—...Дядя Леонхард, а правильно одной рукой стрелять, или двумя?

Вольфи сжимал рукоять вальтера — большого и тяжелого для его детских ладоней. Ствол клевал, раскачивался из стороны в сторону.

Я опустился на колено, обхватил Вольфи и поддержал его руки своими:

— Правильно — попадать. И целиться сверху. Уверенно. Запястье крепкое. Язык убери... И глаз открой. Смотришь двумя, целишься правым.

Вольфи нахмурился.

— Дядя Леонхард, а дядя Зигфрид рассказывал, что в СС дают на воспитание щенка. А потом, когда он вырастет, приказывают расстрелять его во имя фюрера. Это ведь не правда, да?

— Расстрелять? — я усмехнулся. — А ты не смог бы?

— Не знаю, — выдохнул Вольфи. Казалось, он боится и тянет время. — А фройляйн, которая утром приехала, теперь будет учить нас играть и петь?

— Как решат ваши родители. Так, все. Отставить болтовню. Стреляем.

...От грохота выстрела с деревьев взлетели птицы. Пауль, сидевший на траве рядом с Асти, рассмеялся: брат, как и он, не попал в яблоко. Но Вольфи не расстроился. Наоборот, волнение исчезло, глаза загорелись:

— А можно еще?!

— Моя очередь! — подбежал Пауль.

— Ты много уже стрелял! Дядя Леонхард сказал: "Патроны — не бобы!"

Я растащил крестников за шивороты, пока ссора не переросла еще в одну драку. Посмотрел на часы, потом на небо. Утреннее солнце время от времени скрывали облака, с озера тянула приятная прохлада. Вполне можно было повозиться с близнецами до полудня, но я оставил дома зажигалку, и вряд ли выдержал еще час без сигарет.

Вернувшись в Вассеррозе, я перетряхнул все вещи, заглянул в каждый уголок гостевого дома — зажигалка, казалось, провалилась сквозь землю.

Отчетливо помнил, как курил в гостиной после завтрака. Работало радио. Передавали сводки с фронта. Июль выдался трудным, но в целом успешным: в Северном Ледовитом океане уничтожили конвой английских судов, спустя месяц с момента наступления окончательно взяли Севастополь, на днях — Ворошиловоград, Ростов.

Потом щелкал крышкой зажигалки уже на террасе. В это время Алекс показывал Алесе поместье. Лично. Любопытно, что для меня у него не нашлось времени — не мог отвлечься от своей лепнины, как выразилась тогда Каролина: "от искусства". Здесь же расстарался.

Ну а дальше подбежали Пауль и Вольфи, подняли шум, что обещал выбраться с ними на озеро и разрешить пострелять из "самого настоящего пистолета".

Восстановив картину утра, я был почти уверен, что оставил зажигалку на террасе. Но нет. Зато в окне особняка увидел, как Ильзе машет мне рукой, приглашая подняться. В голову не пришло, что в библиотеке она будет не одна.

— Леонхард, уже вернулись? — воскликнул Алекс. — Как прошла ваша прогулка? Мальчики довольны?

— Они в восторге. Порыбачили на озере, искупались, побегали с сачком за бабочками, стрекозами.

— Да? А мы слышали какие-то выстрелы, — сказал Ильзе. Она скучала за небольшим столиком с шахматами.

— Мы тоже, — ответил я. — Охотники, наверное. А вы, как вижу, знакомитесь с моей кузиной?

Алеся как-то неопределенно улыбнулась. Когда взял ее руку, вовсе отвернулась.

— Не только знакомимся, но и знакомим. С родом фон Клесгеймов. Присоединяйся.

Алекс указал на кресло. Любопытно, если учесть, что фотоальбом лежал у Алеси на коленях, а на большом диване хватило бы места как минимум четверым. Но ему явно нравилось прижиматься к ней во время рассказа о старейшей аристократической фамилии Австрии. Все происходило на глазах Каролины, но она безмятежно пила чай, время от времени посматривая на мужа и Алесю с видом человека, что-то прикидывающего в уме.

—...Этот усач со слоном, великий человек! Карл Хеггенбек, — играл голосом Алекс, склонившись к Алесе. — Мой отец был знаком с ним лично. Вот, кто по-настоящему любил природу и всех ее созданий. Клетка — тюрьма для животных! Он первым исправил это. Первым, кто задумался, что животные — тоже творения нашего Господа. Первым, кто в начале века основал зоопарк, где были огромные вольеры, чтобы животные чувствовали себя свободно.

— А это... люди? — спросила Алеся, уставившись в одну из фотографий.

— Где? — вытянул шею Алекс. — А, нет. Это пигмеи. Дикари. Карл привез их с острова вместе со слонами. Да, поистине великий человек, он стремился показать мир во всем его разнообразии, стремился к детальности и честности до мельчайшей подробности.

— Не понимаю. Он показывал людей вместе... с животными?

— Вместе? Ну конечно, это же этнографическая выставка! — удивился Алекс. — Одна картинка, один мир, часть жизни острова. Слоны, дикари…

Унтерменш потупила глаза, листнула страницу альбома. Выпавшая открытка приземлилась у моих ног. Я поднял ее, взглянул на крутобедрую грудастую туземку с амурчиком, прищелкнул языком.

— Что там? А-а-а... — потянул Алекс. — Так называемая "Готтентотская Венера". Создание удивительной судьбы! Сначала ее привезли в Европу как служанку, но благодаря... хм... выдающимся особенностям тела, продали в цирк уродов. Потом, когда она потеряла... гм... вид, она стала... как бы это выразиться... при дамах…

— Проституткой, — подсказала Ильзе.

— Да, спасибо... Ну и… вот... Но! Венера и сейчас не забыта. Ее тело выставлено в музее человека, в Париже. Алис, наверняка видели ее?

Алеся посмотрела брезгливо, почти с испугом.

Каролина, не проявлявшая к разговору никакого интереса, вдруг ухмыльнулась:

— Странно, Алис, что вы не слышали об этом. Впрочем, двадцатые годы стали тяжелыми не только для Германии. Великая депрессия Американских штатов, не до развлечений…

— Дорогая, Алис не из Америки, — мягко поправил Алекс, будто хотел этим угодить жене: — Алис жила во Франции.

— Какая разница? — ответила Каролина. — Этнографические выставки проходили по всему миру с начала века. В Антверпене, Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке. Варшава, Гамбург... В Париже была "Колониальная выставка" в самом начале тридцатых... Даже в России, в Санкт-Петербурге.

— В России до революции, — вздохнул Алекс и сжал кулак. — До пришествия к власти этих зверей, ужасных красных варваров...

— Варваров? — Алеся сверкнула глазами: — По-вашему, выставлять людей в клетках — это верх цивилизации?

Повисло молчание. Все переглянулись. Я пожалел, что не сижу с унтерменшен рядом. Сейчас не помешало бы обнять ее «по-семейному», ткнуть между ребер палец и прошептать на ушко, чтобы заткнулась и не позорила меня.

Алекс улыбнулся мне и как бы невзначай накрыл ладонь Алеси своею:

— Лео, твоя кузина — прелестное создание, невинное, чистое, нежное... Фройляйн Алис, сейчас я постараюсь вам объяснить... Скажите, вы не были на выставке Арно Брекера? О, тогда я приглашаю вас! Когда вы увидите его скульптуры, вы будете не столь категоричны. «Ариец», «Десятиборец» — это же боги! Какие надбровные дуги, волевые скулы, лоб, тело, взгляд!.. Теперь взгляните… Где же это... — Алекс перелистнул несколько страниц. — А, вот. Прошу вас. Всемирная выставка в Сент-Луисе в девятьсот пятом году. Видите? Вольер с пигмеями. Читаем табличку: «Африканский пигмей, „Ота Бенга“. Возраст — 23 года. Рост — 4 фута 11 дюймов... Вес — 103 фунта. Доставлен доктором Сэмюэлом П. Вернером из района реки Касаи, Свободное государство Конго, Южная Центральная Африка. Ежевечерний показ в течение сентября». Скажите, разве его можно поставить на одну ступень с атлетами Брекера?

— Метр сорок? Такой будет полезен в хозяйстве. Чистить трубы, например, — заметила Ильзе и в который раз посмотрела на меня.

— Если бы в хозяйстве! Нашлись чудаки, кто предложил их обучить счету и письму, — продолжал Алекс. — Представляете? Не понимаю, зачем пытать этих несчастных такой пыткой, как грамматика и арифметика? Может, когда-нибудь немецкая наука придет к тому, чтобы как-то улучшить их умственные способности. А пока они разговаривают с деревьями, обезьянами, сбиваются в стаи... Они ведь даже не ощущают разницы, где находятся!

Алеся убрала руку, отдала Алексу альбом и указала на белый кабинетный рояль в углу.

— Фрау фон Клесгейм, может, мне сыграть что-нибудь?

— О, нет! Поберегите вдохновение. Через несколько часов оно вам пригодится. Лучше расскажите о себе, — ответила Каролина, улыбнулась, села удобнее, будто приготовилась к долгой дружеской беседе. — Итак, вы учились во Франции. Франция, Франция, любимая дочь католической церкви. Когда я была в Париже в последний раз, он показался мне развратнее Вавилона... А вы, дитя, замужем?

Алеся отрицательно покачала головой.

— Может, есть жених? Возлюбленный? Кто-то, с кем вы хотели бы связать свою жизнь? Не поймите меня неправильно, это не просто любопытство. Вы молоды, красивы. У вас жизнь впереди. А наши мальчики привыкнут к вам, полюбят... Я не хочу, чтобы однажды нам пришлось объяснять им, почему любимая фройляйн Алис покидает их.

— Я ответила, у меня никого нет и не будет. Кроме Моцарта, Бетховена, Генделя...

Ильзе сидела позади Алеси, Алекса и Каролины, и видеть ее мог только я. Услышав ответ Алеси, она закатила глаза к потолку и молитвенно сложила ладони, изображая невинность.

Я прикрыл улыбку рукой.

Это заметила Алеся, обернулась. Но Ильзе как ни в чем не бывало переставляла шахматы с клетки на клетку.

— Фрау фон Клесгейм, — Алеся выпрямилась как пружина. — Я хотела бы посмотреть инструмент, на котором буду играть. Сейчас. Это возможно?

— Конечно, конечно... Александр вас проводит, — ответила Каролина и наградила меня осуждающим взглядом.

—...Она слишком впечатлительна, — сказала Ильзе, когда мы остались одни. — А что, в России правда не устраивают этнографические выставки?

— Там слишком холодно, чтобы показывать под открытым небом голозадых туземцев. Замерзнут, бедняги. А новых вести не откуда. У русских нет колоний ни в Индии, ни в Конго, ни Африке. Вот и вся отгадка! Им просто некого показывать.

— Ущербная нация, — Ильзе усмехнулась и посмотрела на просвет одну из шахматных фигур: — Столько дорогого янтаря на такую унылую игру… Зигге предложил научить играть, но я сказала, что пока не страдаю бессонницей! Ха-ха… Зигге, Зигге. Бедный малыш... Вчера он едва не разбился. Алекс не рассказывал? Полез за цветком для меня на скалу и оступился. Да... Я сначала испугалась. Как представила: полиция, объяснения. А что насочиняли бы пройдохи-журналисты? Не отмоешься. Им же только дай повод. А потом думаю, хоть какое-то развлечение в этой провинциальной глуши... Хоть какое-то... Да...

Ильзе тоскливо вздохнула и бросила ферзя на шахматную доску, прошлась мимо книжных стеллажей и остановилась у большого напольного глобуса. Покрутила его.

— Берлин, Берлин, где же ты... Как скучаю по тебе... Чувствую себя здесь шестидесятилетней фрау, приехавшей на курорт лечить подагру. Дома я бы сейчас убежала на танцы. Или в Потсдам, на вечеринку к Августе... Что за дурацкий глобус! Почему здесь нет Берлина?

Я обнял Ильзе за талию, двинул земной шар в сторону, потому что в Северной Америке Берлин можно было долго искать. Пока она с недоверием рассматривала точку на европейском континенте, убрал волнистые волосы с шеи.

— Хм... Чем ты пахнешь? — спросил я. — Чем-то съедобным.

— Я? — Ильзе обнюхала себя. — Верно... Это все "мамочка" Лина! Помнишь, запечённый рулет из говяжьей вырезки, который я готовила, когда ты приехал? С вялеными томатами, травами, чесноком...

— Он незабываем. Как и ты, моя королева.

Комплимент с поцелуем в пульсирующую венку на шее подействовали волшебным образом. На румяных щеках снова появились ямочки. В серебряных глазах — игривый огонек.

— Вот и пришлось объяснять пустоголовым манекенам на кухне, что и как... Хочется надеяться, они что-то запомнили.

— А больше тебе ничего не хочется? — я сжал Ильзе еще крепче, "укусил" пухленькое плечико.

— Спроси лучше, чего не хочу...

— Чего же?

— Не хочу вечером обсуждать войну и политику с гостями фон Клесгеймов... Занудные банкиры, чиновники, промышленники, они мне надоели на папиных деловых ужинах. Не хочу слушать "любимых мужчин" твоей Алис. И без них с ней вопрос решен.

— Ты так уверена, что Каролина ей откажет. По-моему наоборот, настроена она вполне дружелюбно.

Ильзе рассмеялась:

— Откажет? Ха-ха-ха!.. Личная жизнь, кем занято сердце... Думаешь, Лина просто так спрашивала? Она ведь на семь лет старше Александра. Семь лет, Харди. Да, она выглядит неплохо для своих тридцати пяти. Но, честно говоря, на месте Александра я бы тоже позаботилась пригласить к детям молоденькую учительницу музыки... Ты знаешь, что их первая с Александром дочь прожила только сутки? Но Лина успела дать ей имя — Констанца. В честь матери. Следующие две беременности так же закончились ничем, потому что вопреки предостережениям докторов, Алекс не хотел ее поберечь и немного смирить свой бурный любовный пыл. Лина как-то призналась, что Пауль и Вольфи появились потому, что она уехала к отцу, когда поняла, что беременна. С возвращением не торопилась. Лина любит и Пауля, и Вольфи. Но она всегда мечтала не о сыновьях, которых в один момент сманит какая-нибудь потаскушка или призовет на войну очередной германский бог, а о дочери. Сейчас она беременна. И она уверенна, что это будет дочь. Ее Констанца... Так что, когда Александр предложил пригласить твою сестру в Вассеррозе, Лина сразу смекнула, что он заботится не о детях... Ей это было на руку! Чувственный муженек не будет страдать без женского внимания, но при этом будет всегда на глазах. Вот она и пригласила твою Алис. И, судя по всему, она показалась ей хорошим вариантом.

— Так сказала тебе сама Лина?

— Рассказала?.. — Ильзе закатила глаза и засмеялась. Затем повернулась ко мне лицом, перешла на волнующий полушепот. — Ну так что, проведем сегодня вечер по австрийскому сценарию или... так, как хотим только мы?

Ответить я хотел поцелуем. Но Ильзе выскользнула, как рыбешка:

— Не здесь. Увидят!.. Значит, решено. До вечера, мой царственный Генрих!..

— До вечера, — повторил я не без досады.

За время, проведённое в Вассеррозе, понял негласное правило: в течение дня Ильзе соответствовала образу приличной девушки — дочери берлинского бонзы, обращалась ко мне на "вы", держалась на расстоянии, а ночью отдавалась, как голодная кошка.

Возможно, она боялась отца и слухов. Или ей просто нравилось бегать ко мне в гостевой дом, а на рассвете возвращаться в особняк. Не знаю, мне было плевать.

Молодое тело ночью, и днем говяжий рулет, конвертики с ветчиной, тушеные кролики — этого было достаточно, чтобы закрыть глаза на уловки, берлинский акцент, высокомерные столичные привычки и капризы.

* * *

Зал особняка Вассеррозе был заполнен гостями. На улице еще не стемнело, но в канделябрах горели свечи. Все было дорого и красиво: зеркальный паркет, стулья с отделкой из красного бархата, библейские сюжеты на полотнах, расписанный золотом потолок, как в капелле в Ахене. Много цветов, выпивки, закусок, даже апельсины.

Когда Алеся играла, когда ей аплодировали, я, к своему собственному удивлению, испытал что-то вроде гордости за "кузину". Если бы не Ильзе, дослушал бы выступление до конца.

Впрочем, я больше смотрел, чем слушал.

Алеся почти не изменилась. Может за лето стала смуглее. Как-то само собой, словно для сравнения, вспомнилось ее заплаканное лицо в полумраке кухни, приоткрытые губы, грудь, ребра, впалый живот...

В самом деле, я не видел Алесю больше месяца, но вспоминал чаще, чем она того заслуживала — в берлинской клинике одну из медсестер звали Алис, и каждый раз, когда ее звали или спрашивали, невольно возникала другая ассоциация.

Почему? Черт его знает.

Наверное, я слишком долго жил с ней под одной крышей, слишком привык к ее присутствию, слишком часто она оказывалась рядом. При последней встрече — ближе, чем позволял устав СС.

И вот снова...

Нет, я не был удивлен. Скорее, наоборот. Чего-то подобного словно допускал, даже хотел...

С другой стороны, если бы не эта русская, все сложилось бы по-другому. Мать была бы жива. Я не поссорился бы с отцом. А унтерменшен разлагалась бы где-нибудь в окрестностях Фрайзинга, а не веселилась бы за полночь под фейерверк, не глотала шампанское где-то там, в полусотне метров, где шумел праздник, кто-то кричал, как на пожаре...

Я открыл глаза. Сел на кровати. Подойдя к окну, отдернул занавеску. Небо показалось каким-то странным, будто подсвеченным. Сильно тянуло гарью.

— Харди?.. — Ильзе подняла голову, сонно прищурила глаз.

— Спи, — бросил я, наскоро оделся и выбежал из дома.

"Приют муз" горел как факел. Все было видно, как днем. Жар ощущался даже на расстоянии. Спасти студию Алекса уже не пытались. Рабочие поливали водой вокруг, чтобы огонь не перекинулся дальше.

Когда с хрустом и огненными брызгами рухнула крыша, кто-то из зевак-гостей зааплодировал и потребовал принести стулья и еще вина.

Пламя взметнулось к небу.

— Лео! Что ты сделал, Лео?..

Я обернулся. Алекс шел мне навстречу, заваливался то в одну сторону, то в другую. Он был пьян, как и гости. Кричал, протягивал ко мне руку.

На грязной, в копоти ладони поблескивала моя пропавшая зажигалка...