Предусмотрительно оставив девушек в шатре под присмотром Аюра, Мирген взял с собой Панга, чтобы он не натворил чего-нибудь, оставшись в одиночестве. Мастер Хагат был так взволнован и так торопил их, что через тайгу лезли почти напрямик, всеми мыслимыми и немыслимыми частями тела застревая в буреломе и скрытых под мягким мхом ямами. Дело шло уже за полночь, и луна, полноправно вступив в свою пору, светила так ярко, что от холодного серебристого света трава под ногами казалась усыпанной драгоценностями в каплях росы.
Нить зова вела мастера безошибочно; вскоре мужчины вышли на замеченную им поляну и остановились, не без удивления рассматривая молельную ступу: это была не могила, потому как на могиле, скорее всего, оставили бы имя того, чья урна с прахом там покоится, либо не написали бы ничего вовсе; изречение, выбитое на сияющем золотом окаймлении, больше походило на один из цзин [1], чем на памятную табличку.
Мастер почтительно поклонился, сложив руки лодочкой, и все повторили за ним. Мирген благоговейно прикоснулся сложенными руками ко лбу, потом к груди, обошел изящный белый корпус, задумчиво разглядывая древние письмена. Народы, которые жили здесь раньше, пользовались исключительно странными буквами, которые напоминали то ли рисунки, то ли строгую, ровную вязь. Аюр пытался научить своего лучшего друга читать, но Мирген постоянно пропадал то с отцом, то на охоте, а когда они с сестрой остались одни — было уже совсем не до грамоты. Стыд шевельнулся где-то в глубине души.
— Зря мы Аюра в шатре оставили, — пробормотал охотник, задумчиво почесав в затылке. — Что тут написано?
— Тот, кто грабил, будет ограблен. Тот, кто беспокоил, будет обеспокоен. Тот, кто убивал, будет убит, — прочитал мастер Хагат. Его спутники переглянулись с уважением, а он продолжал: — Это цзин о войне. Великий дух Тэнгэр оставил людям восемь цзин, и раньше их было принято оставлять в памятном месте. Здесь была либо страшная битва, либо жестокое убийство. Очень, очень давно, — тихо добавил он, помолчав и прислушавшись к собственным ощущениям. Добрые камни отзывались мягким теплом, злые — болью и холодом. Здесь камни казались холодными, острыми, чужими — значит, ничего доброго от них ждать не приходилось, но предупреждение — еще не нападение.
На поляне вдруг потемнело. Луна, испуганно прикрывшись рваным облаком, спряталась за широкую спину Генерала, а сама гора вмиг потемнела, будто кто-то стер с хребта все краски. Горная цепь из холмов, неизвестных вершин и трех братьев сделалась совсем черной и мрачной.
«…И на рассвете прекрасная дева бросилась со скалы, не желая принадлежать негодяю, а командира и его товарищей жестоко казнили…»
В памяти вдруг появился рассказ старого знакомого у другой ступы, еще в поселке. Только там, по легенде, была сама могила, а здесь…
— Здесь погиб тот, кого назвали Генералом, — тихо проговорил Мирген, сам пораженный своей догадкой. — И кто-то воздвиг ступу в память о нем. А слова… Наверное, для потомков.
— Это слова всякая война, — вдруг подал голос доселе молчавший Панг. Он хмурился, и его смуглое лицо, тронутое сетью ранних морщин от частых тревог и от горного солнца, выражало все непростые эмоции.
— Эти слова о любой войне, не только о той, что произошла тогда между правителем и его народом, — перевел мастер Хагат, хотя Мирген и без того прекрасно понимал, о чем речь. — Горцы часто нападают на нашу землю, беспокоят и убивают наших людей, но…
— Но это значит, что мы должны дать им отпор, и на то воля Неба?
— Карма — это нож, заточенный с двух сторон, который поразит цель, отскочит от цели и потом поразит тебя, — задумчиво сказал мастер. — Если мы развяжем войну и пойдем против Энитхэг с нашими воинами, то замкнутый круг не разорвется никогда.
— Ты хочешь сказать, что мы не должны им отомстить? — Мирген вспыхнул и сжал кулаки. Смириться с тем, что проклятые горцы их угнетают едва ли не каждый год? Едва с гор веет весенним теплом, как они появляются, убивают, грабят, уводят пленных. Если не прекратить это безумие, они ведь станут со временем только сильнее! На всякую силу найдется другая сила, и кровавые распри, которые так изнуряют мирные земли Салхитай-Газар, просто необходимо остановить.
— Да, ты прав, на каждую силу найдется другая — и на нашу в том числе, — резонно ответил мастер. — Нельзя идти к ним войной. Нельзя платить за зло еще большим злом, ведь так зла не станет меньше, а добро погибнет совсем.
— Что ж ты предлагаешь? — вспылил Мирген. Глаза его лихорадочно горели, широкие крылья носа дрогнули в порыве гнева. — Дружбу с ними водить? Ты посмотри, что они сделали! Посмотри, во что Зурха превратилась — от нее осталась одна тень! Посмотри на Айрату, как этот, — он сердито мотнул подбородком в сторону пристыженно молчащего Панга, — девчонке лицо попортил! У моего друга невестку и сына убили! Наш отец уже шестое лето в плену страдает! А ты дружить с ними вздумал? Да провалиться мне!.. — крикнул он во весь голос и, изо всех сил пнув камень, широкими шагами направился прочь. Лес встретил его тишиной и ночной прохладой, и удаляющаяся фигура парня исчезла в темноте. Хагат рванулся было за ним, но его удержали; Панг покачал головой и на ломаном салхите добавил:
— Пускай идти. Не ходи за ним. Ты война не хочешь. Не весь горец война хочет. Тяжело…
Мастер с досадой стряхнул руку воина. В этом Панг прав, молодому и несколько взбалмошному охотнику было трудно смириться с тем, что порой лучше отступить и выждать время, чем броситься в бой. В грозу падает упершийся в землю дуб с крепким стволом и погибает, но гнется под ветром бамбук, выживая. Мягкая сила, которая проявляется не в крике и драке, а в умении вовремя склонить голову и отойти, чтобы набраться сил самому, — намного надежнее.
Вдвоем они вернулись в лагерь. Панг сразу же убрался к себе в угол, улегся на жилет, любезно отданный лекарем, накрылся свободной шкурой и вскоре засвистел носом. Девушки тоже спали, Аюр клевал носом у затухающего костра: его разбудили, когда он уже видел десятый сон, и он был не очень этому рад, однако честно держался, протирая лицо сухими холодными ладонями и зевая. Мастер Хагат предложил сменить его, но парень отказался; хлебнув остывшего чаю, зевнул в кулак, встряхнулся и снова уставился в огонь.
Ему не впервой было коротать ночь за раздумьями. К старым книгам, берестяным пластинкам и глиняным табличкам в детстве он питал куда больше привязанности, чем к людям, поэтому преспокойно мог просидеть над ними всю ночь — так и выучился читать и писать довольно рано. Нельзя сказать, что он был этим недоволен, однако иногда накатывала волнами тоска. Да, ты умеешь читать, но твои друзья слушают вполуха, торопясь убежать на праздник, на танцы, на веселую охоту. Мирген мог слушать дольше всех и даже вопросы задавал, но и ему со временем становилось скучно заниматься наукой. Еще одним благодарным слушателем была его сестра…
В летние ночи светлело рано. Едва миновала полночь и немного вздремнули деревья и птицы в ночной тьме, как небо прорезала далекая и еще тусклая, едва заметная алая полоса. Четкий контур горного хребта тронуло золотом. В траве вокруг костра послышался тихий, постепенно нарастающий звон и потрескивание: просыпались кузнечики.
За спиной зашуршали кусты и послышался легкий, едва различимый шелест шагов по траве; Аюр вскинулся, нахмурившись и тревожно вглядевшись в темноту, но почти сразу облегченно выдохнул — к костру вышел Мирген, необыкновенно серьезный и задумчивый. Взъерошенная челка, мокрая от воды, топорщилась надо лбом, и оттого он сделался похож на сердитую птицу. Он молча опустился на бревно рядом и уронил голову на сложенные замком руки. Аюр хорошо знал такое выражение лица: такое бывает, когда человека сразу вылечить не можешь и ходишь, ходишь, думаешь…
— Там, дальше в лесу, молельная ступа, — наконец произнес Мирген, задумчиво глядя в огонь и напряженно перебирая в пальцах пеструю обережную нить. — На ней слова такие выбиты… про карму, я не запомнил всего. В конце написано — мол, кто убьет, тот и сам убит будет. Мастер Хагат сказал, что это написано о том, что мы должны держать мир с горцами… Представляешь? — Мирген снова сжал кулаки. — Дружить с этими!..
— Тшш, — вместо ответа друг прижал палец к губам. — Девочки спят, — и, дождавшись, пока тот немного успокоится, продолжил: — Иногда стоит посмотреть в привычное озеро по-другому. Тогда ты увидишь что-нибудь новое. Не такой уж плохой этот Панг. У него в своем городе жена осталась, дочка. И к нам он по-доброму. Не все горцы хотят воевать, — повторил Аюр, и Мирген удивился, ведь, когда он умчался в тайгу, успел еще услышать, что Панг сказал совершенно то же самое. — Но они подчиняются командирам и приказам, чтобы выжить. Когда больно и страшно, многие выбирают себя… Герой не тот, кто вышел победителем, а тот, кто не помножил зло.
— Но если мы не отомстим им, как освободить пленных, как дать им понять, что наша земля — это наша степь и наши горы, и что им тут делать нечего⁈
— Ну почему же нечего… — Аюр задумчиво сунул в рот травинку. — Они такие же охотники. Торговцы, мастера, ювелиры. Это сейчас они с оружием. А если править будет кто-то другой… Кто знает, может, и люди станут другими.
— Блаженный ты, — усмехнулся Мирген уже беззлобно и тут же широко, с наслаждением зевнул. — Но это и хорошо, знаешь. Если бы тебя не было, мы бы тут давно передрались все. Ладно, пойдем, поспим до рассвета. Осталось совсем чуть-чуть.
Аюр ничего не ответил — только тихо улыбнулся и опустил взгляд. Мирген поднялся и ушел в шатер первым, а он, дождавшись, пока возня, перешептывание и сонное бормотание по поводу «ты мне ногу отдавил», забросал землей тлеющие угли и тоже отправился спать.
Наутро все были странно сонными и неразговорчивыми. Пока собирали шатер и завтракали тем, что удалось сварить из остатков лапши, никто не проронил ни слова, и на лицах читалось угрюмое раздражение. Мирген пытался шутить и бодриться, то поддразнивая Аюра, то пререкаясь с Пангом, но им не было дела до ссоры, и Панг старательно делал вид, что не понимает ни слова, а лекарь лишь снисходительно усмехался, зная причину его злости.
Погода портилась, небо заволакивало: ветер дул со стороны гор и гнал через перевалы мрачные и тяжелые облака. Солнце изредка выглядывало из синей пелены, но вскоре ему, очевидно, надоело, и день совсем помрачнел. Свинцовые тучи плыли по небу, стекая с гор в долины, из тайги выполз туман и серыми клочьями развесился по колючим еловым лапам. Ветер с перевала пах холодом и грозой.
Однако гроза не спешила. Катилась по небу, ворчала и переваливалась с боку на бок, гневно вспыхивала молниями, когда самые высокие горы скребли по темному свинцовому брюху, и подвывала в ущельях. Вскоре туман сгустился до того, что не стало видно всадника, если он уходил далеко вперед, а белоснежный як и вовсе обозначался парящей в воздухе красной уздечкой, и тогда мастер Хагат догнал идущего впереди Миргена:
— Сегодня далеко не уйдем. Надо переждать, — предупредил он, поглядывая не темнеющее небо, которое затягивалось все сильнее.
— Понимаю… только где? В шатре смысла нет, землю зальет, все равно намокнем.
— Здесь неподалеку есть поселок, если память меня не подводит. Там людей много, дома хорошие. Попросим, чтобы нас пустили.
Мирген не возражал. К тому же, пережидать дождь в шатре на мокрой траве ему не очень-то улыбалось.
Небо из серого превратилось в темно-синее, а потом сделалось черным, и светлого туманного утра как не бывало: вокруг помрачнело, молния сверкнула над лесом, и вдалеке заворочался гром. Айрата тревожно вскрикнула, слишком сильно дернув поводья, и ее лошадка присела на задние ноги, заржав не менее испуганно.
— Ты в порядке? — Мирген обернулся, нахмурившись. Сестра побледнела, вцепившись от страха в лошадиную гриву.
— Я боюсь, — пролепетала она, стыдливо пряча глаза. Мирген хотел было раздосадованно закатить глаза, но вовремя опомнился.
— Это всего лишь гром. Он только шумит страшно, но нас не убьет. Давайте скорее. Скоро будет на месте, — нарочито бодро сказал он и пришпорил коня.
Однако, чем ближе подбирались к поселку, тем сильнее начинало казаться, что мастер Хагат ошибся местом. Там, где раньше жили люди, пасся скот и играли дети, женщины ходили к реке Учай-Су за водой, теперь воцарилась подозрительная тишина, и над лесом слышалось карканье воронов.
Мирген видел, как Зурха нахмурилась, и по ее бледному лицу пробежала тень. Как Айрата вся дрожала и чуть не плакала, но не было времени ее успокаивать. Мастер Хагат задумчиво осматривался по сторонам, размышляя, не пропустил ли он нужной развилки. Однако, как только тропа вывела на открытую местность и поднялась чуть выше по течению, он все понял и остановился, пораженный увиденным; остальные тоже придержали коней, едва не налетев друг на друга от неожиданности. От поселка осталось пепелище, и поляна, которая раньше была густым и цветущим зеленым покровом, выгорела до черной золы. Деревья вокруг превратились в груду опаленных, изломанных стволов и веток, и даже река, обыкновенно небольшая, но бодрая, плескалась между камней тихо и глухо, будто скорбя о жителях своей долины.
Уцелело всего несколько домов, да и те снаружи обгорели так, что страшно было зайти внутрь. Мирген и Хагат вынули оружие и неторопливо пустились вперед, остальные не менее осторожно двинулись следом, опасливо оглядываясь по сторонам, но такая тишина бывала в лесу лишь тогда, когда из него совсем уходили люди. На много-много дней пути вокруг не было совсем никого — не считая Аршата, впрочем, тоже уже далекого. Обгоревшие дома, разорванные окна из бычьего пузыря, сломанные заборы и мосты, кроме одного, каменного, и кровь — так много крови, что она смешалась с золой и сделалась черной. Тел погибших не было видно, лишь кое-где белели кости. Снежные птицы унесли на небеса много душ.
Айрата тихо плакала, забыв о боли на обожженной щеке. Давясь слезами и всхлипывая, она старательно закрывала рот рукой, но удавалось плохо: слезы лились против воли, и хотелось кричать, но в такой страшной тишине кричать не получалось.
Мирген понял, что пора остановиться, чтобы не мучить сестру и дальше. Приметив один из домов, что сохранился почти неплохо, он велел всем остановиться и, не убирая оружия, спешился первым. Как и стоило ожидать, дверь была выбита, окно разорвано, доски истоптаны следами грязных сапог, но внутри как будто еще оставалась жизнь: Мирген поймал себя на смутном ощущении чужого присутствия.
Скрипнула под ногой вошедших половица, в углу почудилось неясное движение. Приподнялась выцветшая шкура, и на большом сундуке обнаружился человек: завидев чужих, он попытался встать, но не смог, зашатался и упал на колени. Мирген и Аюр тут же бросились к нему, он дернулся и зажмурился, ожидая удара, но парни подхватили его с двух сторон и помогли сесть. Он открыл глаза.
— Великое Небо… я думал, они вернулись…
— Кто? — нахмурился охотник.
— Горцы проклятые, — с трудом проговорил он, закрыв руками живот и правый бок. Приглядевшись, Аюр увидел, что его грязная одежда залита кровью, и сквозь дыру в рубахе виднеется глубокая рана. — Они тут сожгли все, всех убили, кого не убили — тех забрали. Мы с отцом… спиной к спине… а он…
Заикнувшись на полуслове, человек зашелся в глухих, сдавленных рыданиях, закачался, баюкая рану, и тут же закашлялся. Аюр быстро разобрал свою дорожную сумку, достал чистые льняные тряпки, рябиновый настой, в темной склянке — отвар против пристающей заразы. Мастер Хагат снял с себя аметистовый оберег и надел на шею раненому.
— Аметист хорошо очищает кровь…
За окном с силой хлынул дождь, будто намереваясь пробить крышу мощным потоком. Полумрак в избе озарила молния, а за яркой вспышкой последовал раскат такой силы, что эхо разлетелось по долине, и вдалеке глухо застучали летящие с обрыва камни. Айрата, с трудом пытаясь унять дрожь, забилась в угол.
Пока Мирген расспрашивал незнакомца, Аюр делал свою работу: быстро, но не торопливо разорвал пру чистых тряпок, налил воды в обнаруженный за сундуками ковш, влажной тряпицей промыл раны, соорудив повязки на измельченных травах, принялся перевязывать. Незнакомец говорил тихо и слабо, после каждого слова запинаясь и сдерживая стоны, но, как только лекарь закончил, он вдруг обмяк, уронил голову набок и умолк.
— Что с ним? — испугался Мирген. Аюр приложил ладонь к приоткрытым губам раненого, потом к жиле на темной от загара шее.
— В беспамятстве. Оставь. Ты его вопросами замучил, — и, сполоснув руки в ковше с холодной водой, подошел к Айрате. Вытащил ее из угла, почти силой разжал стиснутые судорогой пальцы и усадил на лавку, а сам опустился на колени напротив, глядя ей в глаза снизу вверх.
— Айя, посмотри на меня, — проговорил лекарь мягко и ласково. — Мы все здесь, мы в доме, здесь тепло и сухо, все хорошо. Ты боишься грозы?
Всхлипывая, она кивнула, и, словно насмехаясь, гром с ревом обрушился в долину. Айрата вскрикнула и изо всех сил вцепилась в Аюра, а он просто сгреб ее в охапку и принялся тихонько качать вперед-назад, как маленькую, гладя по спине и шепча что-то успокаивающе-неразборчивое.
Гроза бесновалась снаружи, словно намереваясь вырвать с корнями деревья. Камни по-настоящему взлетали с земли и катились вниз по склону. Река, притихшая было от страха перед чужаками, заревела, забурлила, выплескиваясь из берегов. Мирген осенил себя охранным знаком.
— Как же мы дальше пойдем? Сейчас в горах все тропы размоет…
Аюр задумчиво поскреб кончик носа, как всегда делал, когда напряженно думал. А потом вдруг поднялся, одернув рубашку:
— Посиди с ней. Она боится грома, — придерживая за плечи девушку, он передал ее брату, скинул сапоги и решительно шагнул навстречу взбесившейся непогоде.
[1] Цзин — 经，jing, сутра (пер. с китайского), буддийский текст или притча с философским содержанием или наставлением. Автор сознательно уходит от терминов буддизма, заменяя их переводами с восточных языков, т. к. мир вымышленный и известных религий в нем быть не могло.