Я пытаюсь вырваться, но физических сил противостоять взрослому сильному мужчине у меня нет.
Кричать не решаюсь: не хочу напугать маму.
В конце концов, далеко он меня не утащит: только в коридор.
Как только мы оказываемся там, отец отпускает меня, и я, потирая локоть, который он сдавил до боли, рычу:
— Какого черта?! Ты вообще умеешь рассчитывать силу?! А в идеале — разговаривать с людьми словами через рот, чтобы не приходилось трогать их против их воли?!
— Помолчи! — шипит он на меня, оглядываясь на дверь палаты, словно мама, слабая, только что вышедшая из комы, вся переломанная, перебинтованная, обмотанная трубками и проводами, бросится вслед.
Но нет: она и с постели-то встать не сможет!
Да и двери у реанимации металлические, многослойные, тяжелые, не пропускают ни единого звука... Даже хорошо: можно орать на него и не волноваться, что мама услышит.
И я ору:
— В смысле, мать твою, помолчи?! Ты мне что, рот сейчас затыкаешь?! И врачам тоже заткнул?! Велел не звонить мне, да?! Мама в себя пришла — а я не в курсе! Как так?! Слава тоже не в курсе, наверное?! — я смотрю на него и по выражению его лица понимаю, что права. — Что, может, и тете Агнии не сообщили?! Не сообщили, да?! Ну ясно! Ты что-то скрываешь! Говори сейчас же! Что с мамой?! Она умрет?!
Я не знаю, почему в мою голову в первую очередь приходит именно эта мысль.
Наверное, потому что это самый мой большой страх за последние дни.
Ну а как еще объяснить то, что от нас скрыли, что она пришла в сознание, и то, что сама она вела себя со мной так мило?!
С другой стороны, если она вот-вот умрет, разве об этом не должны сообщить родственникам, чтобы они успели попрощаться?! Разве молчать законно?! А может, отец дал огромные взятки, кому надо?!
— Уймись ты! — фыркает тем временем он. — Она не умрет. Твоя мать поправится, все будет хорошо.
— Тогда в чем дело?! — я смотрю на него с подозрением. Вроде и рада, а вроде и не верю.
Боже, до чего мы докатились: я не могу доверять родному отцу даже в такой ситуации!
Не семья, а фарс какой-то!
— Дело в том, что она еще слишком слаба, чтобы принимать гостей, — говорит отец. — Поэтому позвонили только мне, как мужу.
— И она с радостью тебя приняла?! Тебя, изменника, который еще и ее компанию забрать хочет?! Она что, не могла попросить вызвать Славу вместо тебя?!
— Ну, она не стала, — отец пожимает плечами.
— И что, она приняла от тебя клубнику в шоколаде и обращение «милая»?!
— Мы с ней решили, что после такой трагедии все наши претензии друг к другу — это ерунда. Что она могла умереть — и я очень скорбел бы, что все закончилось именно так, что мы не смогли помириться и снова стать счастливыми.
— Я тебе не верю, — говорю я с брезгливостью в голосе.
Но что, если это правда?!
Я ведь и сама допускала такую мысль.
Вот только тогда я буду разочарована в маме...
Да, она пережила авиакатастрофу, трагедию, которая чуть не унесла ее жизнь.
И в моем понимании это тоже знак.
Но знак не помириться с тем, кто предал, а начать все заново, с чистого листа, правильно, исключив из своего окружения людей вроде моего папаши.
Странно думать об этом, ведь я всего несколько дней назад была на стороне отца, но теперь... теперь мне и думать об этом тошно.
— Придется поверить, — говорит он тем временем.
— Даже если так, — допускаю я. — Но это не давало тебе права вытаскивать меня из палаты силой.
— Напоминаю, это реанимация, туда можно только в специальной одежде.
— Ну и принес бы мне ее!
— Так нельзя...
— Окей, давай сообщим медсестрам, пусть там все обработают.
Я срываюсь с места, направляясь в сторону администраторской стойки, но отец меня останавливает:
— Не надо.
— Почему это не надо?! — щурюсь я подозрительно.
Он точно что-то скрывает!
— Потому что от твоего пятиминутного пребывания вряд ли произошло что-то страшное... Незачем тревожить твою маму и врачей ночной смены. К тому же, ты туда сегодня не вернешься.
— Ты это за меня решил, что ли?! — фыркаю я. — Мне двадцать пять, а не двенадцать!
— Не имеет значения. Я должен защищать твою маму.
— Ты?! Защищать?! — я хохочу, не в силах сдержаться. — Да это же какие-то несочетаемые понятия!
— Прекрати, — говорит он уже более жестко, грубо. — И отправляйся домой. Завтра я позвоню тебе и сообщу, как она.
— Я никуда не пойду, — качаю я головой. — Ты, по-моему, офигел. Ты не устанавливаешь здесь правила, ясно?! Ты, может быть, забыл, но я умею за себя постоять. И терпеть такое отношение не стану. Я сейчас же пойду к персоналу больницы и потребую объяснений. А если потребуется, останусь здесь до утра, чтобы поговорить с главврачом.
— Ты ведешь себя, как маленький ребенок, — отец пытается пристыдить меня, но у него ничего не получается:
— Мне плевать.
— Последний раз прошу: не устраивай цирк. Подумай о маме. Ей нужны покой и забота.
— Именно. Покой и забота. Но не ты!
— Я — ее муж! — рявкает он.
— А я — ее дочь!
— У тебя нет полномочий!
— Каких, мать твою, полномочий?! Что, от аппаратов хочешь ее отключить?!
Я вроде бы шучу, ведь мама уже в сознании, но при моем вопросе глаза у отца как-то меняются, и я невольно вздрагиваю, снова бросаясь в сторону администраторской стойки:
— Так, все, я иду разбираться!