Солнце вскарабкалось на спину гор и согрело тенистую долину. От реки поднималась спасительная прохлада, но и ее уже не хватало против густой и душной изнуряющей жары. Проселочная дорога пылила под копытами, дома постепенно попадались все реже и вскоре исчезли совсем, зато им на смену пришли деревья — лес был разбросан вдоль дороги: то кедр, то сосна, то большие голубые ели окружали тропу все чаще и больше, пока, наконец, не скрыли оставшийся вдалеке поселок от глаз. Вокруг сразу же стало темнее и прохладнее, и путники с облегчением выдохнули, обмахиваясь руками, шапками и широкими листьями лопуха.

Мастер Хагат, негласно назначенный проводником, вдруг остановился. Вид у него был серьезный и даже торжественный. Деловито поправив цветную повязку, что держала его короткие черные волосы, топорщившиеся ежиком надо лбом, он сложил руки на манер приветствия и принялся кланяться в разные стороны, напевно и медленно повторяя «амитофо». Его спутники почтительно придержали коней на небольшом расстоянии.

— Что он делает? — шепотом поинтересовалась Айрата. Парни в недоумении пожали плечами, а Зурха ответила так же тихо:

— Здоровается, очевидно.

— С кем?

— С теми, кто нам здесь не очень рад, — туманно откликнулась Зурха и сама поклонилась направо и налево, произнеся приветствия одними губами. Айрата тревожно огляделась, но так никого и не увидела и решила не бояться раньше времени.

— Есть у вас оберег? — спросил Хагат, закончив с ритуальным приветствием. Его смуглое, чуть приплюснутое лицо выглядело необыкновенно одухотворенным и задумчивым. — Наденьте на себя. Камень, дерево или цветная лента. Чалама.

— Есть это, — Зурха показала крепкую нить, полностью состоящую из узелков — подарок деда. Для всех остальных у нее нашлись такие же. Сам Хагат и без того носил множество простых и скромных обережных украшений: браслеты мала [1] с круглыми и кубическими камнями, длинные глазастые подвески на вощеных шнурах, перстень с мантрой, очевидно, самодельный.

Охотник недоверчиво взял оберег из рук Зурхи. Он не очень-то был склонен к мистицизму, хотя в их юрте тоже стояли статуэтки Великого духа Тэнгэра и был уголок подношений — он иногда молился, потому что молился отец и все остальные, потому что так было принято, но не ощущал той же самой глубинной связи, о которой не понаслышке знал ювелир. Оттого Миргена так удивило проявление силы заговоренных бусин, оттого же с тех пор он безоговорочно доверял мастеру.

Теперь, приглядевшись к нему, Мирген видел удивительного человека, который словно существовал в двух разных мирах одновременно, одной ногой стоя на земле, другой — в тонком мире, где оживали местные духи, боги и сказки. Он говорил о них так, будто о своих старых знакомых, ходил по тайге, не боясь, но тем не менее носил множество оберегов и не пропускал ни одного молельного камня. Он был охотником за камнями, — как и отец, — но даже к пяти десяткам лет его светлые голубые глаза на смуглом лице светились теплотой, да и жена говорила, что он ее любит. Привыкла ли она к его любви с молодости, когда изменения не в лучшую сторону еще не постигли охотника, или он знал секрет, который позволил ему сохранить доброе сердце и любовь независимо от дара, — важно было то, что Хагат явно не из простых.

Они углубились в тайгу еще не слишком далеко, но она уже казалась совершенно другим миром, суровым и неприступным. Густой лес, темный от хвои, обступал со всех сторон, солнце проникало не ярким светом и изматывающей жарой, а длинными, косыми лучами, в которых издалека было видно, как кружатся пылинки с земли. На смену мучительной жаре прилетели комары и мелкие, но очень кусачие мошки, и если от жары можно спрятаться в тень, то эти лютые звери в тени становились только злее, и от них не было совершенно никакого спасения. Мирген и Айрата устали бить себя по щекам и по рукам, мастер Хагат размеренно обмахивался веткой, и даже як недовольно дергал хвостом с белой кисточкой и мотал рогатой головой, рискуя задеть низко висящие еловые лапы.

— Сил моих больше нет! — заявила наконец Айрата и, придержав коня, спрыгнула на землю. — Совсем заели!

Мирген в поддержку ей молча и яростно чесал покусанную шею. Зурха тоже страдала от вздувшихся пузырьков-укусов, но берегла кожу, аккуратно прикладывая к укусам прохладную ладонь, но не раздирая до крови.

— Комар в тайге злее медведя, — задумчиво проговорил мастер и с силой шлепнул веткой себя по рукам. — Этих не умилостивишь ничем.

— Есть одно средство, — подал голос Аюр и тоже спешился. Ненасытные насекомые почему-то его почти не трогали. Он опустил закатанные штаны, подтянул повыше обмотки на ногах, чтобы никто не укусил в высокой траве, и сошел с тропы. Его не было довольно долго. Мирген уже хотел начать волноваться, помня о его недавнем ранении, но, не успели все остальные всерьез обеспокоиться, как лекарь вернулся с целой охапкой ярко-зеленой пахучей травы. Ее тонкий сочный стебель и влажные, заостренные по бокам листья источали сладковатый свежий аромат. Аюр разобрал охапку на равные части и раздал своим спутникам.

— Листья, цветы и стебли надо измельчить. Разотрите в ладонях до того, как начнет выделяться сок. А потом этим соком и остатками листьев натрите кожу.

— Это что за магия? — недоверчиво покосился Мирген. Резкие, острые запахи ему были не очень-то по душе, даже несмотря на то, что эта трава пахла приятно, пахнуть так весь оставшийся день он не хотел.

— Это не магия. Это медицина, — заметил Аюр. — Цветы и листья речной мяты выделяют масло, которое очень сильно пахнет. Насекомые боятся резкого запаха. А еще масло мяты охлаждает, на случай, если вас уже покусали.

Услышав об этом чудодейственном свойстве невзрачной травы, все тут же принялись растирать мяту в ладонях. Смешавшись с мягким и густым хвойным запахом, по воздуху тут же поплыл легкий и сладкий аромат. Но Айрата не выдержала: обожженные ладони сразу дали о себе знать, и хотя они пострадали не так сильно, как левая половина лица, девушка попыталась незаметно отряхнуть траву и подуть на них. Кажется, придется выбирать: либо потерпеть холод на разгоряченной коже, либо страдать от зудящих укусов насекомых…

— Давай помогу, — Аюр взял у нее цветы и листья, быстро размял в ладонях и, стряхнув липкую зеленую крошку, осторожно, почти не касаясь, провел двумя пальцами по вискам девушки, прикоснулся к шее, к ямочке под ней, приподняв рукава, оставил аромат мяты на ее запястьях. Айрата замерла, напрягшись. Ей никогда не нравились чужие прикосновения, но лекарь об этом не знал — а говорить она не стала, ведь он хотел о ней позаботиться. К тому же, из-за кусачей свежести сока, растереть листья сама она бы не смогла.

А у него были сухие и прохладные ладони, и хотя он касался ее кончиками пальцев так бережно и невесомо, что она почти ничего не почувствовала — от этих прикосновений легкой прохлады по коже бежали невидимые тонкие иглы.

Надолго задерживаться с отдыхом не стали, помня о том, что впереди целых две недели прогулки, если не больше. Идти пока что было нетрудно, еще и ненасытные насекомые на время оставили путников в покое, и тайга даже не казалась больше столь неприветливой, как поначалу. Лес светился, пронизанный солнцем, в чаще перекликались птицы, вдаль тянулась широкая протоптанная дорога: этот маршрут был известным среди охотников, и за пушным зверем, и за камнями от поселков в горы ходили одним и тем же путем, вверх по течению реки Улай-Су, минуя несколько поселков.

Иногда дорогу пересекали ручьи или некрупные речушки, промывающие себе путь в глубоких берегах. Кони могли перешагнуть их, не замочив ног, но всадники все равно останавливались и спрыгивали на землю, чтобы умыться или набрать воды. Благодаря тяжеловозу-яку, который безропотно тащил большую часть поклажи, кони совсем не устали и шагали бодро, тоже наслаждаясь светлым солнечным лесом.

Вскоре Айрате наскучило ехать в тишине, и она отстала, чтобы поесть с куста кислой, не до конца созревшей еще смородины. Заметив ее отсутствие, Зурха вернулась к ней, сказав парням ехать вперед и не дожидаться их: на родной земле не потеряются. Некоторое время девушки лакомились ягодами молча, а потом Айрата не выдержала и высунулась из-за куста:

— Зурха, можно у тебя кое-что спросить?

— Конечно, — удивилась та. — Зачем ты так серьезно?

— Ты с моим братом… ну… вы… Нравится он тебе?

Смутившись собственных мыслей, Айрата залилась краской, шмыгнула носом и посмотрела на старшую подругу, а она лишь усмехнулась и улыбнулась одними уголками губ, задумчиво глядя вдаль, где среди листвы виднелся темно-синий дэгэл Миргена.

— Вы вместе в тайгу ходили, пока мы спали, — добавила Айрата и покраснела, как рак.

— Ну так что, ни с кем уж ходить нельзя? — коротко рассмеялась Зурха. — Я рассказала ему про Ча Дзаронг, и мы решили, что как раз туда нам и нужно идти для начала. А так… я ведь старше него.

— Ну так что? — эхом откликнулась Айрата. — Это даже хорошо. Ты такая умная… и он за тобой будет тянуться.

— Да ты, я гляжу, уже все придумала, — Зурха улыбнулась и вышла из-за куста, отряхивая липкие от ягоды руки. — Прости, Айя. Твой брат хороший человек, но в моем сердце навсегда останется другой. Будь я на несколько весен моложе, будь моя жизнь проще и спокойнее, все могло бы сложиться так, как тебе этого сейчас захотелось.

— А почему ты не вышла за него, если любишь? — наивно хлопнула глазами юная степнячка. — Или… это он не любит тебя?

— И да, и нет, — Зурха натянула рыжую прядку, накручивая ее на палец, как всегда делала, о чем-то задумавшись. — В жизни не всегда происходит так, как нам хочется. Не могу сказать, что он был ко мне равнодушен. Но не уверена, что он чувствовал то же, что и я.

— Почему? — повторила Айрата шепотом.

— Ты ведь знаешь про охотников. Он как раз из них. Дар отнимает у него чувства. Примерно с двадцати до пятидесяти лет охотники страдают сильнее всего — самую большую часть жизни. В это время, пока они сильны здоровы, дар камня проявляется ярче всего. Они уходят в походы, долгое время проводят в горах, а возвращаются совсем другими. Холодными, равнодушными, и может быть, они кажутся веселыми, но со временем… если присмотреться, то у большинства из них мертвые глаза.

— Дар отнимает чувства? — изумленно повторила Айрата. — Но ведь отец любил нас?

— Возможно, у него это вошло в привычку, — тихо и задумчиво ответила Зурха. — Я не берусь утверждать, но иногда любовь, да и всякое другое чувство, что человек испытывает долго и прочно, становится именно такой привычкой. Чтобы не делать больно своим родным, он продолжает им улыбаться, заботиться о них, оставаться рядом, но на самом деле от него остается лишь оболочка… Охотники отдают свои чувства в обмен на дар камня. Вернее, сам дар забирает их, постепенно превращая в камень самого охотника. Он остается живым, но… жизнь ли это, если твое сердце уже мертво?

— Нет, отец не был таким! — тревожно воскликнула Айрата. Да, со временем охотники становились все более замкнутыми, холодно и безразлично относились к окружающим, интересуясь одними только походами: она это и сама замечала, зная нескольких охотников из своего стана и други семей. — Он никогда не был к нам холоден, и глаза у него… я помню его глаза, он умеет улыбаться одним взглядом, так, что тепло становится. Мертвые так не умеют!

— Тоже правда, — согласилась Зурха. — Дару можно сопротивляться, только это очень тяжело. Нужна огромная воля и не меньшая внутренняя сила, чтобы идти против природы. Нужно очень сильно этого хотеть. Если человеку есть, ради кого стараться и к чему привязываться, дар может бороться с ним дольше. И тогда изменения в его душе не заметны столь ярко. А есть и те, кто сумел полностью отказаться от дара, избавиться от него — и тем самым сохранить свою душу и сердце. Но таких очень мало. Единицы… Людей больше манит то богатство, которое можно измерить в золоте, чем то, что нельзя разглядеть и потрогать.

Айрата вздохнула, поправила сбившийся от волнения платок. Мысли о том, что Зурха станет по-настоящему ее сестрой, быстро таяли после ее слов, но, с другой стороны, ведь может случиться так, что в разлуке она его забудет? А Мирген — парень хороший, видный, даром, что небогат, для Зурхи это явно не самое главное.

Снова вспомнив об отце, она задумалась над словами подруги. Охотники за камнями становились такими неприятными людьми, потому что со временем теряли возможность чувствовать. Этого в их стане не знали, поэтому охотников побаивались и обходили стороной, хотя и уважали, и ценили за то, что они приносят роду богатство, рискуя собственной жизнью в горах. Тень подобного отношения к охотнику Саину пала и на его детей; однако сколько Айрата себя помнила, отец всегда оставался одинаково ласков и весел. Она была слишком юной, чтобы вглядываться в выражение его узких темных глаз, но то ли он прекрасно себя контролировал, то ли и вправду очень любил своих детей: она никогда не чувствовала от него ни отстранения, ни холода.

Айрата помнила, как он катал ее на плечах, помнила его большие и сильные руки, которые одинаково ловко умели как рубить дрова и разделывать тушу джейрана, так и шить шкуру, и заплетать косички маленькой дочери, пока та еще не дотягивалась до затылка сама. Она помнила, как он учил Миргена стрелять из лука, натягивая тугую тетиву вместе с худенькой рукой подростка, еще не набравшего таких же сил. Помнила, как он поил ее горячим сытным отваром из бараньей кости, когда она лежала с простудой и не могла ничего есть, тут же вспомнила, как он кричал на Миргена и даже отвесил ему пару крепких подзатыльников, когда тот решил сбежать на охоту в пустыню, не пройдя обряд посвящения, и они потерялись на целые сутки.

Разве способен на заботу и на любовь человек без сердца? Или тщательное соблюдение привычки, чтобы не сделать больно близким — это тоже своеобразная забота?

В носу предательски защипало, и она запрокинула голову, чтобы не плакать, помня о том, что ожог на щеке еще не до конца зажил и от слез станет еще больнее. Зурха с теплотой погладила ее по плечу, без лишних слов сочувствуя ее памяти.

— Не грусти, — тихо проговорила она. — Вы непременно встретитесь. Когда я с ним рассталась, он был жив и здоров. И каждый день вспоминал тебя. Вас обоих…

Поспешно загнав слезы обратно, Айрата вновь посмотрела на подругу и улыбнулась чуть натянуто. Воспоминания не причиняли ей боль; эта боль была совсем другая, такая приходит в отчаянии и нередко идет рука об руку с надеждой.

— Можно я тебе задам встречный вопрос? — подмигнула Зурха, очевидно, желая ее отвлечь от грустный мыслей. Айрата уже хотела было согласиться, но вдруг совсем рядом зашуршала листва и захрустели ломающиеся ветки. Взвизгнув от неожиданности, Айрата вцепилась в свою спутницу, но Зурха и сама испуганно огляделась по сторонам. Никого… только слышно, как вдалеке переговариваются парни, еще не успевшие уехать далеко, как звенят колокольчики на упряжке яка, как похрапывают отдыхающие кони.

Девушки переглянулись. Звук не повторялся, но и источник его угадать было трудно: в кронах деревьев шумел ветер и пели птицы, где-то неподалеку плескался ручей. Вокруг стояла тишина, но она была живой, осязаемой, наполненной, и тревожному хрусту веток здесь не было места, равно как и тяжелым шагам, явно не принадлежавшим даже самому большому зверю. Айрата выразительно взглянула в сторону оставленных на дороге лошадей, Зурха кивнула, но, как только они, торопясь и поскальзываясь на траве, выбрались из ягодных кустов, как на противоположной стороне ветки вновь затрещали, раздались в стороны, и из-за плотной стены деревьев на дорогу вывалился человек.

Айрата шарахнулась в сторону, Зурха испуганно замерла лицом к лицу с ним, но казалось, что он и сам удивлен такому повороту событий: явно ожидал увидеть кого угодно, только не двух поселянок в платьях и с руками, темными от смородины.

— Девка, — прошептал незнакомец на гийнхане [2], ошалело хлопнув глазами. — Две… — добавил совсем уж растерянно, заметив еще и Айрату. А потом, словно опомнившись, пристально посмотрел на замершую прямо перед ним Зурху и вскинулся:

— Ты!..

И зашатался, повалился плечом на ствол ближайшей березы.

— Мирген! Аюр!

Отбежав от чужака за безопасное расстояние, Айрата заверещала так, будто за ней гналось целое войско горцев.

— Мирген! На помощь!

Тишина, наполненная журчанием ручья, птичьим свистом и шелестом крыльев таежного ветра, мгновенно исчезла в гулком топоте копыт и встревоженных голосах. В пару мгновений Мирген с другом вернулись обратно, услышав крики, на дороге взметнулась облако пыли, и парни спрыгнули прямо на ходу.

— Что случилось? Чего кричишь? — Мирген схватил сестру в охапку, и она прильнула к нему, бледная от испуга.

— Горцы, — прошептала она и указала в сторону, где воин в темной одежде все еще обнимал березу.

Мирген схватился за нож, выдернул его из ножен. Аюр к оружию не притронулся, но на всякий случай встал за спиной у чужака, закрывая ему путь к отступлению. Зурха стояла на дороге, скрестив руки и нахмурившись. А незнакомец тяжело дышал, с трудом держался на ногах и, похоже, не собирался нападать — к тому же, он был один, а их четверо.

Мастер Хагат подоспел на шум, привязав своего драгоценного яка поодаль, и тоже положил руку на торчащую из ножен рукоять изогнутого ножа-кухри. Пхади использовали его как для овощей и мелкой щепы, так и для чего-нибудь посерьезнее.

— Ты кто такой? — спросил Мирген, сурово глядя на воина, который тем временем кое-как отдышался и сел на землю, как будто силы совсем покинули его. Он молчал, глядя на юношу исподлобья. Невысокого роста, загорелый под горным солнцем, с исцарапанными и руками и лицом, о совсем не походил на тех суровых захватчиков, что появлялись ниоткуда и столь же быстро исчезали.

— Он не понимает, — догадался Аюр и спросил что-то на певучем, переливчатом языке. Мирген присвистнул, а девушки переглянулись с уважением.

— Говорит, что его зовут Панг Анчин [3], — перевел Аюр. — И он пришел с миром.

— Так мы и поверили, — хмыкнул Мирген. — Спроси, где остальные.

— Так он нам и сказал, — передразнил Аюр, однако спросил на чужом языке что-то еще, и воин вдруг обрадованно закивал и затараторил неразборчивой скороговоркой в ответ. Из своей седельной сумки лекарь достал флягу с водой, пару кусков вяленого мяса и передал чужаку — с почтительного расстояния. Некоторое время тот торопливо жевал и пил, жадно, давясь и проливая воду на себя. Аюр покачал головой, глядя на него, как на маленького ребенка:

— Бедняга.

— Ты его еще жалеешь? — изумленно воскликнул Мирген.

— С того дня, как гийнханцы сожгли стан в степи и повернули обратно, он скитался по тайге один. Они выгнали его за то, что он упустил ведьму. Вернее, командир жестоко наказал его и велел бросить на съедение снежным птицам. Птицы не тронули его, потому что он выжил — и вот он здесь, уже четвертый день ничего не ел. И он говорит, что один здесь и понятия не имеет, где остальные.

Тем временем чернявый горец доел небольшую порцию, вылакал всю воду из фляги лекаря и, поднявшись не без труда, вдруг сложил ладони у груди по местному обычаю и склонил голову, с жутким южным акцентом выговорив на салхите:

— Амитуо-фо…

— Да не за что, — Аюр дернул уголком губ в усмешке и продолжил его расспрашивать.

* * *

[1] Мала — то же, что и шамбала.

[2] Гийнхан — вымышленный язык одноименного народа. Точно так же «салхит» — язык страны Салхитай-Газар.

[3] Панг — имя одного из мирских последователей Будды Шакьямуни. Панг был зажиточным крестьянином, который узнал учение Будды, несколько лет странствовал вместе с ним, потом вернулся к семье и стал проповедовать. В тексте можно отследить вольную авторскую интерпретацию судьбы героя.