Девятого декабря меня препроводили в изолятор. Я содержался под охраной, контакты были запрещены.

Меня обвиняли едва ли не в шпионаже. На первый план вышла моя помолвка. Ее истолковали как намеренное вступление во враждебную и идеологически сомнительную структуру. Черт возьми! Так они говорили о вермахте! О солдатах, которые гибли на востоке, замерзали в окопах, в то время как эти самодовольные ублюдки в чистеньких костюмах грели свои задницы и выдумывали шпионские заговоры!

К этому приклеили и дело Кристиана, его помощь студентам в распространении антивоенных листовок. Я, якобы, как агент абвера, закрывал глаза на деятельность своего одноклассника именно по политическим причинам — это являлось частью моего «задания».

Днем мне не давали спать, кормили помоями, а ночью были изматывающие допросы: какие разговоры велись в доме Хольц-Баумертов, какие связи мне были известны, особенно в армейском кругу, какие мнения высказывались о Гитлере и его решениях, была ли похвала искренней и достаточной...

Я рассказал про осеннюю охоту, подробно описал разговор в берлинском особняке Хольц-Баумертов, в том числе его панические высказывания о ситуации на фронте. Я добавил, что после ужина, наедине отец намекнул, что «Хольц-Бумерт подписал себе приговор», и предположил, что отец планировал использовать этот компромат в интересах гестапо.

Отца я защищал, как мог, а выгораживать Хольц-Баумерта не собирался. Это было опасно, к тому же я понял, что старый пес мне не поможет: на открытый конфликт с гестапо, которое расследовало дело о шпионаже и политической неблагонадежности, он не пойдет; любое его действие могло быть расценено как подтверждение того, что ему есть что скрывать. Скорее всего он решил остаться в стороне, тем самым выразив полное доверие тайной полиции.

Так же я понимал, что мое положение было паршивым. Единственная тактика, которая пришла мне в голову, заключалась в том, чтобы из «подозреваемого в связях врагом» превратить себя в «фанатика и борца с врагом». В конце концов, меня учили в школе СС, что преданность — превыше всего. От этого я и оттолкнулся.

Отвечая на вопросы, я подчеркивал политическую составляющую, интересы Рейха и служение фюреру. Я не ждал, что мне поверят. Просто другого выхода не было. А когда нет выбора, тогда легче идти единственной дорогой, какой бы она не была.

Так я сообщил, что Ильзе Хольц-Баумерт давно проявляла ко мне интерес, но мне она была неприятна, особенно после высказываний ее отца. Впрочем, и сам Хольц-Баумерт не одобрял выбор дочери. Только потом, после смерти моего отца, он внезапно поменял свое отношение ко мне.

Я сразу заподозрил неладное. Но решил, что доступ к семье офицера абвера будет полезен. Девушка потеряла от меня голову, и мое влияние на нее было огромным. Так что у меня было больше шансов узнать о делах абвера от нее, чем у ее отца о делах гестапо от меня. Вступая в брак, я собирался превратить свои личные отношения в источник ценной информации о потенциально неблагонадёжных элементах в абвере. Когда меня спросили, почему я не сообщил своему начальству об этих планах, ответил просто: хотел убедиться, ведь дочь Хольц-Баумерта довольно капризная и избалованная девчонка, один раз она уже отменяла свадьбу.

Откровенно говоря, я сам всерьез начал подозревать, что мой скорый брак с Ильзе был «планом» ее отца по внедрению своего человека в гестапо.

Меня еще тогда, после похорон насторожило, как быстро Хольц-Баумерт превратился в «дядюшку Вольфи». Но, потеряв отца, я плохо соображал и легко попался на удочку: богатый дом, деньги, должность в столице. Правда есть нюанс — я должен убить свою беременную любовницу. Я соглашаюсь, и все идет хорошо. Потом старик просит меня раздобыть ту или иную информацию, что-то сделать, кому-то помочь. И я не смогу отказать, иначе убийство выплыло бы наружу. Это был крючок, на котором бы меня крепко подвесили.

Да и слишком много для офицера разведки было сентиментальностей в этой истории: забота о сыне друга, беспокойство о репутации семьи, слепая любовь к дочери… Допускаю, Хольц-Баумерт любил свою девчонку, но пойти у нее на поводу и устроить не очень выгодный, к тому же рискованный для собственной карьеры брак? Маловероятно.

Черт… Ослепленный деньгами, я понял это так поздно. Хотя Алеся предупреждала. Она часто повторяла, что где деньги — там обман и зло. А я смеялся…

Прошло пять дней. Я готовился к худшему, когда сообщили, что меня переводят под домашний арест. Это послабление было добрым знаком, но луч надежды казался таким слабым, что я боялся в него поверить.

— Харди!.. — Ильзе с визгом и слезами бросилась мне на шею. — Мой любимый, любимый... Они тебя отпустили! Господи! Ты живой!.. Боже, что они с тобой делали?..

— Все хорошо, — ответил я и оттолкнул ее. Я был измучен, голоден, и мне нужно было принять душ и побриться. Лицо зудело от недельной щетины.

Позже, в постели, Ильзе лежала у меня на груди. От ее утешений я не стал отказываться — мне необходимо было снять напряжение.

— Харди, я не верю, что этот кошмар кончился. Ты тоже хорош! — она легко толкнула меня кулачком в ребро. — Мог бы хоть записку передать. Ведь я даже не знала, жив ли ты...

— Извини. Почтовый голубь сдох, а до телеграфа было лень идти, — ответил я, глотая вино.

— Очень смешно! — передразнила меня Ильзе. — Давай завтра уедем в Берлин. Не хочу оставаться здесь больше.

— Не могу. Меня перевели под домашний арест, — сказал я, закуривая сигарету.

Ильзе села в постели и стянула с меня половину одеяла, чтобы прикрыть голую грудь:

— Как? Так это еще не конец? Что же мы тогда празднуем? — она посмотрела на открытую бутылку вина.

— Ты — не знаю. Я — возвращение домой. Мне дома как-то привычнее, чем в камере.

— Ты сказал, что все хорошо!

— Да-а. Мне хорошо, — ответил я, выдыхая дым. — И что?

— Что, и что? Ты говорить разучился? Ладно. Ты под домашним арестом. А я? Я могу вернуться в Берлин к отцу? Я не хочу оставаться здесь ни дня!

— Не знаю. Я тебя не держу.

— Не ты. Но из-за тебя, — хмыкнула Ильзе, раздраженно убрав волосы за ухо. — Если бы не твои проблемы, я не оказалась бы в этом аду! Ты не представляешь, чего мне стоило прожить эти дни... Совершенно одна в этой дыре, ни знакомых, ни родителей, запертая в доме, как в клетке! Меня допрашивали как преступницу! Эти похотливые ослы, твои гестаповцы, пялились на меня! Меня никогда так не унижали... Со мной никто так не разговаривал! Я думала, сойду с ума от страха, умру со стыда!.. Господи, а что, если об этом станет известно Августе?.. Меня не пустят ни на одну приличную вечеринку, я ее знаю. Или будут обсуждать с утра до ночи, как Ильзе Хольц-Баумерт влипла в позорную историю!..

Я молча выслушал, стряхнул пепел.

— Мои проблемы, говоришь? Нет, милая. Они — как раз из-за тебя, точнее из-за хитрой задницы твоего отца. Так что за свои страдания поблагодари его.

— Не смей так говорить о моем папе! — крикнула Ильзе.

— Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! — в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. — Лучше принеси еще вина.

Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.

— Нет, меня предупреждали, что баварцы — грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..

— Пережила же. И это переживешь. А не нравится — убирайся.

— Что?.. Извинись немедленно!

Я поперхнулся дымом. Прокашлялся и махнул рукой на дверь:

— Пошла вон.

Ильзе резко встала. Поспешно надевая халат, взвизгнула:

— С удовольствием! Но ты об этом пожалеешь! Деревенщина вонючая!..

Хлопнула дверь.

Я налил себе еще вина, промочил горло. На подушке рядом с собой я заметил длинный светлый волос. Подцепив, я сбросил его на пол.

В каком-то смысле, берлинка помогла мне. Перед тем, как меня выпустить, я написал официальное заявление, что разрываю помолвку с Ильзе Хольц-Баумерт. Не знаю, была ли она в курсе планов своего отца — я бы все равно ее выставил, но по-тихому, без скандала. Но получилось, как получилось. Бывает.

* * *

Я проспал остаток дня и всю ночь. Мне снилась мать. Я снова был ребенком и обнимал ее, чувствовал тепло ее живота, запах ванили от ее фартука. Мне было так хорошо, и когда я проснулся, испытал что-то вроде досады.

Выпив кофе (как и завтрак, он показался мне божественным!), я поехал на службу. Был очень взволнован, потому что решалась моя судьба.

Мне сообщили, что проверка в отношении меня завершена. Я под роспись ознакомился с официальным решением по ее результатам — взял листок, пробежался глазами по машинописным строчкам, и наверное, впервые за последнюю неделю улыбнулся. Потом расписался в приказе, мне вернули оружие, жетон и восстановили в служебных правах. Правда, был ряд условий…

Я зашел в свой кабинет. Ящики, сейф были открыты. На полу валялись какие-то бумаги.

«Скоты», — подумал я и сел за стол. Достал сигареты.

Раздался стук в дверь.

— Шефферлинг, доброе утро! — Шторх расплылся в бульдожьей улыбке и бодро произнес: — Оно ведь доброе? Мне сообщили, что вы снова чисты и невинны, как младенец!

Я поднял на него глаза и кивнул.

— О-о-о… Не вижу радости.

Шторх взял стул и придвинул его к столу. Он закурил от моей сигареты и тихо спросил:

— Без потерь все-таки не обошлось?

— Нет, — ответил я. — При должности меня не оставили. Меня понизят в звании и переведут. Куда — не знаю. В провинцию, на оккупированные территории... Не исключено, что отправят на фронт. Это наиболее вероятный сценарий, учитывая наши дела там.

Шторх постучал пальцами по столу.

— Мда. В любом случае, это лучше, чем увольнение или тюрьма, вы согласны? Скажу вам по собственному опыту. От такого полностью не отмылись бы ни я, ни Мозер, никто другой. Одного врага вы в своем окружении проглядели, с другим хотели связать себя семейными узами… Клеймо осталось в любом случае. Пометка в личном деле. А это значит, что вы бы и так уперлись в карьерный потолок. Утешьтесь этим. Ваш выбор был между плохим и очень плохим, Леонхард. Так что, считайте, что отделались легким испугом. Эх молодежь… Ну, не вешайте нос. Хотите паштетику? Фирменный, моей жены. Хотите, по глазам вижу! Сейчас принесу!

Я сказал, что не голоден, но Шторх слышать ничего не хотел. Через минуту он вернулся в кабинет со свертком. Шурша бумагой, достал бутерброд и едва не запихнул мне его в глотку.

— Очень вкусно, — ответил я, пережевывая.

— Конечно вкусно! Берите все. Возьмите!.. Пожалуйста. Вам надо восстанавливать силы.

Шторх сунул мне в руки сверток и как-то странно посмотрел на него. Я снова развернул бумагу. Внизу, под бутербродами, в пленке лежала фотография Алеси и пузырек морфина из сейфа. А я ломал голову, почему берлинцы не пристают с морфином? Это был такой отягчающий момент! Не заметили? Забыли? Да и фотография «просто информатора» в рабочем столе добавила бы ко мне вопросов как минимум на сутки.

Я хотел было спросить, как? Как старому пройдохе это удалось?! Но Шторх приложил палец к губам, затем указал на стены, на ухо и снова показал молчать.

— Правда выглядит аппетитно? — улыбнулся он. — Ну я пойду. А вы согреете чай, перекусите спокойно. На голодный желудок жизнь всегда кажется хуже, чем на самом деле.

— Спасибо, Шторх, — сказал я. Был признателен ему, как никогда. — Спасибо…

Когда умерла мать, а следом отец, я не понимал — почему? Почему все так? А сейчас я был рад, что ни отец, ни мать не дожили до этого момента. Нет, я не жалел о своей должности в гестапо — эта паршивая работенка была не для меня, я это давно понял. Важнее были честь и честное имя, моя репутация офицера, верного Рейху. Этот удар оказался гораздо болезненнее.

Меня грызла обида, что со мной так поступили. Но Шторх был прав — все могло быть хуже. В конце концов я хотел вернуться на фронт. И если бы не этот старый ублюдок из абвера с его сладкими обещаниями, я бы так и сделал.

А теперь сама судьба вернула меня на мое место — туда, где я был нужен. В какой-то степени, это был шанс реабилитироваться. И все же напряжение последних дней дало о себе знать. Я не сдержался и, придя домой, вколол себе морфин.

* * *

На следующий день я разбирал вещи — наконец-то с мертвой точки сдвинулась продажа дома. Когда в дверь позвонили, я решил, что это покупатели. Но на пороге стоял мужчина в сером пальто — его лицо показалось мне очень знакомым. Это был сотрудник КРИПО, который приходил ко мне, когда Фриц пропал.

— Чем обязан, инспектор…

— Флерхингер, Томас Флерхингер. Доброе утро, — напомнил свое имя детектив. Я пригласил его в дом.

— Я снова по делу Фрица Распа, — сказал он. — Открылись некоторые обстоятельства, и я хотел бы о них поговорить. Нам стало известно, что Расп продавал вам морфий. Мы нашли у него что-то вроде черной бухгалтерии. Так что этот факт подтвержденный. Почему вы не сказали об этом?

— Вряд ли кто-нибудь на моем месте стал бы говорить о таких вещах. Даже если так, как это поможет найти Фрица? — ответил я.

— Нет необходимости его искать. Вчера было найдено тело Распа. Вы понимаете, что теперь как никогда важны любые детали?

— Это ужасно… Бедный Фриц, — сказал я. В самом деле, хорошего было мало. Не ожидал, что его найдут так быстро. — Да, я покупал у него морфин. Я был тяжело ранен на востоке, потом перенес операцию. Дозы, которую мог получить свободно, мне не хватало. Я был вынужден прибегнуть к подобной мере. Но боли уменьшились, и я перестал покупать у него морфин.

— Когда в последний раз?

— Где-то в начале сентября. Думаю, в его записях вы найдете точную дату.

— Вы виделись с ним после?

— Да. Мы навещали нашего общего знакомого. Потом встретились на похоронах. Пожалуй, все.

Флерхингер перелистал блокнот.

— А вот первого декабря вы были в солдатском кафе на Райхбахштрассе? Расп сказал жене, что встречается с вами.

— Да, конечно. Забыл… Но это и встречей не назовешь. Так, увиделись и разошлись.

— Было что-то странное в его поведении?

— Все! Я не понял, зачем он меня пригласил. Был сердит, на что-то намекал. Сказал, что к нему залезли в дом воры. Я подумал, он либо пьян, либо не в своем уме.

Детектив что-то черкнул в своем блокноте. Я посмотрел в окно и увидел мужчину и женщину — вероятно, это была та самая супружеская пара, которая должна была прийти смотреть дом. Я извинился и сказал детективу, что если у него ко мне больше нет вопросов, я бы хотел заняться своими делами.

— Да-да, еще кое-что. Труп нашли возле оврага, недалеко от Английского парка. Фрау Расп сообщила, что это было одно из тех мест, где Расп отдыхал со своими друзьями, исключительно в мужской компании. И вы являлись постоянным участником.

— Да. Ну и что?

— Нет, ничего. Скажите, где вы были второго декабря с семи часов дня до полуночи?

— Дома, разумеется.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— До девяти — прислуга. Потом я всех отпустил и лег спать.

— Значит, никто не может подтвердить, что после девяти вы не выходили из дома?

Раздался звонок в дверь. В холле послышались голоса. Я распорядился проводить покупателей в гостиную и попросил подождать буквально пару минут. Эта ищейка начинала мне надоедать:

— Послушайте, инспектор, — сказал я. — Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в том, чтобы убийцу моего друга нашил как можно скорее. Но сейчас у меня нет времени. Пожалуйста, давайте закончим наш разговор или отложим его?

— А откуда вам известно, что Расп убит? — вцепился взглядом детектив.

— От вас. Вы сказали.

— Я сказал, что мы нашли труп.

— Но… — я сглотнул, собрался с мыслями, — криминальная полиция вряд ли стала заниматься самоубийством или несчастным случаем. Разве нет?

— Да, это так, — инспектор прищурился. — Герр Шефферлинг, не уезжайте пока из города. Думаю, вы нам еще понадобитесь.

Скинув покупателей на агента, я поднялся в кабинет, достал коньяк и глотнул прямо из бутылки.

Дьявол! Выдержать допросы в гестапо, выплыть вопреки всему и так промахнуться, упасть на ровном месте!..

Если меня обвинят в убийстве, меня ничто не спасет. И в убийстве кого — тоже эсэсовца, племянника коменданта Дахау. Мои оправдания никто даже слушать не будет. Меня лишат погон, всех званий, наград, отправят под суд и повесят. Повесят, как преступника. А учитывая мои недавние «приключения», возможно я скончаюсь от внезапной остановки сердца или поскользнусь и расшибу голову — офицер гестапо, который так наследил, не должен был предстать перед судом и кинуть тень на все ведомство.

— Проклятье! — крикнул я и швырнул бутылку об стену. Затем рывком сбросил все со стола и ударил по нему кулаком.