В подъезде воняло подгоревшей рыбой. Под крышей громко ворковали голуби — отлив был забрызган их помётом.

Впрочем, ждать мне пришлось недолго. Увидев Алесю в окно, я испытал приятное волнение. К слову, одета она была довольно буднично. Скорее всего Хорст что-то напутал с театром.

Громко хлопнула тяжелая дверь, затем на лестнице послышался легкий стук каблучков. Алеся остановилась на ступеньке.

— Привет, — сказала она. Не знаю, чего было больше в ее глазах: удивления или настороженности.

— Ты опять опаздываешь, — я шагнул ближе. — Написал, что приду в девять.

— Извини. Были дела.

— Теперь, надеюсь, их нет?

Алеся кивнула и, подойдя к двери, достала из сумочки ключи.

Так получилось, что она вошла первой, а я чуть позже — забыл сигареты на подоконнике. Флори буквально бросилась к Алесе с порога. Ее взволнованный голос эхом разнёсся по лестничной площадке.

— Алис, слава Богу! — оправдывалась она. — Прости, я не хотела, чтобы он узнал! Сама не знаю, как сболтнула. Но, клянусь, что не нарочно!

Флори заметила меня и отступила. Она испуганно кивнула мне в знак приветствия и как-то странно посмотрела на Алесю — не то с жалостью, не то с пониманием. Алеся же с каменным лицом прошла мимо, даже не взглянув на подругу.

Алеся зажгла на кухне свет, прикрыла за мной дверь и предложила сесть. Затем намочила платок и приложила ко лбу.

— Голова болит? — спросил я.

— Немного.

— У меня на днях тоже сильно болела голова. Наверное, это из-за погоды. С возрастом мы все сильнее зависим от ее капризов. Моя мать страдала мигренью. Приступы продолжались по нескольку дней.

— Да, помню. Твой отец винил во всем ее пристрастие к кофе... Кстати, как он? Я обещала ему жаркое, но так и не приготовила. Некрасиво... — сказала Алеся вполне буднично. Словно не было этих долгих двух недель друг без друга.

Я вкратце рассказал об отце. Что он в порядке, о жарком не забыл, а на выходных мы хотим заказать бильярдный стол.

— Хорошо. Я рада, что у вас все хорошо.

Голос Алеси был, как обычно, мягким. Но вид измученным. Она время от времени меняла мокрый платок сторонами. Щурилась. Свет, должно быть, резал ей глаза.

— Прими таблетку, — посоветовал я. — Есть аспирин?

— Нет. Не люблю таблетки. Они горькие.

— Что значит, не люблю? Это лекарство. Боль нельзя терпеть, — настаивал я. Ее детские суждения вызвали улыбку.

— Чая крепкого сладкого сейчас выпью и все пройдет. Хочешь? Или сварить кофе.

— Нет, уже слишком поздно. Я не пью на ночь, ты же знаешь.

Алеся тяжело поднялась, поставила чайник на плиту. Из старинного дубового буфета с деревянными птицами и цветами на дверцах достала салфетки, заварочный чайник, чашку, сахар.

Вдруг вскрикнула. Краем глаза я заметил, как что-то красное сорвалось с верхней полки и полетело вниз. Я едва успел подхватить банку.

— Спасибо... — ответила Алеся и зло посмотрела на дверь. — Сказала же, убери, убери. А потом еще будут рассказывать, что немки все поголовно такие аккуратные!

— Поссорились? — спросил я. Так понял, речь шла о Флори.

Не то чтобы мне была интересна история ссоры. Нет. Но я хотел, чтобы Алеся продолжала говорить. Мне приятно было снова слушать ее голос. Сейчас нравилось даже, как Алеся ворчит. А еще появилась надежда, что все образуется само собой. Что мы просто переступим через то, что произошло. Не станем ворошить прошлое и оставим позади без обсуждения.

Я помог Алесе взобраться на стул, чтобы поставить банку на верхнюю полку, и обнял ее за талию, помогая спуститься обратно.

— Ко мне мальчишка приходит, ученик, — сказала Алеся. — Пришел, ждет. Флори собиралась печенье испечь. А в муке такие, жучки маленькие оказались. Флори стала все из шкафов доставать, сетовать, что они по всем полкам расползлись... Мальчишка это подсмотрел или послушал, не знаю, но после занятия прямо при мне у матери спрашивает: "У нас дома есть букашки?" А мать у него такая немка-немка. Ходит хрустит вся. Отвечает: "Конечно нет!" А он ей с такой гордостью: "А у фройляйн Алис есть!.."

Я не сдержал улыбки.

— Смешно? Знаешь, какой она скандал устроила? Пожаловалась нашей домохозяйке, что здесь живут две замарашки. Что у нас повсюду блохи прыгают, и клопы детей кусают... До полуночи потом шкафы мыли, крупы просматривали, банки... Мальчишка, конечно, перестал заниматься со мной.

— Так ты из-за этого на нее обиделась? Логично. Дополнительный ученик — дополнительные деньги, — сказал я.

— И за это тоже... Дело даже не в деньгах. Мальчик способный. Музыкальный. Мне нравилось с ним заниматься.

— Думаю, это было взаимно. Если бы у меня в свое время была такая красивая молодая учительница музыки, кто знает, может сейчас мы играли бы вместе.

— Никогда не поздно начать, — сказала Алеся.

— Всему свое время. Да и руки уже, как говорится, не под то заточены...

— Под что же? Под расстрелы? — вдруг резко спросила Алеся и отвернулась, как будто поняла, что сказала лишнее. Она долго возилась с чашкой, чаем. Потом стояла и смотрела на чайник.

Я понял, что объяснений не избежать.

— Ты пропала на две недели, — сказал я. Мне было даже легче разговаривать таким образом, не глядя ей в глаза, когда Алеся стояла за спиной. — Понимаю причины, понимаю, что ты сердишься. Но пойми и меня. Я большую часть своей жизни живу по уставу и терпеть не могу, когда что-то непонятно, болтается в воздухе, как петля. Так что давай спокойно все обсудим и внесем ясность.

— Да я и не сержусь, — ответила Алеся после недолгой паузы. — Ты был прав, если кого и нужно винить, то только себя. Я же все понимала, все видела. Еще там, дома, в Минске насмотрелась. Но мне почему-то хотелось верить, что ты другой. Не такой, как они все... Как по Шекспиру: "Мои глаза в тебя не влюблены. Они твои пороки видят ясно, а сердце ни одной твоей вины не видит и с глазами несогласно»...[121]

— Я рад, что ты поняла, — сказал я. Строчки о любви вдохновили, как глоток шнапса.

— Нет. Не поняла. И никогда не пойму, как можно спать спокойно, имея на душе такое. Но... Бог тебе судья, Харди. Бог тебе судья...

— Пусть так. Мне нечего добавить к тому, что я сказал тогда, на той квартире. Да, я не ангел, это правда. Ты расстроена этим, разочарована. Но для меня когда-то также было неприятным сюрпризом узнать, что моя очаровательная кузина на самом деле...

Я посмотрел дверь. Она была закрыта, но все равно решил подойти к Алесе и говорить тише.

—...на самом деле француженка. Тем не менее, я принял это как данность. Принял тебя. Поэтому я вижу только два варианта дальнейшего развития событий. Первый. Мы забываем нашу маленькую ссору и все остается как прежде. Включая твое возвращение… хм… во Францию. Второй вариант. Мы не продолжаем наши отношения. Я ухожу. И я свободен от всех обязательств по нашему договору. Выбор за тобой. Я приму любой ответ. Как мужчина, я буду уважать решение женщины.

— А какой вариант нравится тебе? — спросила Алеся.

— Разумеется первый. Иначе меня здесь не было, — улыбнулся я. Взял ее руку, поцеловал голубые ниточки вен на запястье. — Ты дорога и близка мне, Алеся, я не хочу терять тебя. Скажу больше, если бы ты была немкой, я бы женился на тебе.

— Так кто тебе мешает? Ведь по паспорту я рейхсдойче. И если ты "принял меня" такой, какая есть, в чем же дело?

Я не знал, что ответить. Подождав, Алеся убрала свою руку и спрятала подмышкой. Поежилась, хотя вечер был теплый.

— Можешь не отвечать. Я все понимаю. Значит, два варианта… Что если мне не нравится ни один из них? У нас была договоренность. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Я честно выполнила свою часть — мыла, стирала, готовила... Так почему теперь, чтобы ты выполнил свою часть договора, я должна снова стать твоей любовницей? Ты так и будешь менять условия по ходу пьесы? Это называется шантаж.

— Может и так, — сказал я.

Часы на стене тихо звякнули. Из сказочного деревянного домика появилась маленькая кукушка.

— Знаешь, у меня тоже есть новости, — сказала Алеся. — Друг Александра — дирижер. У него свой оркестр, своя студия в Базеле. Ему понравилось, как я играла в Вассеррозе, он был среди гостей барона. А вчера приехал в Мюнхен, чтобы предложить сотрудничество. Александр говорит, условия контракта фантастически выгодные. Что это подарок судьбы, шанс, который нельзя упустить. У меня две недели, чтобы ответить, согласна я или нет, до конца сентября.

— Базель?.. — переспросил я. — Ты хочешь уехать в Швейцарию?

— Не хочу. Очень не хочу. Но если ты не выполнишь обещание, что мне делать в Германии?.. В конце концов, я с шести лет за инструментом. Еще в школе играла «Полет шмеля» за минуту восемь. В двенадцать — шестую партиту Баха. Моя выпускная программа в консерватории была одной из сложнейших на курсе.

— Швейцария — дорогая страна... Где ты будешь там жить?

— У Александра в Базеле живет сестра. Она не против, если я остановлюсь у нее на первое время. Быть может, он составит мне компанию.

Крышка чайника дребезжала и подпрыгивала, из носика валил густой пар. Алеся бросилась к плите, выключила огонь и встала рядом, так, что касались друг друга предплечьями.

Я подозревал участие Алекса во всей этой истории, его трудно было переоценить! Своим австрийским рылом он готов был залезть везде!

Получалось, если я не поеду с ней в Россию, то Алеся уедет в Швейцарию. В какой-то степени это тоже был шантаж.

— Алеся, я ведь люблю тебя, — посмотрел я на нее, и признание само сорвалось с языка.

Она опустила глаза. Молчала, поджав губы, и смотрела в одну точку перед собой. Когда коснулся ее — вздрогнула, поморщилась, будто сделал ей больно:

— Не надо, Харди... Если правда любишь, не приходи больше... Не мучай ни меня, ни себя. Пожалуйста.

— Хорошо. Как скажешь, — ответил я. Напоследок еще раз посмотрел на Алесю: — Ты тоже не мучайся. Прими аспирин. Пожалуйста.

Я ушел. Немного подождал в коридоре — решил, что Алеся проводит меня, но она не вышла. Зато я заметил ее сумочку на тумбочке у зеркала. Из нее торчал краешек паспорта.

Сомневался недолго. Обернулся, убедился, что за мной никто не наблюдает, достал из сумочки паспорт и положил его в карман.

Я не мог отпустить Алесю в Швейцарию, тем более с этим австрийским ублюдком. Не мог...