На двадцать пять минут 11 октября стало лучшим днём в жизни Кантора. Около шести утра, когда он принимал душ, зазвонил телефон. Настойчивость звонившего наконец заставила его, мокрого, подойти к прикроватному телефону.

— Профессор Исидор Кантор? — Голос мужчины с акцентом был незнаком; более того, никто десятилетиями не называл Кантора «Исидором». Несмотря на волнение, нарастающее в его груди, он решил быть уклончивым.

— Кто звонит?

— Ульф Лундхольм из Svenska Dagbladet в Стокгольме.

— Да? — Кантор едва смог произнести это единственное слово, полное беспокойства, желания, триумфа и некоторого лукавства. Ему хотелось притвориться хладнокровным, но сердце его колотилось. Он поймал себя на том, что та часть его разума, которая продолжала вести своё невозмутимое существование, даже когда остальная его часть теряла самообладание, та невозмутимая часть любопытствует, почему первый звонок всегда исходит от репортёра. — Да, — добавил он более решительно, — это говорит профессор Исидор Кантор. — Исидор Кантор? Боже мой, это звучит как совершенно незнакомый человек! — Чем могу быть полезен?

— Я имею честь поздравить Вас с получением Нобелевской премии по медицине. — Кантор не возражал против напыщенных слов; на самом деле он их почти не заметил. — Я бы хотел узнать, есть ли у Вас какие-нибудь комментарии по этому поводу?

— Комментарии? Нет, я не знаю. Я даже не знаю, правда ли это.

Кантор вспомнил смущение Винсента дю Виньо, который публично признал свою радость, когда репортёр поздравил его с получением Нобелевской премии — как оказалось, преждевременно. В случае с Дю Виньо репортёр поздравил его на год раньше.

— Профессор Кантор! — Ульф Лундхольм возмутился, — неужели Вы думаете, что я звоню из Стокгольма, чтобы пошутить?

— Откуда я знаю, что Вы вообще звоните из Стокгольма? — Кантор решил, что может позволить себе осторожность, даже рискуя оскорбить позвонившего. Более того, он получал удовольствие.

— Я дам Вам номер Svenska Dagbladet, — парировал Лундхольм, — чтобы Вы могли позвонить мне сюда, в Стокгольм.

— Неважно, — ответил Кантор, получая теперь огромное удовольствие, — я прокомментирую, но пока это не для записи.

— Что вы чувствуете, выиграв… — Кантор почти видел, как мужчина поднялся и поклонился ниже пояса, — Нобелевскую премию?

— Честно говоря, я не думал об этом, но если это правда, то это большой сюрприз. Если это правда, — повторил он для большей выразительности, — то это не просто огромная честь, но и признание труда всей моей команды сотрудников на протяжении многих лет.

Это был своего рода высокопарный ответ, который большинство репортёров, особенно шведских, считают простой формой. Даже институциональному Ульфу Лундхольму требовалось что-то более существенное. Он пошёл другим путём.

— А что Вы будете делать с призовыми, профессор? Вы уже решили, как их потратить?

Кантор был захвачен врасплох. Он достаточно часто практиковал эту первую речь. Но о деньгах он никогда особо не думал.

— Нет. Нет, конечно нет. Я даже не думал об этом.

Хотя этот ответ был совершенно спонтанным, голос репортёра звучал скептически: — Но Вы знаете, какую сумму составляет премия?

И снова Кантор был удивлён, обнаружив, что не готов к вопросу. Его ответ прозвучал в рассеянном тоне, который репортёры любят в такие моменты, ошибочно принимая его за отсутствие мирского интереса. — Ну, я знаю, что это много, но не знаю точно, сколько.

Как только репортёр из Стокгольма повесил трубку, Кантор включил радио. Он пропустил ключевые слова объявления всего на секунду или две: — это почти завершает вручение Нобелевских премий этого года. Победитель литературной премии будет объявлен на следующей неделе.

— Черт возьми, — подумал Кантор, — мне придётся ждать семичасовых новостей, чтобы услышать имя, или может позвонить на радиостанцию? — На самом деле, ему не нужно было ничего делать. Вскоре раздался первый телефонный звонок. Звонил Курт Краусс: — Айси, — его голос был тёплым и взволнованным. Подлинное удовольствие, казалось, исходило от телефона. — Надеюсь, я один из первых, кто Вас поздравит. Вы действительно заслужили эту Нобелевскую премию. Это также показывает, что я знаю, как выбирать кандидатов.

Кантор хотел было сказать что-нибудь скромное, но, к его раздражению, Краусс не умолкал: — Сейчас я расскажу вам одну вещь, я знаю, вам понравится. Угадайте, что сказал Лурцема, когда он услышал новости по радио?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Кантор. — Я даже не знаю, кто такой Лурцема.

— Диктор на WGBH[23]. Но это не важно. Да ладно, — уговаривал Краусс, — просто угадайте, что он сказал!

— Окей, — Кантор решил подыграть, — учёный со Среднего Запада, специализирующийся на раке, получил Нобелевскую премию.

— Не верно! — Краусс торжествовал, — Лурцема начал с "ещё одной Нобелевской премии, полученной гарвардцем". Ну скажите, можно вообще победить наш местный шовинизм? Как типично для Гарварда. — Я не понимаю, — Кантор был озадачен, — почему он так сказал?

— Как так не понимаете? Вы, типа какой-то мужлан со Среднего Запада, а нам ведь так чертовски хочется пополнить наш список гарвардских лауреатов, что все здесь включили Стаффорда в гарвардский список. Нелепо, не правда ли?

Было 6:28 утра. Холодный и полуобнажённый в темной спальне, Кантор чувствовал, что этот день не задастся.

Парное упоминание Кантора-Стаффорда, вероятно, казалась большинству людей справедливым: ключевая статья — та, в которой кратко, но недвусмысленно описывалась обобщённая теория онкогенеза вместе с её первой экспериментальной проверкой — была подписана именами как Кантора, так и Стаффорда. Семена для включения Стаффорда, вероятно, были посеяны ещё в 1923 году, когда Бантинг и Маклауд получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине за открытие ими инсулина. Возмущение по поводу несправедливости по отношению к молодому Чарльзу Бесту, который вместе с Бантингом провёл решающий эксперимент в лаборатории Маклауда, сохранялось на протяжении десятилетий. С тех пор Нобелевские комитеты начали снова отказываться от признания более молодых сотрудников. Мильштейн и Йерне вместе с гораздо более молодым Жоржем Кёлером в 1984 году были последним примером такой совместной Нобелевской премии за работу над моноклональными антителами.

Телефон, должно быть, прозвенел раз десять, прежде чем Лия потянулась к нему в темноте. — Да, — сонно пробормотала она.

— Лия? Это Джерри. Мне нужно поговорить с Селли, — его тон был настойчивым, но Лия была слишком слаба, чтобы уловить его.

— Что? — она застонала.

— Лия! Мне нужно поговорить с Селли, — повторил он. Она потянулась, чтобы включить свет. — О боже! Ты знаешь, который час?

— Я знаю, — сказал он виноватым голосом, — сейчас только седьмой. Но…

— Сейчас шесть часов, придурок. Перезвони в подходящий час! — Уговоры Стаффорда помешали ей бросить трубку. — Пожалуйста, Лия, пожалуйста, подожди. Извини, я забыл о разнице во времени, но мне нужно поговорить с Селли. Прямо сейчас. Это срочно.

— Ну, ты не можешь, Джерри. Её здесь нет.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что её здесь нет? В шесть утра?

— А я что, непонятно говорю? — Лия все ещё злилась. — А теперь, если не возражаешь, я снова пойду спать.

— Подожди! Не вешай трубку. Ты знаешь, где она? Я должен её найти. Его голос звучал так настойчиво, что Лия начала его жалеть: — Я знаю, где она, но не знаю, сможешь ли ты с ней связаться. Ей что-нибудь передать?

— Нет. Я должен поговорить с ней лично и сейчас. У тебя нет её теперешнего номера?

— Нет, нету.

— О боже, Лия, — его голос звучал несчастно.

— Подожди, может быть, я смогу найти его в телефонной книге. — Она встала с кровати и пошла на кухню. Как, черт возьми, пишется фамилия Роджера. Звучало как Догерти, но нет, не то. Лия начала дрожать в ночной рубашке. Она собиралась сдаться, когда нашла его: "Дочерти, Р."

— Чей это номер? — спросил Стаффорд.

— Её друг. А теперь спокойной ночи. — Она повесила трубку прежде, чем Стаффорд успел спросить имя. Стаффорд быстро набрал номер. После двух гудков он услышал начало гитарного вступления Gimme Shelter[24].

— Боже правый, — воскликнул он, — одна из тех машин. — Мужской голос срезал гитарную мелодию: — Это Роджер. Если вам необходимо оставить сообщение, дождитесь звукового сигнала. И не говорите долго.

Обеспокоенный этим приказом, Стаффорд поспешно сказал: — Это срочное сообщение для Селестины Прайс. Пожалуйста, попросите её немедленно позвонить Джерри по телефону… — он сказал номер в трубку, повторив его дважды.

— Спасибо. — Он повесил трубку и стал ждать. — Это не сработает, — заключил он, — если они все ещё спят. И кто, черт возьми, этот придурок Роджер? Могут пройти часы, прежде чем он получит сообщение». — Он решил продолжать звонить, пока кто-нибудь не проснётся.

После четвёртого раза настоящий голос прервал игру на гитаре.

— Да? — Стаффорд был так удивлён, что ему пришлось услышать второе "Да?" ещё более раздражённым голосом, чем первое, прежде чем спросить Селестину Прайс.

— Селли, это тебя, — услышал он приглушенный голос. — Ты возьмёшь?

— Кто это? — Голос Селестины в трубке звучал тревожно.

— Селли, это Джерри, — он поспешил продолжить прежде, чем она успела ответить, — я знаю, ещё очень рано, но, Селли, ты должна мне помочь. Ты единственная, кто может.

— В чем дело, Джерри?

— Я не могу говорить об этом по телефону. Мне нужно поговорить с тобой лично. Я уже в аэропорту. Прилетаю вечером в 7:20. Пожалуйста, забери меня».

— Хорошо, но скажи мне.

— Селли, пожалуйста, никому не говори, что я приеду. И пожалуйста, — убеждал он, — не включай радио или телевизор, пока мы не увидимся. Обещай. — Селестина села прямо на кровати.

— Джерри, у тебя проблемы? — спросила она тихим голосом.

— Я скажу тебе, когда увидимся. Мне нужно бежать на самолёт, — ответил он и повесил трубку.

— О, Селли, слава богу, что ты пришла.

— В чем дело, Джерри? — спросила Селестина, как только он выпустил её из объятий, — говори.

— Не здесь. Поехали в Мемориальный парк. Но кто такой Роджер?

— Один из моих вариантов. Если ты помнишь, сегодня не выходные. Как только они подъехали к почти безлюдному парку, Селестина остановилась на обочине. Она повернулась к Стаффорду: — А теперь расскажи мне, что случилось?

— Селли, — пробормотал он, — я получил Нобелевскую премию.

— Да ладно, — сказала она категорически, — я не в настроении шутить. Не после того, как ты разбудил меня посреди ночи».

— Это была не ночь, это было…

— Прекрати, Джерри. Ты напугал меня своим звонком. И вытащил меня, чтобы встретить тебя в аэропорту. Если ты не собираешься быть серьёзным, можешь ехать отсюда до города автостопом.

— Селли, я не шучу. Это правда.

Селестина уставилась на него. И она увидела в его лице неподдельный ужас. Он говорил правду.

— Ты? Ты получил Нобелевскую премию? — она ахнула, — ты?

— Да. Я и Айси. Звонили сегодня утром из Стокгольма. А потом позвонил Краусс. Именно тогда я позвонил тебе. Я боюсь, Селли.

Она посмотрела на него с любопытством. Её прежнее беспокойство исчезло.

— Я не понимаю. Каждый учёный мечтает получить Нобелевскую премию, и теперь это происходит с тобой. — Она рассмеялась. — Ты, должно быть, самый молодой учёный, который когда-либо выигрывал эту награду. И вместо того, чтобы прыгать от радости, ты выглядишь так, как будто тебя вот-вот застрелят. Что на тебя нашло?

— Мне нужно выйти из этой машины, — резко сказал он, распахивая дверь. Они шли по тропинке, пока он, не говоря ни слова, указал на скамейку. Когда Селестина села, он повернулся к ней сев напротив. — Я её не заслуживаю».

— Подожди, Джерри, — она осторожно приложила руку к его рту, — не переусердствуй с этой праведной баптистской фразой. Знаю, знаю: это была идея Кантора. Но тебя беспокоит не это, не так ли?

Стаффорд вздрогнул, как от удара. Селестина протянула руку, взяла его за плечо и притянула ближе: — Ты просто напуган, Джерри. Вот и все. Такой большой успех, столь быстрый, кого угодно заставит нервничать. Но ты этого заслуживаешь. Как и любой другой. Конечно, это была идея Кантора, но он не смог бы опубликовать статью в Nature, если бы не ваш эксперимент. — Она внезапно откинулась назад и с усмешкой на губах посмотрела на парк. Мне бы твои проблемы.

— Не говори так, — взорвался он. — Разве ты не помнишь, человек Краусса Охаши не смог повторить эксперимент. И он хороший человек, я познакомился с ним в Гарварде.

— Но, Джерри, ты повторил эксперимент с Кантором.

— И?

Селестина удивлённо покачала головой: — И ничего. Со второго раза это сработало.

— Но Краусс больше никогда его не повторял.

— Я этого не знала. И почему нет?

— Потому что Кантор придумал второй эксперимент. Тот, который он сделал сам и никому о нём не рассказал. — Он наклонился вперёд, пока она не почувствовала его дыхание. — Даже мне, Селли. И после того, как это сработало, он убедил Краусса бросить мою работу и сосредоточиться на втором эксперименте. Краусс так и сделал. Но это не имеет значения. Важно то, что я понял почему он так сделал: Кантор мне не доверяет. Вот почему я написал Крауссу и попросил его предложить мне стипендию.

— Ты написал ему? Но ты сказал мне, что он позвонил тебе ни с того ни с сего.

Стаффорд посмотрел на землю: — Я соврал.

— Снова? Почему на этот раз? — потребовала объяснений она.

— Я хотел узнать, писал ли Кантор Крауссу, о том, почему он мне больше не доверяет. Очевидно, не писал, иначе Краусс не дал бы мне стипендию».

— Почему ты мне ничего этого не сказал?

— Я не мог.

— Почему нет?

— Потому что было что-то ещё.

— Продолжай, Джерри. И объясни нормально.

— Селли, — он остановился и впился ногтями одной руки в ладонь другой, — когда Краусс не смог повторить мой эксперимент, я испугался. Я думал, что это из-за моих неряшливых записей… что я пропустил что-то важное. Когда мы повторяли эксперимент в лаборатории Кантора, я старался быть особенно осторожным. Но через некоторое время постоянные взгляды Айси через моё плечо и сверка каждой детали с блокнотом заставили меня по-настоящему нервничать. За день до того, как мы должны были закончить — в воскресенье — как только я вышел из лаборатории, я вдруг понял, что раньше в тот же день я добавил слишком мало киназы.

Селестина вдруг заметила, как он впивается в себя ногтями. Она взяла его руку и держала её. — Продолжай, — сказала она мягко.

— Поэтому я вернулся в лабораторию, не сообщая Айси, и добавил ещё немного фермента. Я не думаю, что это был настоящий обман. Я подсчитал, сколько киназы я пропустил раньше, а затем просто восполнил это. Я знаю, что мне следовало сказать Айси, но сначала мой неряшливый блокнот, а потом эта глупая ошибка. Не знаю как, но Айси, должно быть, что-то заподозрил, потому что сразу после этого он приступил к своему второму эксперименту. С тех пор он никогда не был со мной прежним. Когда он объявил о своём успехе и я подошёл его поздравить, он почти сказал это. Это была ещё одна причина, по которой я хотел уйти в лабораторию Краусса. Я надеялся, что он попросит кого-нибудь повторить мой эксперимент, и я буду там, чтобы увидеть, как это произойдёт.

— И добавить ещё фермента? — тихо спросила она.

— Я бы никогда больше этого не сделал. И даже если ты в это не веришь, разве ты не видишь, что, когда эксперимент Кантора сработал, он в каком-то смысле подтвердил и мой первый? Я должен был быть уверен в этом, не беспокоясь все время о том, что Айси думает обо мне. К тому времени все, что мне хотелось, — это чтобы Краусс ещё раз убедился в этом.

— А он?

— Пока нет, но на прошлой неделе я убедил Охаси начать этим заниматься.

Селестина снова посмотрела на парк; она долго смотрела, словно решаясь: — И что теперь происходит, Нобелевский лауреат?

— Пожалуйста, Селли. Не шути сейчас.

— Шутить? Ты лауреат Нобелевской премии. Ты не можешь это изменить.

— Не могу? — Стаффорд встал и нервно зашагал перед скамейкой. — Селли, ты должна мне помочь. Ты единственный человек, с которым я могу поговорить. Я хочу увидеть Кантора сегодня. — Он повернулся к ней. — Пойдёшь со мной?

— Я? — удивилась Селестина, — а мне-то что там делать?

— Пожалуйста, дай мне закончить, — взмолился он, — я не видел Айси и не разговаривал с ним с тех пор, как ушёл из его лаборатории. Я чувствую себя ужасно некомфортно и… виновато. Я хочу, чтобы ты была там не только для моральной поддержки, но и как свидетель. Я намерен рассказать Кантору, что произошло на самом деле, а затем объясню ему, что собираюсь отказаться от Нобелевской премии». Селестина уставилась на него. — Ты сделаешь это? — наконец спросила она.

— Откажешься от Нобелевской премии? И что ты скажешь?

— Я уже говорил тебе.

— Нет, не Кантору. Что ты скажешь публично? Что ты обманщик? Не перебор ли это немного? Ведь премию вы получили за свой первый эксперимент. Если ты говоришь мне правду, в первый раз он сработал, не так ли?

Стаффорд кивнул: — Да. И я уверен, что он снова сработает.

— Так зачем же распинать себя публично? Джерри. Это будет твоим концом в науке. Ты больше никогда не сможешь получить работу. Разве это не абсурдная цена за один проступок? Чистилище, возможно; но стоит ли из-за этого вечно гореть в аду? Давай, садись, — она похлопала по скамейке, — и спокойно это обсудим.

Логистика встречи с Кантором наедине оказалась не такой простой, как они себе представляли. В лаборатории Кантора царил бедлам. По телефону дозвониться не удалось. Он звонил, когда пришла секретарша, и с тех пор продолжал звонить постоянно. Стефани, наконец, сняла трубку и ушла, чтобы присоединиться к большой вечеринке, которая проходила в зале для семинаров. Коллеги, деканы и даже президент университета собрались вокруг Кантора, чьё раскрасневшееся лицо светилось среди толпы. На какое-то время он даже забыл, что делит с кем-то Премию.

Стаффорд сразу понял, что ему не удастся попасть в кабинет Кантора. Он сталкивался со слишком многими людьми, которые его знали. Именно поэтому он попытался связаться с Кантором по телефону и договориться о встрече на какой-нибудь нейтральной территории. Когда ему не удалось дозвониться, он написал записку. Селестина взялась её передать. Теперь она стояла на периферии толпы, задаваясь вопросом, откроет ли Кантор вообще конверт, который она сжимала в руках. Там было написано только: «Профессору Кантору лично». Она достала ручку и большими буквами добавила: «От Джереми Стаффорда». «Это должно помочь», — подумала она, и действительно это помогло. Она пробралась сквозь толпу и сунула конверт Кантору под нос. Разорвав конверт и прочитав записку, он огляделся в поисках носителя сообщения.

— Есть ли какое-нибудь сообщение для доктора Стаффорда? — спросила она тихим голосом. Кантор жестом пригласил её в коридор. — Кто вы? — коротко спросил он.

— Селестина Прайс, — ответила она. Запоминание имён не было сильной стороной Кантора, но даже если бы это было бы так, сейчас не было времени вспоминать, что однажды, несколько месяцев назад её имя было упомянуто по телефону Полой Карри. — Я подруга Джерри, — добавила она.

— Скажите ему, чтобы пришёл… — начал Кантор, а затем огляделся вокруг, словно что-то ища, — ко мне домой. Сразу после обеда, раньше прийти не смогу. Скажите ему — в два часа.

— Разве это не странно, — сказал Стаффорд Селестине, пока они ждали у входной двери, — что мне потребовалось шесть лет, чтобы увидеть этот дом изнутри?

Он застонал, услышав, как на другой стороне двери открылась защёлка: — Теперь мне бы хотелось, чтобы мы были где-нибудь не здесь.

— Заходите, Джерри, — сказал Кантор, открывая дверь, и остановился. Очевидно, он был застигнут врасплох, обнаружив третьего человека.

— Спасибо, что так быстро согласились встретиться со мной, — нервно сказал Стаффорд, — это Селестина Прайс, моя. — Он остановился, чтобы посмотреть на Селестину, которая стояла слева от него и немного позади, — моя невеста, — выпалил он, — надеюсь, Вы не против, чтобы она присоединилась к нам. И, Проф., — бросил он, — позвольте мне поздравить Вас. Вы, должно быть, безмерно рады. Вы действительно заслужили эту премию.

— Да? А что насчёт Вас? — Кантор сделал паузу, ровно такую, чтобы Селестина успела задуматься, о чем на самом деле идёт речь в вопросе, — разве Вы не рады? — наконец сказал он с двусмысленной улыбкой на лице.

— Вот почему я пришёл, — быстро сказал Стаффорд, входя в дом, — мне нужно кое в чём признаться». Ответ Кантора был резким и точным.

— Сейчас не время для исповеди, Джерри. Это день праздника. Заходите. Садитесь. Могу я вам что-нибудь предложить? — Он посмотрел на Селестину.

— Мисс…?

— Прайс, — быстро добавила она, — Селестина Прайс.

— О, конечно, мисс Прайс. Я принесу шампанского? Мы должны отпраздновать Нобелевскую премию Джерри, — сказал он, демонстрируя ту же двусмысленную улыбку, — и вашу помолвку. Это случилось недавно? — спросил он, переводя взгляд со Стаффорда на Селестину и обратно на Стаффорда, — я не знал, что Вы помолвлены. по крайней мере, пока Вы были в лаборатории.

Стаффорд покраснел. Он не мог смотреть на Селестину. Он не знал, как она справится со своей новой ролью невесты: — Ну, вы знаете, — пробормотал он, — мы никогда особо не говорили о нашей личной жизни.

— Это правда, — признал Кантор, — возможно, нам стоит наверстать упущенное сейчас. Но сначала позвольте мне принести шампанского. — Что ж, — сказала Селестина, как только Кантор вышел из комнаты, — я не знала, что помолвлена с лауреатом Нобелевской премии.

— Пожалуйста, Селли, не сердись. Я не знал, что сказать.

— Кто сказал, что я злюсь? Мне просто интересно, насколько большое кольцо с бриллиантом может себе позволить лауреат Нобелевской премии».

— Селли! — В его голосе прозвучало сочетание мольбы и предупреждения, — помни, почему мы здесь.

— Ой, я забыла, — продолжила она, — что ты собираешься отказаться от Нобелевской премии. Ну постдок вряд ли заплатит за бриллиант, даже самый маленький.

— Вот и мы, — объявил Кантор, ставя на кофейный столик поднос с тремя стаканами и ведёрком для льда, — нам придётся подождать минутку, пока шампанское остынет. А пока расскажи мне, когда произойдёт великое событие?

Стаффорд выглядел озадаченным: — Событие?

— Ну свадьба. — Кантор несколько сдержанно рассмеялся.

— Ох, — выдохнул он.

Селестина спасла его: — Мы оставили этот вопрос открытым. Это зависит от наших профессиональных планов — где мы получим работу и тому подобное. Джерри будет искать должность в университете.

— Ну, это не должно быть трудно, — прервал Кантор, — не для лауреата Нобелевской премии. А Вы, — сказал он, глядя на Селестину, — чем Вы занимаетесь?

— Я получаю докторскую степень. На следующий год. Органическая химия. Я тоже буду претендовать на академическую должность.

— Вы имеете в виду постдокторские стипендии?

— Вообще-то, нет». — Стаффорд удивленно посмотрел на нее, но Селестина отказалась встретиться с ним взглядом. — Мне уже предложили должность доцента. Вернее, две должности». — Она застенчиво улыбнулась.

— И где они? — Кантору стало любопытно.

— Университет Висконсина и… — она сделала паузу, потому что знала, какой будет реакция, — Гарвард.

— Гарвард? — одновременно выпалили Кантор и Стаффорд.

— Да, — ответила она, изображая неуверенность.

— Итак, вы оба будете в Бостоне, — сказал Кантор, — как удачно.

— Почему вы так думаете?

— Ну, мисс Прайс, не забывайте, что Вы выходите замуж за лауреата Нобелевской премии. Если ему не удастся записаться на собеседование в Гарвард, он попадёт в Массачусетский технологический.

— Или Бостонский университет. Университет Тафтса. Брандейса, — перебила она, — но я не уверена, где окажусь. Мне нельзя брать на себя никаких обязательств до февраля. Кто знает? Возможно, до этого я получу ещё одно или два предложения.

— И Вы бы предпочли их Гарварду? — Кантор наклонился вперёд, — какое, Вы говорите, Ваше поле деятельности? С кем вы работали? Похоже, это человек с очень хорошими связями.

— Профессор Ардли, Джин Ардли.

— Ардли? Джин Ардли? Я её не знаю. — он задумался, — да, определённо. Я никогда не встречал её. Она химик? Но тогда, мисс Прайс, Вы, должно быть. — внезапно он поднялся, — принесу салфетку, — быстро сказал он, — пора открывать шампанское.

— Селли, — прошептал Стаффорд, — ты никогда не рассказывала мне об этих предложениях. Когда всё это произошло?

— Ты никогда не рассказывал мне о своих. Но расслабься, — сказала она, похлопывая его по руке, — мне звонили всего пару недель назад. Я собиралась сделать тебе сюрприз во время моего визита в Гарвард. Кажется, они все в восторге от моей работы с аллатостатином. Тем более, что нам удалось осуществить внедрение вируса. Для химиков я теперь выгляжу как заядлый биолог: сочетание, перед которым невозможно устоять. — Она посмотрела на дверь позади них. — Знаешь, когда Кантор вернётся, нам лучше начать говорить о тебе. — Проф. — Стаффорду было не до неформального "Айси", — Держите шампанское. Я же говорил вам, что пришёл исповедаться кое в чём. — А я ответил, что сейчас не время для признаний, — сухо сказал Кантор, — я не готов взять на себя роль духовника. Хватит об этом. — Он потянулся за бутылкой, но Стаффорд протянул руку вперёд.

— Пожалуйста, Айси, — в его голосе отчётливо читалась боль, — послушайте. Я не могу принять Нобелевскую премию.

Рот Кантора открылся, но не издал ни звука. Стаффорд бросился дальше:

— Я её не заслуживаю. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Теория была Вашей идеей, Вы придумали эксперимент, Вы сделали его сами…

— Джерри! — тон Кантора был повелительным, — Нобелевскую премию присудили за то, что мы опубликовали в Nature. Мы, Джерри: Кантор и Стаффорд. Давайте не будем сомневаться в шведах.

— Но, Айси! Вот о чём мне нужно с Вами поговорить. Первый эксперимент — тот, который мы вместе опубликовали.

— И именно об этом я и слышать не хочу, — воскликнул Кантор, — не здесь, — он посмотрел на Селестину, а затем на Стаффорда, — никогда. Я знаю всё об этом эксперименте, и с меня достаточно.

Стаффорд в отчаянии огляделся. — Ладно, забудь об эксперименте. Но Нобелевская премия: Вы работали ради неё годами, Вы этого ждали.

— Ну и?

— Ладно, мы в лаборатории этого ожидали, Краусс этого ожидал — он сам мне об этом сказал. Этим нельзя делиться с кем-то, кто.

— Кто что, Джерри? Чей эксперимент не удалось повторить с первого раза? Все в порядке, Джерри. У многих людей возникают подобные проблемы, особенно с таким. трудным экспериментом, как Ваш. — Тон Кантора резко сменился с сарказма на что-то другое — наполовину мольбу, наполовину упрёк.

— Почему Джерри просто не заткнётся? — Селестина задумалась. — Разве он не слышит, что говорит Кантор?

— Забудьте об этом проклятом эксперименте! Я просто не могу принять Премию. Я откажусь и попрошу Академию.

— Каролинский, Джерри, — мягко заметил Кантор.

— Извините?

— Нобелевскую премию по медицине вручает Каролинский институт, а не Академия. Те отвечают за химию и физику.

— Ну кто угодно! Я скажу им, что они допустили ошибку и что Премия должна быть полностью присуждена Вам.

— Джерри, успокойся. — Голос Кантора был твёрдо отеческим. — Эта лодка уплыла. Этот факт уже невозможно изменить. От Нобелевской премии нельзя отказаться.

— Нельзя? — Стаффорд и Селестина оба вскрикнули.

— Нет, Джерри. Это невозможно. — Кантор улыбнулся Селестине. — Позвольте мне рассказать вам, откуда я знаю. Это может быть даже полезно для Вас, мисс Прайс, поскольку Вы такой многообещающий химик. — Он снова повернулся к Стаффорду. — Конечно, Вы были правы, что я надеялся на Нобелевскую премию. Какой учёный не надеется? На своём веку я встречал немало лауреатов Нобелевки. Я довольно много читал о ней. Не раз несколько Нобелевских комитетов даже предлагали мне выдвинуть кандидатов. Кстати, Джерри, — Кантор подмигнул своему угрюмому ученику, — теперь мы можем выдвигать кандидатов каждый год — одно из дополнительных преимуществ лауреата. И не думайте, что это незначительная честь. Вы увидите, как вдруг самые разные люди станут к Вам очень любезны. Краусс, например… Но позвольте мне объяснить, почему Вы не можете отказаться от Нобелевской премии. Конечно, Вы можете отдать кому-нибудь свою половину денег — Бантинг отдал Бесту половину своей. Кстати, эту историю Вы, возможно, захотите когда-нибудь прочесть. Не только потому, что Маклеод, глава отдела, которого ненавидел Бантинг, в свою очередь отдал часть своих денег другому сотруднику, Джеймсу Коллипу, что ещё больше усложняло вопрос кредитования, но также и из-за трудностей с воспроизведением некоторых ранних экспериментальных работ с результатами по инсулину. Видите, Джерри? Даже у Бантинга и Беста были проблемы с собственными экспериментами. А Маклауд вообще никогда не работал в их лаборатории! — он многозначительно взглянул на Стаффорда, — тем не менее, если Вы посмотрите на официальный список Нобелевских премий, Вы не найдёте имён Беста или Коллипа. Они разделили деньги, но не Премию. Видите ли, на самом деле Премия не принадлежит Вам, чтобы принять или отвергнуть её. Вообще, я не знаю ни одного учёного, который когда-либо отказывался от Нобелевской премии. Да, там были эти трое немцев — Кун, Домагк и Бутенандт, — но они не приняли свою просто потому, что Гитлер им запретил. После войны они сразу забрали свои медали. Но не деньги! Вы должны получить их в течение одного года, иначе Вы потеряете право их забрать. Подумайте об этом, Джерри. Я не знаю, нашли ли Вас репортёры, но если нет, то Вы скоро об этом узнаете. Ваша доля превышает 150 000 долларов. Лучше спросите свою невесту, как она относится к Вашему отказу.

— Значит, никто никогда не отказывался от премии чисто из принципа?» — спросила Селестина.

— На самом деле один человек это сделал: Жан-Поль Сартр, писатель. Он сделал это по философским соображениям и так и не принял ни медали, ни денег. Но вот что я хочу сказать: если вы посмотрите на список Нобелевских премий за 1964 год, вы найдёте в нем имя Сартра, рядом с именем Конрада Блоха по медицине, Дороти Ходжкина по химии и всеми остальными за этот год.

— Тогда что мне делать? — вопрос Стаффорда прозвучал настолько беспомощно, что вмешалась Селестина.

— Профессор Кантор, — сказала она, — Вы слышали, что чувствует Джерри. Как Вы думаете, что ему следует делать?

Кантор медленно погладил подбородок, глядя на Стаффорда.

«Интересно, о чем он на самом деле думает?» — подумала Селестина.

— Единственное, что Вы можете сделать, — медленно сказал он, — это замолчать. Я бы не позволил Вам отказаться — как ради себя, так и ради Вас. Мне не интересно поднимать эти вопросы, Джерри, после того как я так много работал, чтобы положить им конец. Так что и Вы могли бы принять премию с благодарностью и, — он сделал паузу, — со смирением, если хотите.

— Но как я могу это сделать? Что я скажу в Стокгольме? Я должен там читать лекцию — о чём я буду говорить? Мой эксперимент?

— Ах, — сказал Кантор и улыбнулся открытой, простой улыбкой удовлетворения, которая не ускользнула от Селестины, — я знал, что Вы придёте в себя. Сейчас мы говорим о реальной проблеме, а не о гипотетической. Честно говоря, я думал об этом сегодня утром, сразу после звонка Курта Краусса. Кстати, он вам звонил? — Стаффорд кивнул. — И? — на лице Кантора снова появилось беспокойство, — что вы сказали?

— Ничего особенного. Я просто поблагодарил его и сказал, что лечу обратно сюда.

— Хорошо. — Кантор произнёс это слово с облегчением. — Теперь о моем предложении. Мы разделим Нобелевскую премию за совместное открытие. Не так, как Бантинг и Маклеод, как враги в одном отделе; и ни как Гиймен и Шалли, которые начали свои исследования гормонов гипоталамуса вместе в одной лаборатории, но затем закончили их, как непримиримые конкуренты в разных учреждениях. Мы будем говорить, как сотрудники одной лаборатории, которые публиковались вместе. Независимо от того, что Вы сказали прямо здесь — и я надеюсь, что это останется в этих четырёх стенах, — Кантор многозначительно посмотрел на двух своих юных слушателей, — у нас нет публичной проблемы насчёт того, кто и что заслуживает.

— Все знают, что это была ваша идея, — заявил Стаффорд.

— Как бы то ни было, — ответил Кантор, — мы можем разделить наше выступление в любом формате, в каком пожелаем.

— Именно это меня беспокоит, — пробормотал Стаффорд, — Вы расскажете о теории, которая является поистине блестящей концепцией, а я последую за ней с описанием эксперимента, который до сих пор больше нигде не повторялся. Лучшее, что я могу сказать, это то, что отсутствие подтверждения не обязательно является подтверждением неудачи.

— Неправильно! — торжествовал Кантор, — Вы будете выступать с первым докладом и обсуждать нашу теорию, которую мы вместе опубликовали, а я последую за Вами и обсужу свой второй эксперимент, который я ещё даже не представил в Nature. Видите? Это решение. Всё просто и понятно, и, кроме того, я сообщу кое-что новое и неопубликованное. А теперь: пора открыть шампанское и выпить. Skoal[25], Джерри! Вам надо научиться произносить тосты по-шведски, — и с этими словами он вытолкнул пробку.

— Наконец-то! Это действительно твой голос, Леонардо? Ты знаешь, что весь день ты был недоступен? — Пола не дала ему возможности ответить, — разве это не чудесно? Ты, должно быть, в восторге. Каково это — стать бессмертным?

Кантор был доволен: — Бессмертным? О, да ладно, Пола. Я не сильно отличаюсь от человека, которого ты видела в последний раз.

— Посмотрим! Мне не терпится отпраздновать это с тобой. Сол уже дозвонился до тебя? Я уже не надеялась, что он сможет, но у него была потрясающая идея. Он пообещал найти другого альтиста, и мы исполним один из квинтетов Моцарта. Он предложил Кохель 516, что чертовски порядочно с его стороны. И знаешь что? В менуэте там альт ведёт обе скрипки. Я уже посмотрела партитуру — она тебе понравится, особенно адажио. И когда я увижу тебя в следующий раз? Кантор растянулся на кровати, довольный и уставший, с телефоном, прижатым к шее. День был суматошным; его лицо почти болело от улыбки. Но он чувствовал себя спокойно, особенно после встречи со Стаффордом. Он был в приподнятом настроении, готовый повторить всё ещё раз с благодарной аудиторией.

— Бог знает, когда я приеду в Чикаго. Я только начал думать о том, что мне придётся делать в течение следующих восьми недель. Именно тогда я должен быть в Стокгольме.

— Тогда у тебя много времени. Что тебе ещё нужно сделать, кроме как проверить, подходит ли тебе твой смокинг? У тебя же есть смокинг?

— Смокинг? Да, у меня есть один, но он не подойдёт. Мне нужны хвосты! Помни, премию вручает король.

— А цилиндр? — Пола развеселилась, — а ты будешь практиковаться в поясном поклоне?

— Мне придётся попрактиковаться в танцах. После официального Нобелевского ужина будут большие танцы.

— Откуда ты все это знаешь? — тон Полы отражал её удивление, — только не говори мне, что шведы рассказали тебе сегодня утром о хвостах и танцах».

— Нет, — усмехнулся он, — я слышал об этом как минимум от трех разных нобелевских лауреатов, которые звонили, чтобы поздравить меня. Один даже сказал мне, где меня поселят — в угловом номере "Гранд-отеля". Из него открывается вид на воду, залив Строммен и старый Королевский дворец на другой стороне моста. Он привёз с собой на награждение не только жену и детей, но даже тёщу. По крайней мере, они со мной сэкономят немного денег — ни жены, ни детей, ни родственников мужа.

— Должно быть, здорово, — задумчиво сказала Пола, — я была в Скандинавии только один раз и ни разу в Швеции. Но расскажи мне об оставшейся части дня».

— Ну, ты можешь себе представить, сколько людей пришло в лабораторию. Даже президент университета. Я не помню, чтобы вообще видел его раньше в здании Наук о жизни. И угадай, кто ещё там был?

— Понятия не имею.

— Твой родственник.

— Родственник? Моя племянница Селли? Как она там оказалась?

— Она пришла ко мне домой с Джерри Стаффордом.

— Стаффорд? Я почти забыла. Как ты относишься к тому, чтобы разделить Нобелевскую премию со своим учеником?

— Большинство призов являются общими, — Кантор постарался говорить бесстрастно, — муж и жена; отец и сын; профессор и студент; заклятые конкуренты — есть любые комбинации. Думаю, что профессор и студент, а также отец и сын — самые милые.

— Отец и сын? И много таких?

Кантор, довольный что может продолжить эту тему, перешёл в режим лектора:

— Несколько сыновей пошли по стопам своих отцов и получили Нобелевскую премию, и даже была одна дочь: Ирен Жолио-Кюри. Но по крайней мере одна пара — отец и сын — выиграли Нобелевку вместе — Брэггсы в 1915 году. Фактически, сын, Уильям Л. Брэгг, был самым молодым нобелевским лауреатом в истории; всего двадцать пять лет. Он опередил Стаффорда почти на три года. — Последнее предложение просто вырвалось. Кантор мог бы прикусить язык, но было уже слишком поздно. Пола не давала этой теме покоя.

— А как вообще там оказался Стаффорд? Я думала, он бросил тебя ради Гарварда и этого человека…

— Краусса. Да, он все ещё с Куртом Крауссом, но, когда он сегодня утром услышал о Премии, он прилетел прямо сюда.

— Чтобы отпраздновать с тобой?

— Не совсем, — осторожно ответил Кантор.

— Почему?

— Я мог бы рассказать ей, — подумал Кантор, — она единственная, кто знает предысторию, — на самом деле он пришёл сообщить мне, что решил отказаться от премии.

— Что? — Кантору было приятно услышать удивлённое восклицание Полы.

— Он чувствовал, что не заслужил её за один только эксперимент. Собственно, он все время твердил, что хочет в чем-то признаться, но я его остановил. Я мог догадаться, что он хотел сказать. Но я определённо не был готов это услышать.

— Ты имеешь в виду, что все ещё не хочешь услышать правды? Даже после получения Нобелевской премии?

— Тем более после получения Премии». — Что-то в его тоне предостерегло Полу.

— Поэтому он хотел отказаться от премии. Как ты его отговорил?

— Я сказал, что это просто невозможно. Некоторые люди пытались в прошлом…

— Разве Пастернак не отказался от Нобелевской премии по литературе?

— Ну да. — он запнулся. Кантор был застигнут врасплох. Он забыл о Пастернаке. — Разве это не было по политическим причинам? Впрочем, это не имеет значения: я уверен, что Пастернак входит в список лауреатов Нобелевской премии по литературе. Так или иначе, я убедил Джерри, что он не сможет этого сделать. Я думаю, он понял, что выхода из этой ситуации нет. Не без причинения большого ущерба.

— Ущерба кому?

— Ну, себе, конечно. Хотя и мне тоже, но я не об этом. Но не это его беспокоило. Не совсем. Знаешь, о чём он беспокоился? Премийная лекция. Он боялся, что ему придётся встать и описать эксперимент, который никто не воспроизвёл. В конце концов я решил проблему довольно просто». — Кантор начал описывать Пауле, как он распределил порядок и тему их лекций.

— И он согласился?

— Почему бы и нет? Что не так с моим предложением? Я позволяю ему высказаться первым и рассказать о том, что, откровенно говоря, является более важной частью: теории. Почему он должен отказываться от такой возможности?

— Почему? — тихо спросила Пола, — разве он не понял, почему ты сделал это предложение, Айси?

Если Кантор и заметил внезапное переключение на "Айси", он не подал виду.

— Я уверен, что он понял. Или, по крайней мере, я надеюсь, что он понял. Пола, есть вещи, которые не нужно говорить, чтобы их поняли.