В науке практикуется несколько видов обмана, которые мало кому известны, кроме посвящённых… Их можно отнести к таким категориям, как мистификация, подделка, подгонка и стряпня. они [наши люди науки] могут быть уверены, что любой факт, который они могут открыть, или удачный эксперимент, который они могут провести, будут мгновенно повторены, проверены и прокомментированы.
Прямое мошенничество в научных исследованиях встречается редко. Более того, в науке не может быть ни совершенного преступления, ни навсегда нераскрытого убийства, потому что в науке нет срока давности. Если тема достаточно важна, рано или поздно эксперимент будет повторен, а теория подвергнута независимой проверке. Однако «Дилемма Кантора» не ставит таких черно-белых вопросов; она намечает гораздо более серую территорию, на которую мы, учёные, сознательно или непреднамеренно, иногда забредаем.
Оригинальная наука — то, что Томас Кун называл «парадигматической наукой» — обычно предполагает создание рабочей гипотезы, которая затем должна быть подтверждена экспериментально. Гипотеза, когда она появляется, кажется настолько красивой, настолько очевидной, что, кажется, она не может быть ошибочной. Мы разрабатываем эксперимент, чтобы проверить гипотезу и результаты, кажется, её подтверждают. Я уточняю: кажется. Иногда появляются противоречивые данные: два точки из восьми, не попадающие на прямую, одна крыса из семи, которая не выжила. Мы приписываем их экспериментальной вариативности, статистической ошибке — такое неизбежно в любом эксперименте. Итак, мы публикуем обобщённые результаты, наша статья вызывает фурор, коллеги и конкуренты спешат повторить нашу работу и проверить её другими способами. «Нормальная наука» вступает в свои права, и наша парадигма занимает своё место в пантеоне.
Предположим, что наше понимание было ясновидящим, а наши рассуждения безупречными: как насчёт этики нашей подгонки данных? Подобная практика была отмечена и осуждена ещё сто пятьдесят лет назад изобретателем современного компьютера, английским математиком Чарльзом Бэббиджем. Конечно, у него давняя и славная традиция: Грегор Мендель, возможно, сэр Исаак Ньютон — и, несомненно, сам Фрэнсис Бэкон — сглаживали свои данные, стремясь к чему-то большему, чем истина. А как насчёт наших сотрудников, наших студентов? Были ли они добросовестны? Были ли мы сами запятнаны вдвойне, служа примером, который подаём своим ученикам? Наука — это одновременно бескорыстное стремление к истине и сообщество со своими обычаями и собственным общественным договором. Какой вред наносится её культуре, когда элита демонстрирует подобные профессиональные отклонения?
Подобные серые проблемы — это то, что я хотел осветить за завесой вымысла. Однако я не мог начать, да и не могу закончить обычным авторским откашливанием: оговоркой о том, что все персонажи вымышлены, любое сходство с реальными событиями случайно. Эта книга также не есть научная фантастика. Например, практически каждая деталь в описании насекомых, сделанная в этой книге верна: самцы скорпионов действительно демонстрируют поведение трансвеститов; сексуальное поведение самки потной пчелы действительно ограничено химическим поясом верности; хотите верьте, хотите нет, но The Wall Street Journal действительно предотвращает половое созревание и вызывает раннюю смерть клопа Pyrrocoris apterus, тогда как лондонская Times безобидна — согласно эксперименту, проведённому до того, как эту газету приобрёл Руперт Мердок.
«Дилемма Кантора» посвящена науке в художественной литературе (science in fiction), и, за одним исключением, вся описываемая в книге наука реальна. Профессор И. Кантор, доктор Джеремия П. Стаффорд и Селестина Прайс, а также многие второстепенные персонажи, такие как профессора Грэм Лафкин, Курт Краусс и Джин Ардли (урожденная Ярдли), — создания моего воображения. Моя Джин Ардли сменила имя с Ярдли, чтобы подняться вверх по алфавитной лестнице авторов. То же самое сделал и мой знакомый учёный: он перепрыгнул примерно двадцать букв и переместился на передний план росчерком судейского пера. Могу ли я гарантировать, что Кантора, Стаффорда и остальных никогда не существовало? За более чем четыре десятилетия исследовательского опыта я сталкивался с ними во многих обличиях. Большинство других имён принадлежат реальным людям: многие нобелевские лауреаты; химики-органики на факультете Гарвардского университета;
выдающиеся учёные, такие как МакКоннелл, Наканиши, Рулофс, Роллер, Сторк и Уильямс (McConnell, Nakanishi, Roelofs, Roller, Stork, Williams); такие редакторы журналов, как Кошлэнд (Koshland) в Science и Мэддокс (Maddox) в Nature. В то или иное время я встречал их всех; некоторые из них мои хорошие друзья. Никто из них никоим образом не несёт ответственности за появление в моей книге, за исключением того, что я восхищаюсь их работами.
Публикации, приоритеты, порядок авторов, выбор журнала, коллегиальность и жёсткая конкуренция, академический стаж, гранты, Нобелевская премия, Schadenfreude — вот душа и багаж современной науки. Чтобы проиллюстрировать их, я поручил Кантору и Стаффорду разработать совершенно вымышленную теорию онкогенеза. Практически невероятно, чтоб убедительное доказательство такой теории можно было бы получить с помощью всего лишь одного или двух простых экспериментов, продолжавшихся несколько недель или месяцев, как это произошло со Стаффордом, а затем с Кантором. Хотя их исследования выдуманы, их лабораторный опыт, их этика и их амбиции — нет. Только дав себе, учёному-писателю, уверенность в том, что их наука — чистая выдумка, я смог написать о поведении и отношениях, несомненно, более распространённых, чем нам хотелось бы признать.