной и летом, редко — в начале теплой осени. Что, как бы ни бесновался гром и как бы ни пытались ослепить белые вспышки — ветер гонит грозовые тучи быстрее обыкновенных, а значит, любая гроза однажды пройдет, любая стихия однажды найдет покой. И ему нравилось чувствовать себя на равных с этим дождем, говорить с грозным, ворчащим небом, и тогда казалось, что совсем рядом те, кому люди приносят жертвы ради доброй погоды и хорошего урожая…

Стоять на пронизывающем ветру было холодно, но он далеко не сразу почувствовал этот холод, словно и в самом деле сам стал ветром и дождем. Когда чувства вернулись к нему, он обнаружил, что совсем промок и продрог, но еще недолгое время постоял рядом с рекой, с удовольствием ощущая, как вода плещется все тише и тише, изредка налетая на торчащие со дна камни и вскидываясь брызгами. Со слишком сильным течением не было смысла бороться. Зато теперь он явственно чувствовал безмолвную, тихую благодарность. А когда темнота начала постепенно рассеиваться, уступая место все еще густому и вязкому, но уже кажущемуся намного светлее туману, — он улыбнулся и, с благодарностью сложив ладони, поклонился в сторону гор, а потом в сторону реки.

Сквозь густую дождливую хмарь он не сразу разобрал вдалеке неясное движение, за свистом ветра в долине и грохотом камней не услышал перестук копыт и шум приближающихся людей, но когда заметил, то оказалось уже поздно. Они вернулись, словно решили проверить, не осталось ли в поселке живых. А может, устроили здесь засаду. А может, это и вовсе другие…

Завидев вдалеке фигуры всадников, что появились из тумана по другую сторону реки, Аюр не сразу опомнился, но, быстро сообразив, что они мчатся прямиком к ним, — бросился в дом. Еще только осмотрев раненого и сопоставив с тем, что мертвых тел уже не осталось после того, как сюда прилетали снежные птицы, лекарь понял, что враги не ушли далеко: между тем, как ранили несчастного поселянина, и тем, как снежные птицы разделались с последним телом, прошло не больше трех дней…

Однако кони были намного быстрее, и он не успел. Спешиваясь на ходу, горцы выхватывали оружие, кричали друг другу что-то на своем языке. Самый бойкий и громкий, очевидно, их командир, сразу заметил Панга, но тот не намеревался предавать тех, кто обошелся с ним по-хорошему: они сцепились, пытаясь достать друг друга ножами, и Панг не продержался долго лишь потому, что не до конца еще оправился: нож соперника полоснул его по всей руке, разрывая рукав и кожу, кровь хлынула на дощатый пол, и он упал, выронив оружие. Командир с явным наслаждением пнул его сапогом, и он скорчился на грязных досках, уткнувшись в них лицом.

С раненым хозяином дома церемониться не стали: те, кто не мог стоять на равных, не заслуживали ни уважения, ни снисхождения, ни уж тем более пощады…

Мирген старался туда не смотреть. Он выхватил нож, плечом к плечу вместе с мастером они схватились сразу с четырьмя воинами, что сразу же бросились к Зурхе, но силы были неравны: один из горцев, самый высокий и рослый из всех, быстро обезоружил Хагата, и тот очутился на полу, с приставленным к горлу собственным ножом. Другой схватил девушку, подняв ее над полом; бесполезно пытаясь выскользнуть из его цепкой хватки, Зурха только выбилась из сил, и тогда воин прижал ее к стене, силой вытянул вперед руки ладонями вверх и чиркнул клинком по одной, затем по другой ладони — словно знал ее тайну, что раненой и обессиленной она не может черпать силу от земли. Зурха покорно опустила голову и подчинилась, когда ее толкнули в спину, бросив на колени.

От Айраты, гордой степнячки, покорности ожидать не приходилось. Увидев, что к ней приближаются двое, она вскочила на лавку, принялась швыряться в чужаков всем, что подвернется под руку, в конце концов умудрилась одному надеть на голову глиняный горшок, но другой в это время успел схватить ее за косу и стащить с лавки на пол. Аюр бросился ей на помощь, выхватывая оружие из ножен:

— Айя, беги!

Но воин, улучив мгновение, когда он отвлекся, замахнулся коротко и незаметно, с силой ударил в висок — парня отбросило в сторону, он упал спиной на стену, сполз на пол, а по щеке к губам побежала струйка крови.

Айрата закричала, забилась в крепком кольце рук горца, изловчившись, вцепилась зубами в кисть, но тот дернул рукой, ударив ее в подбородок снизу. Сдавленно вскрикнув, она сразу обмякла и заскулила от боли.

Миргену тоже досталось; он держался дольше, отвлекая внимание на себя, но и его скрутили, навалившись вдвоем и прижав к полу. Он извивался и дергался, пытаясь побольнее лягнуть нападавших, но им на помощь подоспел третий, и его совсем обездвижили. Запястья до рези стянули то ли поводьями, то ли ремнем, и, убедившись, что он не сможет пошевелиться, вздернули на ноги. Тяжело дыша, Мирген почувствовал у разгоряченной шеи холодное, остро отточенное лезвие. Рваться было бесполезно.

Их окружили, закрыв всякий путь к отступлению. Командир, невысокий, коренастый, но очень жилистый и сильный, подошел к Зурхе. Она гордо вскинула подбородок, отвела взгляд, не желая даже смотреть на врага. Он удовлетворенно хмыкнул, увидев широкие порезы на ее руках, а потом нарочно неторопливо подошел к Пангу. Тот угрюмо молчал, сверля взглядом пол, и его и без того смуглое лицо помрачнело от злости и досады на собственную слабость.

Воины кричали что-то на своем птичьем языке, но можно было понять, и не зная перевода: «предатель» было самым мягким словом из тех, что сыпались в его сторону. Воины шумели, оскорбляя его и издеваясь, а командир наносил удар за ударом молча, прицельно, с силой — и брезгливо отошел, лишь когда тот застонал и от боли лишился сознания.

Айрата сначала билась и вырывалась, то и дело оборачиваясь в сторону, потом один из воинов, все еще держа ее за косу, ударил между лопаток, и она как-то обмякла, безразлично опустила глаза и не сопротивлялась больше. Миргену будто самому влепили пощечину — боль сестры отзывалась как своя собственная, и он нахмурился, но закусил губу и промолчал. Не в том они сейчас положении, чтобы противостоять вконец обнаглевшим налетчикам. Их меньше, они слабые, безоружные, застигнутые врасплох. Не подумал он, что, если тяжело раненый еще жив, то это значит, что недалеко ушли проклятые горцы.

Их чирикающий, свистящий и переливчатый говор был непонятен. Мирген успел привыкнуть к такому акценту у Панга, но эти даже не пытались говорить на их языке и явно его презирали. Двое подошли взглянуть на мертвых. Хозяин дома истек кровью, скорчившись в углу, и будто сам дом пытался забрать его, принять в себя — настолько он сделался незаметным. Воин оттолкнул сапогом его окровавленное тело.

Аюр так и остался лежать у стены, одну руку уронив на пол, другой совсем чуть-чуть не дотянувшись до ножа. Его голова безжизненно запрокинулась, тонкие бледные губы чуть приоткрылись, на лоб упала вьющаяся темная прядь, будто он просто сел на пол и заснул — если бы вся половина лица от виска до подбородка не была залита кровью. Командир, державший Миргена, что-то спросил, кивнув в сторону юноши, судя по всему, интересовался, жив он или нет. Гийнханцы склонились над ним, один прижал ладонь к шее, другой — к губам, но, выждав немного, они так и не уловили дыхания и биения сердца.

Айрата снова забилась в крепкой хватке воина, ручьем хлынули слезы:

— Нет, нет, нет!

Командир махнул рукой и направился к выходу. Мертвых вытащили из дома, бросили на траве прямо под дождь. Словно чуя беду, снежные птицы уже мелькнули под облаками, снижаясь медленно, беззвучно и оттого еще более жутко. Пленников вывели следом — кто вышел сам, кого пришлось вытаскивать силой. Айрата не готова была отдавать свою жизнь так легко, но воин был сильнее: крепче намотал косу девушки на кулак и поволок ее из дома, не обращая внимания на то, как она кричала, царапалась и била его по ногам. В конце концов он прижал к ее шее кривой нож, оставив тонкую царапину, и девушка испуганно затихла.

Зато Мирген с ужасом и болью оборачивался до последнего и не мог поверить, просто не хотел — Аюр не мог погибнуть просто так, в обыкновенной и почти нечестной драке, и хотя Мирген явно видел, как он упал от сильного удара, как ударился о стену и затылком — о лавку, все равно отказывался верить. Просто не укладывалась в голове эта до ужаса простая, но и до дрожи, до холода в сердце страшная мысль: лучшего друга больше нет, они убили его, проклятые горцы просто так взяли и отняли жизнь, которую дали не они, жизнь, которая еще могла бы спасти столько других жизней…

К горлу подобрался колючий ком. Мирген сглотнул и почувствовал, как в носу предательски защипало, а в уголках глаз стало горячо. Да и на перепуганную Айрату страшно было смотреть — так она побледнела, лицо опухло от слез, едва подзаживший ожог снова раскраснелся. Мастер Хагат молчал и хмурился, словно покорившись, но и в его напряженном лице, и в задумчивом, сосредоточенном взгляде читалось с трудом дающееся спокойствие. Он ждал — ждал удобного случая, чтобы что-нибудь предпринять. Когда Мирген встретился с ним взглядом, мастер кивнул коротко и незаметно, и для обескураженного, униженного парня это было важнее тысячи слов.

Пленники вынуждены были идти пешком, кроме Панга, который потерял сознание — его бросили поперек лошади, очевидно, обыкновенной смерти предателю было бы недостаточно, и его хотели отвести к своим, хотя свои же не так давно бросили его умирать. Мирген, уставший, разбитый досадой и болью, шел, спотыкаясь, чувствуя, как сапоги вязнут в липкой и скользкой грязи. Мастер шагал рядом, угрюмо глядя вниз, и оба думали об одном: дождь прекратился, ветер стих, не летали больше камни и не бесновалась, выплескиваясь из берегов, река — даже земля начала подсыхать под теплым и сухим ветром со стороны пустыни. И тот, кого следовало благодарить за такую удивительную помощь, никогда больше не встанет на равных с дождем и грозой, не кивнет, не улыбнется смущенно. Мирген с трудом заставил себя не оборачиваться больше. Он бы хотел запомнить друга живым.