Амелия Мартин стоит в трёх метрах от меня.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга — я с курткой в руках, она у двери. Что-то неуловимо меняется в её лице, когда она узнаёт меня. Какое-то торжество, смешанное с решимостью.

Краем зрения вижу, как Лена и Оля синхронно сдвигаются ко мне. Лена — слева, Оля — справа. Живая стена, тёплая и надёжная.

Амелия делает шаг вперёд. Медленно, без резких движений. Так подходят к незнакомой собаке, которая может укусить.

— Марина? — голос у неё негромкий, чуть хрипловатый. Не певческий — усталый. — Можно с вами поговорить? Я... Я Амелия.

Оля враждебно смотрит на неё и собирается что-то сказать. Лена берёт меня за локоть.

Я поднимаю ладонь — жест «стоп» для обеих. Они замирают, но не отходят.

Смотрю внимательно на эту девушку.

— Не общаюсь с людьми такого сорта, — говорю я.

Она нервно сглатывает, снова делает шаг ближе, останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Просто выслушайте. Одну минуту. В общем, Анатолий... — начинает она, и при этом имени что-то во мне сжимается, не от боли, а от привычного рефлекса. — Ему сказали, что вы здесь. И он просил передать вам предложение. — Пауза. — Мировое соглашение.

— Вот оно как, — отвечаю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала.

— Вы получаете квартиру, — продолжает Амелия, и теперь слышно, что слова немного заученные, как у человека, который повторял их перед зеркалом. — Хорошую денежную компенсацию. Достойную. Анатолий сохраняет бизнес. Все расходятся тихо. Без публичного скандала, без грязи.

Она делает паузу и смотрит мне в глаза.

— Поверьте, Марина. Вам так будет лучше. Суд — это долго. Это нервы, адвокаты, документы, годы, может быть. Зачем вам через это проходить?

Тишина.

Где-то за стойкой та же равнодушная девушка наконец оторвалась от телефона и смотрит на нас с откровенным любопытством.

А потом Оля — моя любимая, прямая, как шпага, Оля — задаёт вопрос, который висел в воздухе с самого начала:

— А почему он прислал тебя?

Амелия моргает.

— Что?

— Почему, — повторяет Оля отчётливо, с той интонацией, которую я люблю и немного побаиваюсь, — он прислал тебя? Если предложение такое щедрое, такое достойное — почему не пришёл сам?

Амелия открывает рот. Закрывает. На её лице появляется что-то похожее на растерянность.

Потому что ответа нет. Точнее, ответ есть, и мы все это понимаем — я, Лена, Оля и, похоже, сама Амелия.

Он боится.

Он знает про документы. Он знает, что у меня на руках — бумаги, которые дают мне право на восемьдесят пять процентов его бизнеса. Он знает, что в суде у него почти нет шансов. И это мировое соглашение — не щедрость. Это паника, завёрнутая в красивую упаковку. Это человек, который видит, что земля уходит из-под ног, и пытается хоть что-то спасти.

Смотрю на Амелию. Она молчит, и в этом молчании — весь ответ.

Ещё несколько недель назад я, наверное, сказала бы ей что-нибудь злое. Всё, что накипело. Про помаду на его теле. Про то, как я стояла в больничном коридоре и земля уходила из-под ног.

Но сейчас я смотрю на эту рыжеволосую девушку в зелёном пальто — и не чувствую ненависти.

Только усталость. И ясность.

— Передай Анатолию, раз уж ты у него на побегушках, — говорю я спокойно, — что если бы он хотел договориться, нужно было начинать с честности. Лет пятнадцать назад. Теперь пусть объясняется в суде.

Я надеваю куртку. Спокойно, не торопясь. Застёгиваю пуговицы снизу вверх. Беру сумку.

Киваю девочкам.

И выхожу первой.

Не оглядываясь.

— Вы пожалеете, Марина! — бросает Амелия вслед, и в голосе уже нет той мягкой дипломатии — только раздражение человека, чья миссия провалилась. — Адвокат Анатолия разобьёт вас в пух и прах на суде!

Дверь закрывается.

На улице холодно и пахнет мокрым асфальтом. Я делаю глубокий вдох — холодный воздух обжигает лёгкие.

Лена и Оля выходят следом, почти сразу. Оля берёт меня под руку с одной стороны, Лена — с другой.

Несколько секунд мы просто идём молча по тротуару.

— Гад, — говорит наконец Оля. — Как всё просчитал.

— Это не случайно, — отзывается Лена, и голос у неё задумчивый. — Он тонкий психолог, хочешь не хочешь. Его предложение звучит разумно на первый взгляд. Особенно если услышать его от неё, без агрессии — почти по-дружески.

— Ага, — Оля невесело усмехается. — Он знает, Марин. Знает, что ты устала. Живёшь на чужой территории с чемоданами. За тобой следят. Угрожают. И конечно ты хочешь, — она сжимает мою руку, — чтобы всё это просто закончилось. Побыстрее. Любой ценой.

Я молчу, потому что она права.

Есть такая часть меня. Маленькая, но есть. Та, которая хочет выдохнуть. Перестать оглядываться. Прекратить считать дни до заседания.

— Ага, — продолжает Оля. — Поэтому он и подослал Амелию. Хорошо, что ты послала её куда следует, Марин. Серьёзно.

Лена останавливается, поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони — жест такой материнский, что у меня к горлу подступает комок.

— Ты молодец, — говорит она тихо. — Слышишь? Ты настоящий молодец.

Я улыбаюсь.

— Вперёд, к победе, — отвечаю я, и в голосе нет фальши.

Мы расстаёмся около перекрёстка. Обнимаемся все трое — крепко, долго. Потом разъезжаемся по домам.

Всю дорогу в такси я смотрю в окно и думаю.

Его предложение не прошло. И теперь у Толи два варианта. Либо он пойдёт ва-банк с какой-то новой атакой — что-то, чего я ещё не ожидаю. Либо его адвокат начнёт искать способы оспорить документы — искать лазейки, зацепки, любую трещину.

До предварительного заседания меньше двух недель.

Напряжение нарастает с каждым днём.

Такси останавливается у дома Максима. Я расплачиваюсь, выхожу. Улица уже тёмная — фонари горят, на асфальте отражаются огни витрин.

И сразу замечаю его.

Чёрная машина у подъезда — не та, что обычно дежурит. Дверца открывается, и из неё выходит Толя.

Сердце на секунду замирает — а потом становится очень холодным и очень спокойным.

Он идёт ко мне. Пальто нараспашку, несмотря на холод. Лицо напряжённое, челюсть сжата. Он явно не в том состоянии, в котором можно вести цивилизованный разговор.

— Марина, постой, — начинает он.

— Все мои разговоры с тобой — только через адвоката, — говорю я ровно, делая шаг в сторону подъезда. — Дай пройти.

— Погоди! — Он делает движение вперёд, преграждая мне дорогу. — Ты меня вообще слышишь? Я предлагал тебе нормальный выход, а ты...

И вдруг дверь подъезда открывается.

Выходит Максим.

Он, наверное, увидел в окно — иначе чем объяснить эту точность. Выходит в джинсах и футболке, без куртки, как будто просто вышел подышать воздухом. Смотрит на Толю. Молча. С тем спокойным, серьёзным выражением лица, которое порой красноречивее любых слов.

Максим чуть выше Толи — сантиметров на восемь, может быть. Не атлет, но широкоплечий. В этот момент он кажется очень большим.

— Вас попросили дать пройти, — говорит он. Тихо. Ровно. Без угрозы в голосе — только констатация факта.

Толя смотрит на него.

Что-то мелькает в его глазах — злость, оценка, что-то ещё.

Он переводит взгляд на меня.

Я молчу. Жду.

— Окей. Потом не плачь, — говорит он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

Затем мой «пока ещё муж» разворачивается, идёт к машине. Садится. Захлопывает дверцу — резко, с усилием, которое говорит всё, чего он не сказал вслух. И уезжает.

Красные огни машины исчезают за поворотом.

Я стою на тротуаре и понимаю, что дрожу. Не от холода. Просто — дрожу.

И тогда делаю шаг вперёд — и обнимаю Максима.

Не думая.

Не взвешивая.

Просто — обнимаю.

Утыкаюсь лицом в его шею, он большой, тёплый, и от него пахнет знакомым — хлопком домашней футболки, кофе с печеньками и ещё чем-то своим, неуловимым — тем, что не называется, но откладывается в памяти само, без спроса.

Его руки обхватывают меня — не неловко, не как случайный жест, а уверенно. Надёжно. Он держит меня как человека, которого не собирается отпускать.

— Ещё немного, — говорит он. Тихо, почти на ухо. — Скоро всё решится. И это всё закончится.

Я закрываю глаза.

Слышу его сердцебиение под щекой. Ровное. Спокойное.

И думаю.

Думаю о том, что нет — не скоро. Ещё предварительное заседание, ещё основные слушания, ещё месяцы этого. Ещё много всего впереди.

Но здесь, прямо сейчас, на этом тёмном тротуаре, в этих руках — мне не страшно.

Совсем не страшно.