Вечером погода испортилась, пошел дождь. Не долгий, но сильный. От сырости дышалось, как через мокрую ткань. Скамейки в сквере намокли, а лужи, подсвеченные загорающимися фонарями, поблескивали, как разлитые по асфальту зеркала. Несмотря на вечер и близость комендантского часа, на улице было много людей, в основном собачники и обнимающиеся парочки, которым наплевать на погоду. Заметил также, что и в Берлине прибавилось мужчин на костылях или хромающих, или с пустым рукавом, заправленным за пояс.

Возвращаясь от Хольц-Баумертов, мы с отцом зашли в пивную, сели в отдалении, у окна под огромной пальмой.

Аккордеон играл что-то легкое, популярное. Посетителей было немного.

Время пролетело незаметно. Мы подробно обсудили минувший обед, потом перешли к служебным делам. Я рассказал отцу, как прошла моя встреча. Он поделился новостью, что его переводят в Берлин. Я поздравил отца — перевод в столицу можно было рассматривать как повышение. Но он пожаловался на возраст, здоровье — в его годы поменять место работы, все равно что рыбу выбросить на берег. К тому же отца беспокоили незаконченные дела в Мюнхене, как тот странный обрывок списка.

—...Ну а как тебе вообще тайная полиция? — спросил отец. — Привык?

— Работа как работа. Рутина, — ответил я, закурив.

— Ясно. Значит, снова на восток? Когда?

От сигареты отец отказался, но пододвинул ко мне пепельницу. Я кивнул в знак благодарности.

— Пока рано думать об этом. Комиссия только в ноябре.

— Не слышу прежней уверенности, — заметил отец.

Последние события, связанные с Алесей, в самом деле отодвинули прежние планы на второй план, и я не был уверен, хочу ли как прежде вернуться на фронт.

Собственно, на эту щекотливую тему я и хотел поговорить, когда пригласил отца в пивную. Я огляделся по сторонам, убедившись, что ближайшие к нам столики свободны.

— Отец, я решил жениться. На Алис Штерн, — сказал я. — Мне нужен твой совет, как сделать это аккуратно и осторожно.

Отец удивленно приподнял бровь:

— Ты хорошо подумал?

— Более чем.

— А как же принципы?

— Принципы? А что не так? Алис Штерн — юридически рейхсдойче. Ее физические параметры соответствуют арийским нормам.

— Ах юридически… В таком случае напомню, что юридически Алис Штерн не только немка, но и твоя кузина. Вы — родственники, очень близкие. Юридически.

Я не стал дальше дурачиться.

— Отец, понимаю, что это сложно. Понимаю, что рискованно, не вовремя. Что ты против, но…

— Почему против? Алис — хорошая девушка, молодая, здоровая, с добрым сердцем, не избалованная. Я знал и уважал ее отца, он был образованный, начитанный человек и интересный собеседник. В отваге и мужестве ему тоже не откажешь. Воевал с японцами, был награжден. К сожалению, не был знаком с его женой, но, уверен, она была достойной женщиной.

— Я всегда подозревал, что ты симпатизируешь русским, — сказал я. Отец перечислял достоинства случайного знакомого, как будто тот был его родственником.

— Возможно и так... Честно говоря, Леонхард, тех же французов я ненавижу куда сильнее. Ведь именно карлик Наполеон разрушил Священную Римскую империю, поставив ее на колени. А до того, сколько пролили немецкой крови? Так что все эти разговоры про чистую расу и чистую кровь — не более, чем красивая пропаганда для поднятия национального самосознания, — спокойно говорил отец. — Если разобраться, вся вина русских в том, что они занимают очень много жизненного пространства. Огромные территории, алмазы, нефть, плодородные земли, реки. Вот истинная причина их "неполноценности".

— Ты выпил слишком много вина у Хольц-Баумерта? Или в паштете попалась несвежая зелень? — спросил я. Откровение отца звучало как провокация, которые так "любят" в гестапо.

— Леонхард, я в том возрасте, когда трезво смотрят на вещи, — отвечал отец. — Еще будучи полицейским в Веймарской Республике я охранял порядок. Я охраняю его и теперь. Скажу более неудобоваримую вещь. Если бы в тридцатые годы к власти пришли не нацисты, а коммунисты или социал-демократы, то я бы и тогда делал то, что и теперь. Поддерживал порядок. А идеями пусть занимаются другие...

— Значит, ты одобряешь мой выбор? — вернул я разговор ближе к теме.

Отец сделал глоток пива и, выдержав задумчивую паузу, отрицательно покачал головой.

— Скажем так, как мужчина, я тебя понимаю. Более чем! Но у меня есть два обстоятельства, вызывающие крайнюю обеспокоенность. Первое. Ты хочешь, чтобы она стала женой офицера СС. Это довольные дотошные проверки. Не такие, как до войны, но все же. А проверки опасны... Пойми, Леонхард, ты — мужчина, и, если хочешь взять эту женщину в жены, ты должен нести за нее ответственность. Должен все продумать на сто шагов вперед, чтобы твоя семья была как защищенная крепость.

— Понимаю, поэтому и спрашиваю, что мне делать? Я не хочу оставлять все, как есть, и жениться на другой для отвода глаз тоже не хочу.

— Выйди из СС. Как обычный немец сможешь жениться и не сообщать о происхождении невесты, начиная от каменного века.

— Уйти из СС?.. — от неожиданности я не донес сигарету до рта.

— А что для тебя важнее, членский билет СС или безопасность возлюбленной? — спросил отец. Он не шутил и говорил серьезно. — К тому же не секрет, что такое СС в глазах обывателя: "черная армия Гитлера", "убийцы", "палачи", "мучители". Для тех, кто поумнее — трамплин для карьерного роста, ведь с билетом СС получить должность легче, чем простому немцу. А теперь подумай, что такое СС для твоей Алис. Забыл, как она назвала тебя тогда, за завтраком?

— Я давал клятву фюреру и Германии… — озвучил я единственный аргумент, что пришел в голову.

— Леонхард, мальчик мой! — расхохотался отец. — Твой кумир, Хорст Вессель, не дал даже прикоснуться к себе унтерменш. Тебе же эти касания оказались, так понимаю, очень приятны! Ах да, я забыл, это не считается нарушением закона, раз есть паспорт и череп правильной формы.

— Что второе? — спросил я, затушив окурок. — Ты сказал, тебя беспокоят два момента.

Отец перестал смеяться.

— Второй момент серьезнее, — ответил он. — При всех своих достоинствах, Алис дала немало поводов думать, что симпатизирует политическому режиму своей страны. Ты заметил, она не хочет быть частью общества здесь. Она даже здесь жить не хочет.

— Думаю, я смогу исправить это.

— Не сможешь, — уверенно сказал отец и, наклонившись ко мне, посмотрел в глаза: — Не сможешь. Или это будет сложно и больно, и не известно с каким результатом. Повторяю, кровь, скулы, цвет глаз — это чушь. Главное, что у нее вот здесь, — отец постучал пальцем себе в висок, — Вот чего тебе нужно опасаться. Вот когда тебе нужно учесть, что она — русская. Ты же сам мне говорил, что хорошо их узнал. Что собаку можо выдрессировать, но их — нет.

Я вспомнил предостережения Хорста, ссору, взгляд Алеси, когда называла меня "чудовищем", ее рассказ о пытках брата...

— Есть подозрения, что она связана с сопротивлением? — прямо спросил я. Показалось, отец знает что-то, чего не знаю я.

— Были бы подозрения, разговор был бы другой, — ответил отец. — Но доверие не исключает осторожность.

— Предлагаешь посадить ее на поводок?

— Можно и так сказать. Уезжайте. В Южную Америку, например, Аргентину, Бразилию — там много немецких колонистов. Она не перестанет по-другому думать, но там у нее не будет соблазна ввязаться во что-то ненужное. Кроме того, если ты займешь ее детьми, у нее вообще не останется времени на эту ерунду.

— Да, но... Как же ты? Ты же останешься один?

Отца удивил мой вопрос. Он отставил кружку, словно забыл, что с ней нужно делать.

— Что я... — вздохнул отец. — Доработаю свой век, а потом куплю домик подальше от города и стану выращивать капусту. Так что не беспокойся. А я буду спокоен за тебя, что ты жив и счастлив, Леонхард. Что еще нужно старику?..

Отец улыбнулся тепло и мягко, как никогда. А я вдруг заметил, что он и в самом деле стал похож на старика — осунулся, похудел, морщины стали глубже, будто прорезанные ножом в мягкой древесине. Глаза потускнели.

Меня вдруг что-то словно толкнуло сказать:

— Отец, прости меня. За все. Я вел себя, как полный кретин. В больнице у матери, в последний раз, я накричал на нее, наговорил такой грязной ерунды про тебя...

Отец, поджав губы, закивал, достал платок, вытер нос, лоб, голову.

— Что я купил себе молоденькую любовницу? Хм... Да, это было очень некрасиво, а главное — напрасно. В мои годы... хм... женская красота — это лакомство для глаз и души. Не больше, — и отец тоскливым взглядом проводил пробежавшую мимо нашего столика пышногрудую кельнершу.

— Мать рассказала?

— Написала. Письмо передать не успела. Мне отдали его позже, вместе с вещами.

— Сожалею, что так случилось.

— И об этом догадываюсь. Твой "адвокат" выпил у меня всю кровь, доказывая это. Кстати, я был удивлен степенью ее осведомленности и твоего доверия, — в голосе отца мелькнуло недовольство. — Все-таки это наши семейные дела. Алис же, как оказалось, знает и про мать, и про Еву... Сначала подумал, что ты ее подослал. Ведь иначе, в чем ее выгода? Потом уже понял и очень удивился, насколько она верит тебе.

— Потому что это правда. Клянусь, я не убивал этого коммуниста. Никого не просил и не подговаривал. Не знаю, как доказать тебе это!

— Не знаешь и не надо. Давай просто перелистнем эту страницу. Она слишком горькая и порядком поднадоела, — предложил отец и указал на пиво. — А все-таки мюнхенское мне по душе больше... Вот уж не думал, что когда-нибудь буду так огорчен карьерным повышением. Как же я не хочу оставаться здесь, как же не хочу...

Перед тем, как лечь спать, я думал о том, что сказал отец. Честно говоря, ожидал от него иного совета и иной помощи. Например, что он решит вопрос с необходимыми документами Алеси или поговорит с кем-то из своих бесчисленных, но влиятельных знакомых, чтобы мою невесту рассматривали в РуСХА "без лупы". Отец, как всегда, был более категоричен. Добровольно сдать членский билет СС? Уехать в Аргентину? Абсурд...

Впрочем, день выдался утомительным, и я решил не ломать свою и без того болевшую голову, а завтра с утра снова поговорить с отцом.

Но утром я узнал, что отец срочно выехал в Мюнхен. В ночь с субботы на воскресенье, с девятнадцатого на двадцатое сентября на город был совершен авианалет.