До операции оставались считанные дни.

Сомнения были, и немало. Некоторые из них я списал на расшатанные нервы и вбил себе в голову, как непреложное правило: отступить — значит проиграть, значит перечеркнуть себя, смириться с участью "выплюнутого калеки".

Но что меня действительно беспокоило, так это то, что я не сказал матери о предстоящей поездке. С одной стороны, ей ни к чему были лишние тревоги, она только-только пошла на поправку. С другой — я считал неправильным, если не жестоким, уезжать по-английски. Возможно, навсегда.

...Пневмония матери свалилась как снег на голову.

Июньские дни были долгие, теплые, и мать много времени проводила в саду. Делала вид, что работает, на самом деле часто плакала. Никогда не думал, что она так прикипит к унтерменшен сердцем и будет переживать.

После одного из таких вечеров мать не встала с постели. На лбу ее в пору было жарить яичницу.

Отныне наше общение свелось к переписке или редким встречам на территории Мюнхенской университетской клиники — матери претила сама мысль, что кто-то увидит фрау Шефферлинг на больничной койке, ослабевшей, без уложенных волос и припудренного носика. Даже если эти "кто-то" — супруг или сын.

Накануне выходных я все же добился аудиенции.

Матери не воспрещались недолгие прогулки, и она сидела в парке клиники на скамейке и кормила рыбок в искусственном пруду.

Я обнял ее, дал свежий роман взамен прочитанного, рассказал пару новостей-безделушек из жизни и газет.

— Как Георг? Он принимает лекарства? Соблюдает диету? — спросила мать. — Только не пытайся его прикрывать. Я все равно узнаю!

Я заверил ее, что все в порядке, достал сигареты и отошел на пару шагов в сторону.

— Ты продолжаешь вредить своим легким и портить зубы... — строго посмотрела мать: — Такой же упрямый, как твой отец. Какой пример ты подашь своим детям? Не говоря уже о будущей жене... Бедняжка! Ей будет трудно сохранить занавески белыми.

Я улыбнулся. Выглядела мать бодро и, судя по ворчанию, шла на поправку. Момент подходил, чтобы сообщить о Берлине.

— Кстати, о будущем, — сказал я. — Как раз собирался сказать кое-что важное. Только, пожалуйста, без эмоций…

— Что-то не так с Алис? — встревожилась мать. — Что-то случилось?! Иисус, Мария... Я знала, я чувствовала!.. Сова кричала всю ночь.

— Алис?.. Причем здесь она? — ответил я. Не знаю, по какой логике мать вдруг перескочила с гипотетической жены к унтерменшен.

Мать покачала головой и потерла виски:

— Как я беспокоюсь о ней... о всех вас, о моих розах в саду, доме!.. Еще немного, и эти мысли сведут меня с ума! Мысли... Если бы ты только знал, какие ужасные мысли рождают скука и ночная тишина!.. Если бы ты только знал, Харди!..

— Меньше думай о ерунде, вот и все, — ответил я.

— Почему же ерунде? Смерть — это граница, пересекая которую человек пожинает плоды своей жизни. Страшно думать о том, что получит каждый из нас.

Разговор явно пошел не в ту сторону.

— Ну, тебе не о чем беспокоиться, — улыбнулся я. — В раю такого флориста встретят с объятиями. Ведь ты не против облагородить Райский сад, не так ли? Уверен, ты найдешь, в чем упрекнуть и чему научить небесных садовников.

Мать не улыбнулась. Напротив, тяжело вздохнула, дотронулась до своего сердца, поморщилась.

— Райский сад... Как-то Алис настояла читать мне "Божественную комедию". Старая книжка какого-то проныры-итальянца. Не понимаю, почему эту писанину назвали комедией, да еще божественной!.. Ад, грешники... Но в конце я вздохнула с облегчением, злоключения героя закончились. А Алис стало жаль его. Я спросила: "Почему? Он прошел через ад, чистилище и встретил свою возлюбленную в Раю. Разве это не счастливый конец?" Тогда Алис напомнила мне о двух грешных любовниках... Как же их звали... Милый, ты не читал эту ужасную книжку?

— Нет, — прорычал я, оглядываясь вокруг. Очень хотелось сплюнуть.

Мать продолжала:

— Однажды они влюбились друг в друга. Рука об руку пошли дорогой греха, и до Страшного Суда их души тоже обречены терпеть муки ада в объятиях друг друга... Алис сказала: "Возлюбленная героя не любила его при жизни, не полюбит и после. Он знает это. Он в раю, вокруг ангелы и цветут лилии, но вместе, как Паоло и Франческа..." О! Паоло и Франческа, вспомнила. Так вот... они никогда не будут вместе. Разве это счастье?

— Итальяшки импульсивны и глупы, — ответил я. — Неудивительно, что сюжет настолько размыт, что в конце не знаешь, сочувствовать герою или поздравлять.

— Дело не в сюжете, Харди. Мы стремимся к Творцу, но нужен ли нам Его рай, если там не будет людей, которых мы любили?.. Я не перестаю думать об этом до сих пор.

Я понял, кого имела в виду мать. Если бы не больничная обстановка, разговор был бы короче и резче.

— Бывает. Вот что, сегодня я поговорю с твоим врачом, мама. Пусть даст хорошее снотворное. И позвоню твоему духовнику.

— Зачем? Чтобы убить меня в сотый раз словами о том, что дорога в рай закрыта для самоубийц? Что они в аду, что моя девочка, моя Ева горит, кричит от боли и страданий в аду?.. Теперь ей было бы почти столько же лет, сколько Алис. Они могли бы стать подругами...

Мать отвернулась, чтобы скрыть слезы, но вдруг снова посмотрела мне в глаза:

— Харди, я никогда не спрашивала тебя о том, что происходило там, на фронте. Но Алис, она рассказала вещи, от которых у меня кровь стыла в жилах!.. Я ни разу не видела ее улыбки, но видела ее глаза, ее слезы, ее ненависть!.. Я верила им, она не играла. Харди, я дала тебе жизнь, я молилась три года, чтобы Бог, мои молитвы и моя любовь сохранили тебя... Я хочу знать, ответь мне так же, как бы ты ответил самому Творцу на Страшном Суде... Ведь на твоих руках нет невинной крови? Только кровь солдат, убитых в бою. Так? Так ведь?..

Я смотрел в воспаленные глаза матери и понимал, что каждая секунда молчания не в мою пользу.

— Невиновных не бывает.

— Знаю, но все же... Ответь мне. Если ты любишь меня, ответь мне, что на твоих руках нет крови детей и женщин! Почему ты молчишь?.. Успокой меня, чтобы я могла надеяться, что там, в вечном блаженстве, ты будешь со мной... Мой мальчик, я прошу тебя...

Мать путалась в словах, плакала, гладила меня по волосам и лицу, как в детстве, когда уговаривала в чем-то признаться.

Я не выдержал и сбросил ее руки. Снова закурил, сделал пару кругов вокруг скамейки.

— Тебе, должно быть, действительно здесь скучно, — сказал я. — Что это за идиотский допрос? Что ты хочешь услышать? Что ты сможешь понять? Там, на войне, думаешь по-другому, действуешь по-другому, там другая логика, другая жизнь!

— Харди, ты меня пугаешь...

— Тогда не лезь туда, о чем ты понятия не имеешь!

Мать вздрогнула от моих слов, испуганно сжалась. Я понял, что перегнул палку. Снова сел рядом с матерью, взял ее руку и поцеловал.

— Прости, мама... Это был случайный выпад. Нервы... На работе сложности. Я не знаю, что сказала эта русская, но уверен, она преувеличивает. Хочет поссорить нас... Давай забудем этот разговор? Я очень скучаю по тебе и по твоему черничному пирогу. Отдыхай. Береги себя и держи в мыслях только хорошее. Только хорошее. Договорились?

Мать сидела, как статуя. Взгляд ее как бы сосредоточился на стрекозе, жужжащей у куста. По бело-серым щекам бежали слезы.

Эти слезы, как и капризные просьбы, начинали раздражать. Оправдываться и изливать душу я не собирался. Особенно, чтобы перекрыть слова какой-то скифской суки, которая настолько запудрила мозги матери, что она засомневалась в собственном сыне!

— Знаешь, мама, ты напрасно рисуешь своей Алис крылышки и нимб. Напрасно! — сказал я. — Вспомни свою недавнюю поездку в Берлин с отцом. Ты знаешь, почему она осталась? Потому что под видом свидания с Хельмутом готовила хладнокровное убийство. Я вмешался в ее планы, и она предложила мне себя. Слышишь?.. Она отдалась мне, как последняя шлюха. Да-да! Лишь бы только ее темные делишки не выплыли на поверхность. Вот такого ягненка тебе жалко! Так что благодари Бога, что через меня дом избавился от этой заразы. Ведь если она была такой кроткой и послушной мне, кто знает, может быть и отец пожалел свеженькую девицу не из христианского сострадания?.. За двадцать-то тысяч.

Мать подняла глаза. Она никогда еще не смотрела так пронзительно, с упреком. Но вдруг снова болезненно нахмурилась, приложила руку к сердцу и закрыла глаза.

Больше прочел по губам, чем услышал:

— Оставь меня... Я хочу побыть одна...

Я уезжал с тяжелым сердцем. Не имея привычки оглядываться, постоянно смотрел на больничный корпус. Почти сразу я пожалел, что наговорил лишнего. Но решил дать матери, да и себе, время остыть, успокоиться.

Вечером отправился в ночной клуб, чтобы выкинуть проблемы из головы и расслабиться. Вернулся под утро, но дом не спал.

Внутри похолодело, когда увидел зареванную Марту на кухне и утешающих ее горничных. Как узнал позже, ночью у матери остановилось сердце...