В гостевой дом я вернулся около шести утра. После пьяных обвинений Алекса у следователя возникло много вопросов.
Да, дочка Хольц-Баумерта меня здорово подвела. Не было никаких сомнений, она засвидетельствовала бы, что вечер и ночь я провел с ней. Но еще до прибытия полиции Ильзе тайком собрала свои вещи, прыгнула в свой кабриолет и уехала. Якобы, нашлись срочные дела в Берлине.
Черт, как невовремя все произошло!
Дело в том, что в первый день, как только приехал, я попросил Алекса одолжить некоторую сумму. Он согласился.
Я мог обойтись и без этих денег. «Брюквенная» зима мне не грозила, жалования вполне хватало, чтобы не заменять кофе на суррогат вроде цикория. Но я рассчитывал на эти деньги, подсчитал расходы на квартиру, доктора, еду и помощницу по хозяйству. И вот, за два дня до сделки горит этот чертов чулан, а тупица-барон отказывается даже говорить со мной до окончания расследования. А главное, я не понимал, на основании чего возникли эти подозрения? Что поблизости валялась моя зажигалка? Не глупость ли?
Но, как выяснилось, дело было не только в зажигалке.
Унтерменшен крутилась у плиты. Когда на сковороде стрельнуло масло — ойкнула, отшагнув, осмотрела платье.
— Доброе утро. Тебе следовало бы надеть фартук, если готовишь, — сказал я.
Алеся насторожилась:
— Доброе... Я же готовлю завтрак себе, а не званый ужин. Что-нибудь хочешь?
— Хочу, — сев за стол, я отодвинул разделочную доску с помидорными ломтиками, придвинул пепельницу. — Александр предложил тебе позировать ему. Но ты отказалась. Хорошо... Но зачем ты сказала, что если я узнаю об этом «неприличном предложении своей кузине», то от студии «не останется камня на камне»?
Ее взгляд взметнулся на меня. Только слепой не заметил бы в глазах испуг, и как в момент поменялось настроение. Но с ответом не спешила. Выключила плиту, положила омлет на тарелку, налила чай, села за стол.
— Это расхожее выражение. Библейский образ, — отвечала она. — Я же не знала, что после всех этих цветов, выступлений… я буду как бы обязана. Или, по-твоему, мне следовало согласиться? Своей сестре ты разрешил бы находиться голой перед мужчиной?
— Ты говоришь, "не останется камня на камне". Не проходит и суток, как в студии случается пожар… А рядом находят мою зажигалку. Подарок Александра, который он не мог не узнать. Как это возможно, если ни вчера, ни днем раньше меня и близко не было рядом со студией? А вот тебя, после того как ты отыграла свои песенки, никто не видел из гостей...
Алеся закашлялась. Похлопывая себя по грудной клетке, прохрипела:
— Ты что, намекаешь, что это... я?! Ты… в своем уме?! Много чести ради тебя грех на душу брать!
Меня словно кольнули раскаленной иглой. Сука еще издевалась...
— Грех? А когда ты рассказывала моей матери ужасы обо мне, где была твоя душа?! Ты ведь знала, что у нее больное сердце!..
— Не знала! И я не сочиняла! Она спрашивала, я говорила то, что видела своими глазами!
— О, да! Ты хорошая актриса. Жаль, образ один — невинный агнец. Кстати, я прочел твое прощальное письмо. Был тронут... Что, рассчитывала, отец вышвырнет меня и бросится за тобой? Бедняжка! Пошла ва-банк и проиграла. И вдруг появился шанс подкинуть мне проблем! Ты не могла его упустить.
— Какой шанс?! — со злостью отшвырнула она вилку. — Хорошо. Ну решила я отомстить, как ты думаешь. Подожгла зачем-то не тебя, а студию Александра. А потом что? Бросила зажигалку в траву, в надежде, что ее найдут? Бред! Больше риска попасться, чем создать неприятности!
— Тем не менее, ее нашли.
— Случайность... Или у Зигфрида глаз орлиный… Не знаю!
— …или неприятности — лишь часть игры? — предположил я. — Один план провалился, но в твоей милой головке созрел новый. Уехать с бароном фон Клесгеймом в Вену. Только не как учительница музыки... Цель поменялась, а тактика осталась прежней. То ты довела мою мать, чтобы подобраться к деньгам моего отца. А теперь устроила пожар, чтобы посочувствовать несчастному барону. Нежно утешить, заверить, что лишь ты одна понимаешь его тонкую душу! Ведь Каролина ненавидит его студию, это известно.
Алеся молчала, уставившись на садовые розы в вазе, зачем-то поправила их. Облизнула губы, ответила с какой-то холодной брезгливостью:
— Послушайте меня внимательно, герр уберменш. Если для вас навещать жену лучшего друга — не последняя подлость, не думайте, что это нормально для других. Если у вас в голове деньги, не думайте, что у других она забита тем же. Верьте, не верьте, но мне правда не нужны деньги. Ни ваши, ни вашего отца, ни кого-то еще...
Продолжать разговор не было смысла. Не дослушав, я встал, смял окурок, и, обойдя стол, остановился за спиной Алеси:
— Значит так. Сейчас ты доедаешь свою стряпню, идешь к Алексу и рассказываешь, как проникла в студию, плеснула на стены растворитель, подожгла и подбросила мою зажигалку. Ясно? Учитывая наши… особые отношения, я дарю тебе возможность самой все исправить. Заупрямишься — я сломаю тебе пальцы. Это будет ужасно, потому что мои крестники лишатся талантливой учительницы музыки. Так что не глупи, моя сладкая.
Напоследок взял ее за волосы, крепко поцеловал в висок и оттолкнул.
Я слышал, как хлопнула дверь. Из окна видел, что Алеся быстрым шагом идет в сторону поместья. Даже не доела завтрак.
...А ведь правда, зажигалка — это мелочь. Рассчитывать, что ее найдут — что подбросить иголку в стог сена. Но несколько гостей видели, как Зигфрид нашел ее и отдал Александру.
"Орлиное зрение", — вдруг мелькнуло в голове. Странно, если учесть, что Алекс утверждал обратное: без очков Зигге как слепой щенок, не видит свой член, когда справляет нужду. Тогда как он разглядел мою зажигалку ночью в панике, когда дым, шум, крики, пламя ослепляет? Разве что... ценитель сангины, Дюрера и да Винчи нашел ее раньше, утром, а ночью — просто разыграл представление?..
Поверхность озера, особенно ближе к берегу, была как чешуей покрыта круглыми зелеными листьями кувшинок. Зигфрид сидел на краю деревянной платформы, свесив ноги в воду. Хлюпал носом, вырывал листы из альбома и бросал в стороны.
— …Во сне… я горько пла-а-акал… Пам-пам… парам-пам… Мне снилось, что ты умерла-а… Проснулся я, и тихо… слеза за слезой текла…[105] — напевал он и чуть не свалился в воду, когда Асти подбежала его обнюхать.
— Не бойся, она еще щенок, — успокоил я, хотя сам понимал, это полгода назад Асти сидела черным неуклюжим комочком в корзинке, а теперь в холке достигала сантиметров семидесяти, весила не меньше сорока килограмм. Даже Алекс удивлялся, что "этому крокодилу" девять месяцев.
На счастье Зигфрида, Асти нашла в камышах старую велосипедную шину и занялась тем, что перетаскивала ее с места на место и грызла.
Я же подошел ближе к Зифриду, осмотрел бутылку вермута, к которой он время от времени прикладывался, затем поднял один из вырванных листков.
— Похожа… — сказал я, разглядывая портрет Ильзе. — Да, рисуешь ты, парень, хорошо. Но полный тупица. На твоем месте я бы напевал сейчас что-нибудь из реквиема. Агнус Деи, например.
Зигфрид поднял на меня опухшую физиономию. Выглядел он как после хорошей попойки.
— Да-да, — закивал я. — Я знаю Алекса больше, чем ты и твоя сестра. Поверь мне, он выжмет из тебя все дерьмо, когда узнает, что ты натворил… Неужели только из-за нее?
Он вырвал у меня из рук портрет. Положил на колени, заботливо разгладил то, что сам же смял секунду назад.
— Тебе не понять. Я любил ее. По-настоящему! Я хотел, чтобы Алекс выгнал тебя, тогда бы мы снова гуляли в горах... Я рисовал ее, а вечером играли бы в бадминтон или вист… Теперь все кончено. Все… Во сне я горько плакал… мне снилось, я брошен тобой. Проснулся я и долго… плакал в тиши ночной… Можешь меня вызвать на дуэль, дядюшка Харди. Близнецы болтали, в СС так принято, если затронуто имя? Я буду рад избавиться от оков жизни...
Наверное, оно того стоило прострелить австрийскому недоумку если не череп, то колено — как предостережение на будущее. Но притащить этого сопляка в качестве виноватого — значило бы признать невиновность унтерменшен. Не хватало, чтобы Александр узнал о том, кто прижал ее к стенке и вынудил оговорить себя! Тогда с деньгами можно было распрощаться окончательно. К тому же, вопрос, как к этому отнеслась Каролина. С кем, а с ней и ее влиятельным папашей мне сталкиваться лбами было сейчас ни к чему.
Я достал сигареты, посмотрел на птиц в небе.
— Дуэль? С тобой?.. Хе! Я офицер, и, согласно дуэльному кодексу, стреляться могу только с офицером. Так что извини, малыш. Для дуэли у нас разные весовые категории...
— Я не малыш! — Зигфрид вдруг вскочил, как черт из шкатулки: — Меня тошнит от вашей мнимой заботы! Один строит из себя заботливого родственничка, теперь ты!.. Я не дурачок, как вы думали, я знаю, вы с Александром сговорились! Он специально пригласил тебя сюда. Я — талантлив, а он — бездарность. Вы все — жалкие ремесленники, вы завидуете мне! Это ведь я, я первым придумал повторить галерею Людвига Баварского! Это должно было быть мое портфолио для поступления в Венскую Академию художеств! Но Алекс сказал, что пока не стоит говорить об этом отцу, что надо все сохранить в тайне. Я искал натурщиц, рисовал их, а он потом присвоил все себе!.. И ты тоже, дядя Харди. Я видел, как ты смотрел мои рисунки, там в студии. Поэтому и согласился соблазнить мою Ильзе, да? Ну же, признайся, ты ведь чувствовал превосходство надо мной, когда пользовал ее! Клеймо Сальери, Каинова печать у вас всех на лбу!.. Как же я ненавижу, ненавижу... всех вас! Об одном сожалею, что никого из вас не было внутри этого логова! Хочу, чтобы вы горели! Живьем! Все вы! Все!..
Это была истерика. Австрийский ублюдок трясся, махал руками, брызгал слюной, как взбесившийся. Я ошибся. Он был не тупицей. Психом.
— Ненавижу! — еще раз крикнул он и запустил в меня бутылкой вермута. Правда промахнулся — бутылка пролетела на метр правее. Затем схватил свои ботинки и прошлепал босыми ногами по помосту, оставляя мокрые следы. Скрипнули доски.
Асти, что-то вынюхивающая в камышах, подняла морду.
— Взять, — скомандовал я.
...Она догнала его у старой перевернутой лодки. Мальчишка визжал, закрыв уши и глаза, бился об днище лодки. Асти хрипела, захлебывалась лаем, кидалась, пыталась дотянуться до рук, горла, но мешал поводок. Идиот даже не заметил, что собака была привязана.
Я не спешил вмешиваться. Дал Асти пару минут проучить зарвавшегося сопляка, себе — докурить. Когда же оттащил Асти за ошейник, заметил, что Зигфрид перестал кричать. Вместо этого вытянулся и забился словно под напряжением. Изо рта шла пена.