Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток — Запад.

Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.

Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.

— Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, — объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. — Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.

— Избегают паники, — ответил я. — Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?

— Тяжелых батарей — может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.

— И все? — удивился я.

Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.

— Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, — продолжил отец. — Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.

— Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, — ответил я.

Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.

Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на "Разбитый кувшин" Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка — знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.

Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.

Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.

На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плётензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.

Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.

Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.

Однако, все взвесив, я решил, что глупо отказываться из-за таких мелочей от выпивки и хорошей еды.

* * *

Карпатская кабанина, закуски с русской икрой, греческие маслины и паштет из гусиной печени, — за все это мой отец выдал целый фейерверк комплиментов, как хозяйке дома, так и Ильзе. Его аппетиту и настроению можно было позавидовать.

Я поглядывал на часы — должен был принять дозу морфина около двух часов назад, но не рискнул. Все-таки в полумраке театра было проще спрятать суженные зрачки, чем в богатой гостиной берлинского сотрудника Абвера.

Фрау Хольц-Баумерт, приятная женщина с печальными глазами и камеей на мясистой шее, с особенной теплотой, по-матерински наблюдала за тем, как я ем. Ильзе больше забавляла разговорами моего отца: о погоде, столичных новостях, преимуществе каникул в Италии перед французским побережьем или Грецией.

— Как вам нравится новый Берлин, господа? — спросил Хольц-Баумерт, тяжело откинувшись на спинку темного резного стула.

— Столице идет героический греко-римский стиль, — ответил я. — Шпеер не зря получает награды и назван первым архитектором Рейха.

Отец промолчал. Хольц-Баумерту наоборот, мои слова пришлись по вкусу. Весной мы расстались не на самой приятной ноте. Он и теперь был не слишком дружелюбен, но после того, как я похвалил выбор вина к обеду, довольно улыбнулся и смотрел не столь угрожающе.

— Леонхард, в тебе говорит прусская кровь твоей матери, — ответил он и кивнул жене: — Он похож на Магду, не так ли?

— Поразительно, — выдохнула фрау Хольц-Баумерт и сложила ладони на груди. — Мы не смогли присутствовать на похоронах, Георг, но еще раз выражаем свои соболезнования... Магда была замечательной подругой, женой, матерью.

Отец молчаливо кивнул, опустив глаза.

— А какой она была в молодости, Леонхард, — мечтательно добавила фрау Хольц-Баумерт. — Мы же вместе воспитывались в пансионе. Красивая, веселая, а как танцевала! Какие за ней ходили кавалеры! А сердце отдала вашему отцу, в которого влюбилась с первого взгляда на офицерском балу.

— Видишь, папа, а ты утверждал, что из любви с первого взгляда ничего полезного получиться не может, — вмешалась в разговор Ильзе.

Хольц-Баумерт строго посмотрел на дочь, но под еще более строгим взглядом супруги набрался терпения. Никогда бы не подумал, что чиновник такого уровня может оказаться обычным подкаблучником.

— Потому что раньше, моя дорогая дочь, были другие нравы, — объяснил Хольц-Баумерт. — Раньше после первой влюбленности знакомили с родителями, а не приглашали на ночные катания на лодке...

— Брось, Вольф. Разное случалось и с нами, — перебил отец и подмигнул Ильзе. — Пройдет лет двадцать, и они будут упрекать своих детей, а те своих... И так до скончания века. Мы тоже когда-то мнили себя гренадерами Вильгельма, которым море по колено. В нас тоже не было сомнений, а только дерзость, смелость, решительность. Все согласно лозунгам: мы перековываем нацию в сталь, и из нее делаем человека. А то, что не сможет... Ох, забыл...

— …а то, что не может гореть, мы зажжем снова силами нашей молодежи, — одновременно сказали я и Ильзе, когда отец запнулся. Невольно переглянулись с ней.

Эта нелепица вызвала особое умиление у фрау Хольц-Баумерт. Она положила ладонь на руку мужа и чему-то одобрительно кивнула.

После обеда фрау Хольц-Баумерт с дочерью оставили нас, и мы прошли в библиотеку, отделанную полированным деревом и темно-зеленым шелком. Отец и Хольц-Баумерт, рассаживаясь перед камином, кряхтели и сетовали на суставы.

— Ну, что думаешь о своем новом начальнике? — иронично спросил Хольц-Баумерт о Мюллере, после смерти Гейдриха занявшем его место на руководящем посту РСХА.

— Баварский крестьянин, воевал в Великой войне, профессиональный полицейский. У меня нет другого выбора, кроме как довериться человеку, так похожему на меня, — рассмеялся отец. За ним гулко, как в трубу, захохотал и Хольц-Баумерт.

— А что люди, недовольных в Баварии стало больше, или как? — спросил он с ухмылкой.

— Народ — это бестолковый попугай, ему что скажут, то и повторяет. Куда интереснее то, что говорят в высоких кабинетах, — с тем же лукавым прищуром ответил отец. — А это уже сфера ответственности не гестапо. Так что лучше ты скажи, что говорят в офицерских кругах Берлина.

— Что говорят... Все мы знаем, что говорят, — вздохнул Хольц-Баумерт. — Что близок решающий момент.

Отец улыбнулся и, как бы поясняя мне слова Хольц-Баумерта, сказал:

— Что значит, человек собрался в отставку. Какой трезвый взгляд на вещи и откровенность!

— Оставь, старина! Он сам все понимает, — посмотрел на меня Хольц-Баумерт. — Германия обязана остаться великой европейской державой, обязана сохранить при себе Австрию, Западную Польшу, Судеты. Но Атлантическая хартия, подписанная Черчилем и Рузвельтом, ставит это под угрозу. Они хотят полного разоружения Германии.

Отец пожал плечами:

— Наивно было полагать, что нашим «старым добрым» врагам нужна сильная Германия. К тому же их вдохновляют наши разочарования на русском фронте. Еще и Испания объявила себя невоюющей стороной, лишив нас Гибралтара… Если бы русские не оттягивали столько наших сил, то мы давно разорвали бы в клочья британцев вместе с их индюком-Черчилем.

— Да, этот русский кентавр оказался не таким уж дохлым, как мы думали. Уже очевидно, что в России мы не справимся одни, — поддержал Хольц-Баумерт.

— Ничего, человеческие ресурсы — продукт восполняемый, — ответил я. — У нас есть итальянские солдаты, румыны, венгры, чехи. Это что касается военной силы, а что до рабочих — вагоны с русскими рабами прибывают такими же плотно набитыми, как и с продовольствием. Так что и это не проблема.

Хольц-Баумерт покачал головой и пригубил вина.

— А если русским в Европе станут помогать американцы и англичане? По-настоящему помогать, а не как сейчас. Поговаривают, что Рузвельт пообещал Сталину, что англичане и американцы вторгнутся во Францию уже в этом году. События в Дьеппе это только подтверждают.

— Вы имеете ввиду августовскую операцию, когда у берегов Франции были уничтожены англичане, перешедшие Ла-Манш? — уточнил я.

Хольц-Баумерт кивнул и продолжил рассуждать:

— Впрочем, смысл им помогать? Ни американцам, ни англичанам не нужен Сталин в Европе. Никому не нужна здесь красная зараза. И русские, ее разносчики, тоже.

— В том-то и дело, — согласился отец. — Британцам мы слишком сильно сдавили глотку, поэтому и получился этот абсурдный союз Англии с Советским Союзом... Все решится на востоке. Все сейчас смотрят на восток, на наши дела там. Уверен, как только станет очевидным, что мы сломали хребет большевикам, и англичане и американцы запоют по-другому. Но если хребет перебьют нам, то увы, они по-дружески похлопают русских по плечу, скажут, что всегда были уверены в их общей победе, а потом наденут салфетки, как перед обедом, и приступят к поглощению Германии… Впрочем, русским тоже не дадут передышки.

— Вообще-то за подобные пораженческие настроения на фронте пускают пулю в лоб, — заметил я. — Войска Листа на Кавказе дошли до нефтяных скважин Майкопа. Страны «Оси» вот-вот завоюют весь мир, мы соединимся с японцами, и Великий Рейх будет простираться от Арктики до Индийского океана. Надо просто подождать. Победа почти у нас в кармане.

Хольц-Баумерт переглянулся с отцом, посмотрел на гаснущее пламя в камине.

— "Почти", "вот-вот", — пробормотал он. — Сколько этим летом было шума вокруг побед Роммеля. За семнадцать дней он достиг Эль-Аламейна. Водолазы-диверсанты из итальянской MAS взорвали половину английского флота в прибрежных водах Гибралтара, Мальты, Александрии. Это дало нам возможность продвинуться в Африке. Все так шло хорошо!.. А потом "Лис пустыни" попался в ловушку. Человек, который когда-то со стотысячной армией разбил британскую семисот пятидесяти пятитысячную армию, заплутал в Египте!.. И под Эль-Аламейном нас ждало поражение...

— Да-да. Правда в газетах об этом как-то скудно писали, — сказал отец.

— А зачем? Ведь можно красочно подать к столу дьепский триумф. Я уже молчу про Москву... Кажется, мы должны были промаршировать по Красной площади еще в ноябре? — мрачно ответил Хольц-Баумерт и щелкнул по пустой бутылке: — Еще вина?

Я оставил ворчливых стариков наедине. Спорить было бесполезно. Спустившись в маленький уютный сад, я достал сигареты и, глядя на красивый городской закат, закурил. Почти сразу меня отвлекла Ильзе. Она подошла сзади мягко, как кошка.

— Я была уверена, что после пожара в Вассеррозе ты бросил курить навсегда, — улыбнулась она. — Как поживает твоя собака?

— Хорошо, — ответил я, не поворачиваясь.

— Мама очень любит собак. Странно, что не говорили о них за столом. Впрочем… Мама расстроена, ты, наверное, заметил. Последнее письмо от Вальтера пришло в июле. С тех пор тишина. Мы беспокоимся за него.

— Где воюет? — спросил я.

— Где-то во Франции. Он летчик.

— Пф! Успокойся сама и успокой мать. Если ему что и грозит, разве кислая отрыжка от жареных каштанов. Воевать во Франции — что отдыхать на Ривьере.

— Думаешь?

— Уверен, — ответил я и снова посмотрел на розовые полосы заката.

— Ты плохо себя чувствуешь? Мама сказала, ты выглядишь утомленным.

— Бывает.

Повисла пауза. Ильзе придвинулась ближе.

— Лео, не понимаю. Ты не хочешь со мной разговаривать? После того, как не ответил ни на одно мое письмо?! — воскликнула Ильзе, поглядывая на двери дома. Наверное волновалась, как обычно, чтобы нас не увидели вместе.

— Я их не читал. Но не имею никаких обид.

— Не читал? — удивилась Ильзе. Тонкие светлые ниточки-брови поднялись. — Что ж, это к лучшему. Я ведь тогда не знала, что ты помолвлен...

— Пустяки.

— К слову, Леонхард, еще я полагаюсь на твою порядочность и надеюсь, что эти письма никто не увидит. И о том, что было между нами тогда, в Вассеррозе никто не узнает.

— Повторяю, успокойся. Лучше иди помолись за своего брата, чтобы его не перебросили куда-то еще.

— Я поняла... — кивнула Ильзе. — Когда ты уезжаешь?

— Это имеет какое-то значение?

— Мама хотела с тобой получше познакомиться. Мы могли бы помочь тебе выбрать подарок для невесты. У мамы очень хороший вкус, особенно на духи и украшения.

— Думаю, сувенир я способен купить и сам.

— Берлинский медвежонок или открытка с видом на Александрплац, угадала? — Ильзе состроила кислую мину. — Я подскажу, где купить подарок, который сведет с ума даже самую капризную модницу!

— Спасибо, но я не готов платить за подарок, который сделает из моей невесты чокнутую.

Ильзе рассмеялась и тронула меня за плечо.

— А еще говорят, что берлинцы скучные, и у нас нет чувства юмора... Леонхард, у моей знакомой почти каждую ночь веселые вечеринки. Сегодня тоже. Если ты не побываешь у Августы, считай, что ты не узнал полностью жизнь Берлина. Приходи. Увидишь, твою усталость как ветром сдует! Проведешь время в хорошей веселой компании, с хорошей музыкой...

— Я подумаю, — перебил ее я, затушил окурок. — Что-то еще?

— Подумай, — повторила Ильзе. — Мне не удалось, как в сказке, завоевать сердце отважного короля Генриха. Могу ли я хотя бы надеяться остаться ему добрым другом?

Она преградила мне дорогу, ласково улыбалась, протягивая маленькую ладошку с поблескивающим колечком.

— Желаю хорошо повеселиться, — ответил я, отодвинул ее рукой и зашагал к особняку.