Я не переставал сокрушаться на собственную беспечность. Так грязно сыграть... Наверняка Флерхингер уже собирал доказательства, чтобы утром представить суду не просто слова и догадки, а целый набор улик. Так что мой арест был лишь вопросом времени.
Перспектива встретить свой двадцать девятый день рождения за решеткой была отвратительна. Впрочем, у меня еще оставался вечер и ночь, чтобы этого избежать.
Я отдал кое-какие распоряжения прислуге, поужинал в своем кабинете и долго рассматривал фотографию Алеси.
Мне нужно было увидеть ее, но где ее искать, я не знал. Где вообще мог скрываться человек без документов? В квартиру на Лилиенштрассе она не приходила (я предупредил хозяйку, чтобы дала знать, если Алеся появится); ее не поймал ни один патруль; на вокзалах тоже было тихо, значит, она не пыталась покинуть город. Я даже обзванивал морги и больницы, но безрезультатно. Она как сквозь землю провалилась.
Оставалось одно объяснение — ей кто-то помогает. Кто-то предоставил ей жилье, еду, лекарства. Кто-то, кто был готов помочь ей, несмотря ни на что. Кто-то, кто мог себе позволить пойти на такой риск...
Несмотря на поздний час, я набрал телефонный номер мюнхенской квартиры Алекса, и попросил передать Алис, что я буду ждать ее в парке через час — это важно. У меня не было уверенности в собственной догадке, как и в том, что барон передаст мою просьбу Алесе, но выбора у меня тоже не было.
Я не исключал слежки, поэтому не стал пользоваться автомобилем. Прислугу я отпустил еще днем, а теперь выключил свет во всем доме, будто лег спать, вышел через черный ход и прыгнул в первый попавшийся автобус.
Вечер был промозглый. Холод пробирал до костей даже сквозь пальто. Я шел по широкой алее безлюдного парка. Снег хрустел под ботинками с таким звуком, словно ломались крошечные кости. От фонарей падали длинные тени, похожие на темные провалы.
Скамейка, на которой мы часто отдыхали с Алесей, когда гуляли, была покрыта инеем, и я не стал садиться. Закурил, опершись о холодный фонарный столб. Как никогда бросались в глаза бессмысленные мелочи — иней на черных кустах, чьи-то следы, рождественские украшения на далекой ели, конфетная обертка, которую швырял ветер. Где-то в кустах вспорхнула птица — я вздрогнул и выругался.
Я уже отчаялся ждать. Возможно, Алекс на самом деле не знал, где Алеся. Но вдруг заметил в конце аллеи движение. Парк, снег, тени, — все вокруг сузилось до одной точки в темноте. Тонкий силуэт. Темное пальто, черный мех на плече. Бледное лицо.
— Ты пришла... — выдохнул я.
— Не по своей воле, — ответила Алеся. — Ты хотел меня видеть?
— Да. Мне нужно срочно уехать. А твой паспорт, он в черном списке. Запомни одно имя: Генрих Шторх. Ты должна пойти к нему. Он поможет восстановить документы. Запомнила? Генрих Шторх. Вестенридерштрассе, восемь.
— Разве ты не можешь это сделать лично? Без привлечения посторонних? Ведь это твоих рук дело? — спросила она.
— У меня нет времени и прежних возможностей. Точнее, мои полномочия в гестапо теперь ограничены… Так получилось. Долго объяснять...
— Нет необходимости. Я знаю, — кивнула Алеся. — Тебя арестовали из-за Кристиана. Хорста тоже допрашивали, и Флори, и Александра.
— Не арестовали — задержали, — поправил я.
— Значит, тебе повезло. А вот Кристиана и Анну арестовали, о них ничего не известно, — мрачно сказала Алеся. — Сейчас Хорст поднял на уши целую армию юристов, все свои связи. Пытается добиться, чтобы Хельгу отдали ему. Все-таки крестный. Бедная малышка... Бедная Анна. Страшно потерять неродившегося ребенка, но когда малыша отнимают у тебя от груди, это невыносимо... И главное, за что? Харди, ты знаешь что-нибудь о них?
С первого слова я старался не смотреть на Алесю. Но инстинктивно откликнулся на свое имя. Увидел ее лицо, глаза, как она ежится от холода, вжимая голову в соболиный палантин. Это был мой подарок. Было тяжело и тоскливо увидеть призрак того, чего больше нет. И я снова посмотрел на свою почти докуренную сигарету, потом под ноги.
Я отрицательно покачал головой и продолжил:
— Алеся, я оставил тебе кое-какую сумму, ты получишь ее чуть позже. Наверное, тогда же, когда оформишь документы. Хорошо бы тебе уехать куда-нибудь. Видишь ли, мои дела совсем паршивые... Меня подозревают в убийстве.
Алеся застыла на мгновение, но довольно обыденно спросила:
— Дружок твой? Тот шантажист из концлагеря?
— Да, — ответил я. — Но ты не бойся. Фотографию я уничтожил. В остальном, если будут расспрашивать, отвечай, как есть. Или молчи. Меньше будет вопросов… К слову, и на Фрица особо не злись. В какой-то степени ты ему обязана. Ведь это он тогда задушил Хессе. Он не сам умер после нашего ухода. Фриц помог ему. Сама видела, это была не жизнь.
— Да, с такими друзьями и враги не нужны, — помолчав, сказала Алеся. — Как же легко вы решаете, кому жить, а кому умереть...
— Все мы умрем, — ответил я, затушив окурок. — Сдохнем рано или поздно. В тюрьме, на свободе, в славе, бесчестии. По чужой воле или своей, но умрут все. Все.
Алеся посмотрела на меня со смесью страха и отвращения. Она скрестила на груди руки и с укором сказала:
— Фриц был твоим другом, он крал для тебя морфин. Неужели ты не мог договориться с ним по-другому? Ведь он же… немец?
— С шантажистами нельзя по-другому. А морфин он крал не из-за нашей дружбы. Фриц — игрок. Он в один вечер за игральным столом спускал свое месячное жалованье. Так что он не лучший представитель арийской расы. Был.
— Но у него же семья. Ты знал его жену, ходил в его дом, играл с его детьми.
— Если бы не он, у нас тоже был бы ребенок.
Алеся резко повернулась ко мне:
— Не втягивай меня в это! Не лги и не строй из себя мученика! Ты сделал это ради себя. Фриц стал опасен прежде всего тебе! Твоей свадьбе, твоей карьере!.. Так что не смей прикрывать свои мерзкие поступки мной и ребенком!..
Она говорила отрывисто, будто задерживая дыхание, а потом резко и шумно выдыхала, пар клубами срывался с ее губ. Алеся сделал несколько нервных шагов, затем, как бы успокоившись, остановилась, повернулась ко мне спиной и сказала:
— Знаешь, Харди, мне трудно представить себя на твоем месте. Но бежать поджав хвост, в Берлин, под защиту невесты и ее всесильного папочки? Всю жизнь вздрагивать от каждого шороха?.. Я не думала, что ты такой трус... Ты говорил мне, что твои прежние преступления — это приказ. Но здесь тебе никто не давал приказа. Ты сделал это сам. Так отвечай за свои поступки! В конце концов, и в тюрьме люди. Выйдешь, и начнёшь жизнь с начала. Зато совесть грызть не будет. Да, и те деньги… Мне они не нужны. Оставь их себе. Найми адвоката. Насколько я поняла, хороший адвокат у вас в Германии может превратить убийцу в жертву, и наоборот.
— Ты не понимаешь. Мне не поможет ни один адвокат, — прошептал я, чувствуя, как предательски срывается голос. — Я не доживу до тюрьмы. Я знаю, как это делается: ночной звонок-вызов. Для всех родных: уехал в длительную командировку на оккупированные территории. А потом некролог в гестаповской листовке... Я только что выбрался из такого дерьма. Второго шанса мне не дадут!.. Но даже если случится чудо, и я предстану перед судом, меня повесят. Дядя Фрица, черт бы его побрал, — комендант Дахау, важный овощ. Он не оставит убийцу любимого племянника в живых. У меня нет шанса даже написать прошение о переводе на фронт...
— О чем же ты думал раньше? — спросила Алеся. — Что избранный? Что все сойдет с рук?
Я стряхнул со скамейки иней и сел, закрыв лицо руками. Меня бил озноб, не то от холода, не то от напряжения. В голове стоял какой-то гул, и далекие звуки вечернего города доносились как будто через вату.
— Как ты его убил? — спросила вдруг она. Голос ее стал ровным и низким.
— Застрелил, — ответил я.
— Когда? Когда написал мне, что решил проблему?
— Нет. Накануне. Вечером, после того, как узнал, что ты в больнице.
— И он пришел? Ничего не заподозрил? Никого не предупредил о встрече? Жену, например.
— Он же не идиот. Кто говорит о таких вещах, тем более жене. Я сказал, что хочу заплатить и позвал на наше место. С востока от Английского парка есть овраг, мы там часто встречались. С тобой мы там тоже гуляли как-то…
— Где я подвернула ногу? Со стороны восточных ворот?
— Да. Он показал фотографию, я выпустил всю обойму револьвера и сбросил его в овраг. Я был уверен, что до весны его не найдут, — рассказывал я, уставившись в одну точку. — Надо было все-таки закидать его ветками... Не захотел возиться. Снег шел. Подумал, так завалит... Да и темно уже было... Около девяти... Чертова оттепель...
Алеся молчала. Она не куталась в палантин, снег не хрустел под ее ногами. Она стояла неподвижно и подняла голову, лишь когда башенные часы пробили десять.
— Уже поздно. Мне нужно идти, — сказала она.
— Иди. Прощай и… помолись за меня...
Я попытался улыбнуться, но лицевые мышцы словно свело спазмом. Я повернулся и, не видя дороги, зашагал прочь.
Придя домой, я принял душ, побрился, освежился одеколоном. Затем надел парадную форму, включил пластинку и сел чистить пистолет.
Я старался не думать ни о чем. Не думать о матери, о Еве, отце. Не думать об Алесе, смерти, о том, что не доживу до своего дня рождения несколько часов.
Нет, это было не трусливое бегство, как сказала Алеся. Я проиграл эту партию и должен был спасти свою честь и честь семьи Шефферлинг. Возможно, мой труп в кабинете не очень обрадует новых владельцев, но пока это был мой дом.
Больше, чем планировал, я провозился с запиской. Единственному близкому мне человеку я все сказал, а остальным — мне сказать было нечего. Я хотел написать девиз СС: "Моя честь — это верность", но, подумав, оставил листок пустым.
— Счастье в жизни я уже нашёл, то волос её чудесный шёлк... И душа моя тепла-светла, в ней всегда... — шевелил я губами, подпевая песне.
Музыка оборвалась. Игла граммофона скользнула к центру пластинки и мерно зашипела. Я посмотрел на часы — было ровно одиннадцать. Я докурил, затушил окурок, взял вальтер и, зарядив его, приставил к виску.
…В холле зазвонил телефон.
Палец дернулся, но курок не спустил. Телефон надрывался, ревел в тишине, как ночная сирена. Долго. Настойчиво. Тревожно. Замолкая на несколько секунд, он начинал звенеть снова. Пять минут — целую вечность — я сидел с дулом у виска. Спина взмокла. Рукоятка вспотела в ладони, я перестал чувствовать холод металла, — и все пять минут тишину резал пронзительный дребезжащий звон. Даже для служебного вызова это было слишком.
Я спустился вниз и осторожно поднял трубку, будто она была заминирована.
Звонила Алеся. Она сказала, что забыла сообщить мне самое главное, что у нее есть какой-то план, и я должен его выслушать, но завтра. Она не просила, не умоляла, а скорее отдавала приказы.
— Харди, ничего не делай сейчас. Ничего. Завтра я все объясню, — доносился из трубки ее сдавленный голос. — Завтра утром. Завтра…
Я так и не заснул в ту ночь. Не убрал пистолет, не разделся, разве ослабил ворот рубашки. Сидя в кресле, я смотрел в окно на бесконечный снег. Ближе к рассвету я задремал, а когда проснулся, в глаза бил солнечный свет, и снова звонил телефон.
Хорст мерзким гнусавым тенором пропел: "Как хорошо, что ты родился!"[133] Я поблагодарил его за поздравления и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, а от Алеси не было вестей.
Припомнив ее ночной звонок, я почувствовал, что что-то случилось, но и представить не мог масштаб произошедшего. Как выяснилось позже, рано утром Алеся пошла в полицию и созналась в убийстве Фрица Распа...