Когда-то давно, в другой жизни, в замке Серый Кардинал, который отвоевал для клана Мангонов еще его дед, у Адриана был лифт. Он представлял собой маленькую тесную клетушку на цепях, которые наматывались на валы, приводимые в движение старинным механизмом. Двигатель скрипел и натужно пыхтел, и стоило сделать шаг, как кабина раскачивалась и ударялась о стенки шахты, а достигнув нужного этажа резко, будто озлобленно, замирала. Располагался лифт в донжоне, который звался Южной башней, и несмотря на темноту, тесноту и опасность тех механизмов, воспоминания о былых временах приносили тепло и щемящее сердце ощущение ностальгии.

“Стареешь”, — подумал Мангон. По меркам человечества в свои девяносто два года он был давным-давно дряхлым стариком, но по меркам драконов достиг золотых лет.

В небоскребе, где сейчас Адриан жил с женой, все было по-другому. Он нажал на кнопку, и та мягко утопла в панели. Стрелка над дверями дернулась и поползла вниз, показывая, какой этаж сейчас проезжает кабина. Вот наконец она остановилась на цифре “один”, на противной высокой ноте звякнул колокольчик, и двери услужливо расползлись в разные стороны, открывая ярко-красное нутро кабины. Мангон несколько мгновений помедлил, борясь с острым нежеланием возвращаться в свои апартаменты, а потом шагнул внутрь, словно в пасть Бурунду. Лифт поднимал его наверх медленно и плавно, стрелка покорно отсчитывала этажи. Нет, все-таки в замке было намного лучше. И дело даже не в размере жилища и количестве гарнизона, а в душевности Серого Кардинала. Пусть комнаты и стены в нем неизменно напоминали о невыносимом нраве Мангона-старшего, об унижении и отвержении, но эти безликие апартаменты ни шли ни в какое сравнение со старым добрым Кардиналом, его коридорами, лестницами и залами.

Звякнул колокольчик, возвещая о том, что Мангон прибыл на нужный этаж. Если быть точнее, ему принадлежали целых три этажа, но однажды он понял, что не знает, что делать с такой площадью, и вполне довольствовался одним, остальные отдав в полное распоряжение Мариссе, его жене. Адриан кивнул Адо, охраннику в коричнево-зеленом костюме с нашивками на обеих плечах. Тот подобрался и положил руку на левое плечо в знак приветствия. Мангон протянул ему руку.

— Добрый вечер, Адо. Сегодня все спокойно?

— Добрый, генерал Мангон, — охранник замялся, прежде чем крепко сжать локоть Адриана в ответ, как было принято в Иларии, будто не был уверен, что это позволительно, хотя Мангон постоянно здоровался так с подчиненными. — Все тихо, никто даже не пытался прошмыгнуть к вам с незапланированным визитом, — он нервно усмехнулся, совершенно не к месту.

— А Марисса?

— Тэссия не поднималась на верхние этажи вечером.

— Спасибо. Все равно не теряй бдительности.

— Слушаюсь, генерал!

Мангон похлопал Адо по плечу и открыл собственным ключом дверь в квартиру. Что за идиотская идея — эти апартаменты? Кому вообще взбрело это в голову? Чем людей не устраивают частные дома, живя в которых ты хотя бы сталкиваешься с соседями только на улице, а не прямо внутри жилища? А Адо славный малый, старательный. Он как-то обмолвился, что хотел бы пойти в полицию и дослужиться до офицера жандармерии, на что у него были все шансы, судя по тому, что все больше и больше простых людей неблагородных кровей оказывались в числе младших офицеров. Мир менялся, и Илибург менялся вместе с ним, и оттого Мангон чувствовал себя еще более старым и уставшим. Это все генеральский чин, который ему ни по характеру, ни по плечу. Сколько презрения вылил бы на него отец, если бы увидел подтверждение своим опасениям, что его сын бездарен и слаб, что он не справляется с бременем, которое всецело легло на его плечи, и слава Матери, что Эрон Мангон давно на Звездном острове, предается созерцанию Вселенной.

В холле было полутемно. Горел один ночник, заливая все вокруг ровным электрическим светом. Электричество за последние годы почти полностью захватило Илибург, но в ночник все равно была вставлена маленькая твераневая колба — на экстренный случай. Мангон стянул камзол и некоторое время растерянно держал его в руках: обычно дворецкий Нику помогал раздеться и принимал одежду, но сегодня он отпросился: Адо передал ему послание от сестры, что та тяжело больна. Как будто сама Матерь позаботилась о том, чтобы Мангон остался этим вечером один.

Он небрежно бросил камзол на кресло и прошел вглубь квартиры. В ней были широкие коридоры и просторные светлые комнаты, зачастую проходные, и в них хватало похлады и воздуха… что неизменно раздражало Мангона. Он с тоской вспоминал свой кабинет в башне Серого Кардинала, заваленный книгами, свитками, горячо натопленный, пахнущий деревом и средством, которым Раду регулярно приказывала пропитывать деревянные панели от пожара. Забавно, что именно от огня и погиб и кабинет, и замечательная библиотека, и все документы.

Прежде чем запереться в единственной темной и жаркой комнате в этой квартире, которой был его кабинет-гостиная, Мангон прошел на половину жены. Вообще у них не было принято заявляться друг к другу после восьми вечера, разве что речь шла об особом приглашении, но Адриану было важно убедиться, что Марисса спит. Он осторожно повернул ручку ее двери, и та послушно опустилась вниз. Дверь поддалась — не заперто. В полутьме спальни — Марисса всегда засыпала со светильником, выключая его только тогда, когда была в постели с мужем, — Мангон увидел ее спину и завитки темных волос. Плечо мерно поднималось и опускалось. Спит. Адриан прикрыл дверь, у него не было никакой возможности увидеть, что Марисса не спала, и когда тихо щелкнул язычок замка, не сдержала вздох разочарования.

Уверенный, что никто его не потревожит, Мангон прошел в свой просторный кабинет, в котором уместились и тяжелый стол, и книжные полки, и камин с диваном. Он стянул сапоги, расстегнул пуговицы на сорочке, достал стакан и легким движением плеснул в него андронского виски. По его драконьему мнению, напиток сильно жег рот и имел неприятный привкус, но потом огнем растекался по членам, даря мягкость и легкость рукам и ногам. Именно за этим Мангон обратился сейчас к виски, ему явно требовалось немного расслабиться. С невозмутимым видом он сделал глоток, затем еще один, осмотрел кабинет, поставил на место книгу, которую просматривал с утра. И в этот момент сдался, уступил нахлынувшим воспоминаниям о Татане.

Мангон на мгновение забыл, как дышать. Он уперся кулаками о стол, склонил голову, и вьющиеся темные пряди упали на лоб. В темноте и тепле прогретого кабинета он наконец смог позволить себе дать волю чувствам. Дышать было трудно, и он засасывал воздух сквозь сжатые зубы и выталкивал его из легких. Перед глазами стояла Татана, такая, какой он ее не знал. Кожа обветренная, тронутая солнцем, но все такая же светлая, черты лица уже не были такими по-мальчишечьи угловатыми, какими он их помнил, а может, придумал. Ее лицо вытянулось, черты сгладились, стали более мягкими, женственными. Перед ним стояла не девчонка, вчерашняя гимназистка, а нежная молодая женщина, и хоть выглядела она растерянно, в глазах читались уверенность в себе и затаенная веселость.

— Татана, — по слогам произнес Мангон. Сколько лет он не произносил это имя! Воспоминания о нем были смешаны со стыдом, виной и страхом, и со сладким щемящим чувством, которого он не позволял себе ни до той встречи, ни после, а еще с ощущением свободы.

“Разве это может быть она? Разве такое возможно?”

Мангон вспомнил древний подземный храм, и то, как вскипала вода в пещерном озере, и саму Великую Матерь, от величия которой подкашивались ноги. Он помнил свой страх перед ней, и восхищение, и переполняющий душу восторг, когда истинная Матерь встала перед ним, смотрела на него, говорила с ним. Как можно было идти против Её воли, отказаться принести Ей дар? Мангон сам привел Татану в тот замок, говорил, что ему нужна помощь Аррон, старой драконихи, но уже после, задыхаясь от боли, он признавался себе, что помнил о храме, что оставлял такую возможность. Возможность принести Татану в дар. А эта девчонка? Обреченная на смерть с самого начала, она билась, трепыхалась, искала выход, верила до конца, что ей удастся выбраться из петли, которая затягивалась вокруг её горла все сильнее. Она протянула ему руку, приняла его тайную, уродливую сторону, презираемую и отверженную. Татана заслужила жизнь, и Великая Матерь не имела права ее отнимать.

“Она и не отнимала. Я сам привел Татану туда, первого человека, который был добр со мной после всего, что я сделал. Сам. Сам.”

Мангон вспомнил, как очнулся на каменной платформе, нависающей над озером в храме Великой Матери. Вокруг было темно и холодно, будто весь огонь, сама драконья суть ушла из тех каменных пещер. У дальней стены горели одинокие жаровни, но их света не хватало, чтобы как следует оглядеться.

— Татана? — позвал он хриплым голосом. Он помнил и хрипоту, и то, каким молящим был его тон, и содрогнулся от отвращения к самому себе. Конечно, Татана не ответила. Она была мертва, и Мангон знал это, хоть и не осознавал еще. Он некоторое время шатался по храму, выискивая, выкрикивая ее имя, но все было бесполезно: Великая Матерь приняла жертву. Адриан не помнил из ритуала ни мгновения, последним его воспоминанием было то, как из озера поднималась фигура Великой Матери, но как иначе можно было объяснить исчезновение Татаны? Но еще кое-что волновало его тогда, то и дело мягко толкалось в подсознании, но ускользало, едва Мангон пытался поймать мысль. И вдруг он замер, поняв: он не чувствовал больше дикость. К тому времени он уже несколько месяцев жил с едким зудящим чувством, напоминающим то ли нетерпение, то ли острый голод, чувством, побуждающим его отринуть все мелочное человеческое, расправить крылья и воспарить на Илибургом, над Иларией, надо всем миром. И забыть эти названия, имена и лица. Отдаться природе, позволить драконьей сущности захватить себя целиком, не оставив и следа от былого Мангона, который так любил бегать по крышам, разговаривать с простыми солдатами и читать книги, положив ноги на подлокотник кресла. И вот дикости больше не было. Адриан все еще боялся проверять, ведь после последнего обращения он с огромным усилием вернулся в человеческую форму, и ему могло больше не повезти… Но несмотря на свой страх, в глубине души он точно знал: дикость отступила. Он прошел ритуал, сделал, что должно, его жертва была принята, а в обмен дарована человечность. Будь она проклята!

Мангон тихо зарычал, переживая отголоски той боли. Пять лет и девять месяцев — именно столько он жил с мыслью, что он убил Татану, девушку, которую любил. И вот она появилась на пороге Зала Советов как ни в чем ни бывало, снова перевернув его мир с ног на голову. У него все было хорошо, он худо-бедно восстановил порядок в городе, собрал новый Верховный Совет, женился на женщине из благородного и влиятельного дома и даже ждал появления на свет наследника. Память о Татане превратилась в его пламя, и он был готов гореть в нем до конца жизни… А что теперь?

— Что теперь? — повторил Мангон вслух, обращаясь к самому себе.

Теперь она где-то рядом, он сам приказал ей выделить целый этаж в Изумрудной башне. Ей и этому Денри, молодому, наглому, веселому. Мангон бросил мрачный взгляд в окно, чувствуя, как черная ревность заливает грудь. Казалось, что Татана сошла из смелой мечты в этом костюме для путешествий, в отделанной мехом кожаной курточке и двумя косами, свисающими на грудь. Мангон заметил, что у нее были коротко выбриты волосы над висками, а косы на манер северян собирались из волос сверху, иногда так делал Регавик, его советник и старый друг, но на девчонке такая прическа выглядела странно и вызывающе притягательно.

Где-то в глубине квартиры раздался шум. Мангон вздрогнул, возвращаясь к реальности, и досадливо поморщился: наверняка Марисса вышла из комнаты. Она носила их ребенка вот уже шесть месяцев, и тот доставлял ей порядком неудобств. Марисса часто просыпалась ночью, но почти не беспокоила Адриана, потому что их спальни находились в разных концах апартаментов, а иногда она уходила на верхние этажи, куда Мангон почти не заходил. Марисса обычно просила подготовить ей на ночь кувшин чистой воды, но предпочитала иногда прогуляться до столовой или даже заглянуть на кухню, чтобы размять отекшие ноги, которые порой не помещались даже в любимые домашние туфли. Она стала большой, ведь еще до беременности могла похвастаться высоким ростом и широкой костью, хотя при всем желании на ее теле нельзя было найти ни одной складочки, которая бы портила ее. Марисса стала неповоротливой, капризной, мягкой и теплой, ароматной, очень домашней, такой женщиной, ради которой любящий мужчина готов свернуть горы и какая так раздражает людей равнодушных. К сожалению, Мангон относился к последним.

Первой мыслью было затаиться и притвориться, что он давно ушел спать. Находясь в плену сердечных переживаний, он становился уязвимым и немного терял контроль над собой и ему почему-то ужасно не хотелось, чтобы Марисса видела его таким. Но голос совести подсказал, что жена может нуждаться в помощи, поэтому Мангон вздохнул и тихо вышел в коридор.

Мраморная плитка неприятно холодила обнаженные ступни. Коридор устремлялся вперед, переходил в сиреневую гостиную, которая плавала в серебристом лунном свете, текущем через большие панорамные окна, а потом снова сужался, изуродованный темными прямоугольниками дверей. Мангон решил, что Марисса направилась в столовую, и пошел ей навстречу. В квартире было тихо, кроме недавнего шума Мангон ничего больше не слышал. Проходя через парадную гостиную, уставленную кожаной мебелью и золотыми побрякушками, краем глаза он заметил движение. Успел удивиться, что Мариссе здесь понадобилось, обернулся и хотел уже обратиться к ней, когда увидел, что это вовсе не его жена.

Рядом с баром стояла незнакомая женщина. И она держала в вытянутых руках пистолет.

Мангон почувствовал липкое прикосновение страха. Зная ненавистную гостиную как свои пять пальцев, он мгновенно рассчитал, что лучше отклониться влево, тогда можно будет бросить в женщину подушку и графин со столика, возможно, тогда у него появится возможность спрятаться за большим кожаным диваном. Но в следующую секунду он отмел эту мысль. Вместо этого он собрался и постарался успокоиться.

— Добрый вечер, тэссия, — негромко проговорил он. — Чем я могу вам помочь?

Женщина во все глаза смотрела на ужасного Мангона, о котором ходило столько слухов, и видела обычного мужчину, разве что выше, чем среднестатистический илибуржец, в расстегнутой на груди рубашке, босиком и со стаканом в руках. Она усмехнулась.

— Вас что-то развеселило?

— Никто еще не называл меня тэссией, — прокаркала женщина. Ее голос оказался отрывистым, грубым и хриплым, вероятно, из-за волнения. Если она переживает, это может послужить ему на руку.

— Время позднее, и я собирался спать. Вы пришли просто поговорить, или я могу вам чем-то помочь?

Мангон отметил, как дрожат ее руки и пистолет ходит из стороны в сторону. Держала ли она вообще когда-нибудь оружие в руках?

— Да, вы… Ты можешь мне помочь. Если постоишь на месте и дашь себя убить, — женщина говорила слишком громко и могла разбудить Мариссу, это бы все осложнило. Но нельзя попросить гостью быть тише, нельзя дать ей понять, что в квартире есть кто-то еще. Или она знает?

— Смерть не входила в мои сегодняшние планы. Вы же знаете, что я меняю форму за две секунды? Когда вы выпустите пулю, она уже попадет в чешую, даже если у вас получится попасть, учитывая вашу дрожь, — он указал на нее стаканом с виски. Женщина плотнее сжала руки.

— У меня есть маленький сюрприз для тебя. Волчья пена, слышал о такой?

Вольфрам. Проклятье. Этот металл проходил сквозь чешую и кости, словно горячая вилка сквозь масло, и изначально получил свое название из-за того, что мог поразить считавшихся практически неубиваемыми оборотней. Именно поэтому их стало так мало, а вожак Вук, обитавший теперь в Сером Кардинале, так трясся над своим небольшим кланом. И вот кто-то выяснил, что “волчья пена” прекрасно подходит и для охоты на драконов. Это очень, очень скверно.

— Нет, не слышал. Расскажете?

— Это пули, которые убьют тебя, будь ты хоть драконом, хоть самим Чужим!

— Кто вам это сказал? Я живу в теле дракона почти сто лет, и ни одна пуля не берет мою чешую, — он сделал шаг навстречу женщине, потом второй, и она закричала:

— Стой на месте! Мне сказали, я убью тебя волчьей пеной. И я сделаю это, клянусь Единым! Я отомщу тебе за все.

— Хорошо, хорошо, — Мангон демонстративно приподнял руки, будто сдаваясь. — Но вы готовы поставить свою жизнь на то, что ваша эта пена действительно возьмет мою шкуру? Не хочу хвастаться, но я сейчас в лучшей форме, и если эти ваши пули не подействуют, то… — он недобро усмехнулся, и глаза женщины распахнулись сильнее от страха.

Мангон мысленно отругал себя. Внимательнее нужно быть, осторожнее. Женщина явно взяла оружие первый раз в жизни, но это не делает пистолет в ее руках менее опасным, тем более, если в его стволе и вправду затаились вольфрамовые пули. Нужно заставить ее потерять бдительность, расслабиться или вообще бросить идею размахивать пистолетом в апартаментах кардинала Иларии, выше которого после смертей всех остальных драконов не было чина в государстве. Конечно, она обречена, эта безумная женщина, и ничто не спасет уже ее жизнь, ее было даже жаль.

— Давайте сядем и поговорим. Я не знаю, какие у вас ко мне претензии, но, возможно, я могу вам чем-то помочь, — проговорил Мангон, пообещав себе, что дает ей последний шанс. И женщина им не воспользовалась.

— Помочь? Мне? — прошипела она, напряглась, как пружина, сузила глаза в две щелки. — Может быть, ты можешь воскрешать из мертвых? И вернешь мне мужа? Ах да, ты же сам отправил его в петлю, бурундово ты отродье!

Под конец женщина сорвалась на крик, в ее глазах вспыхнула ярость, и Мангон понял, что мирно эту ситуацию не разрешить. Вдруг он посмотрел направо, вскинул брови, будто увидел кого-то знакомого, жену или друга, кого не ожидал увидеть, и женщина, конечно, тоже нервно обернулась в ту же сторону. У Мангона было всего мгновение, он прыгнул к гостье, пропустил ее руки с зажатым пистолетом мимо себя и за спину, оказался слева от них и со всей силы ударил по запястьям. Женщина издала горький крик, пистолет упал на пол и откатился в сторону. Мангон перехватил руку и завел ей за спину, вынуждая согнуться.

— Нет, нет! — сдавленно рыдала женщина. — Я была так близко, Рико, я почти отомстила. Пусти! — она попыталась дернуться, но было бесполезно, Адриан крепко держал ее руку и тянул вверх, за спину, не давая и пошевелиться без того, чтобы почувствовать резкую боль, а сам осматривал свое идеально чистое жилище в поисках случайно брошенного ремня или платка. Наконец на одном из кресел обнаружилась забытая блузка жены, дотянувшись до которой он смог связать женщине руки и наконец вздохнуть. Только тогда он заметил жену, бледной тенью стоявшую в дверном проеме. Темные волосы спадали на ее испуганное лицо, живот обтянула ночная рубашка, она прижимала руки к груди и выглядела донельзя беспомощной.

— Уходи отсюда! — излишне резко крикнул Мангон. — Иди в спальню и запри все двери. И позвони в Совет, пусть пришлют Оззо.

— Но кто это, — начала было Марисса.

— Делай, что я говорю! — прикрикнул Адриан. Он поднял пистолет, проверил, заряжен ли он и спросил ночную гостью: — С тобой кто-то еще есть?

Но та только вслипывала, повесив голову на грудь. Слава Великой Матери, Марисса скрылась в глубине квартиры, поэтому Мангон отправился осматривать комнаты, чтобы найти возможных сообщников. Но первым делом он выглянул за входную дверь, чтобы позвать Адо. Того на посту не было, и Адриан выругался сквозь зубы, надеясь, что парень хотя бы жив. Он осмотрел каждое помещение, искал в ванных и гардеробных, но так больше никого и не нашел. К счастью, эта растрепанная женщина была единственной, кто решился вломиться к нему посреди ночи, но все-таки как она смогла пройти мимо охраны?

Когда Мангон вернулся в гостиную, в которой все еще было темно, потому что он так и не зажег ни одной лампы, дверь в апартаменты распахнулась и на пороге появился Регавик, огромный, как скала, в неформальной одежде, явно прибывший сразу, как услышал о случившимся. Свет, проникавший из холла, золотил его рыжие волосы и густую бороду, зажигая в них огненные искры.

— Мангон, что у тебя случилось? — прогремел советник.

Адриан даже не удивился, что Регавик прибыл первым, старый верный друг, искушенный вояка, простой и храбрый человек, который опередил даже дознавателя, хотя Мангон просил прислать именно его. Адриан неспроста попросил его состоять в совете, потому что мог быть уверенным в его верности, как в ничьей больше.

— Эта женщина, — Мангон указал пистолетом на гостью, которая сидела, съежившись, на стуле, надежно связанная дорогим шелком, — собиралась меня убить.

— Этим? — спросил Регьявик, протягивая руку, чтобы взять пистолет. Мангон передал оружие, и советник включил лампы, чтобы лучше его рассмотреть. Свет ударил по глазам, прогоняя таинственный полумрак, придававший ночному нападению некий дух отчаянной храбрости и романтики, и заставляя щуриться. — Модель новая, но измененная кустарно. Подпилен ствол, пули не подходили по размеру?

— Она говорила об особых снарядах, — бросил Мангон.

— Рассчитанных лично на тебя?

Мангон посмотрел прямо в глаза другу.

— Разряди его. Постарайся, чтобы о патронах знало как можно меньше людей.

— Понял, — Регьявик умело обращался с пистолетом, хотя по его виду казалось, что ему впору орудовать топором или секирой. — Мы никому о них не скажем.

— О чем не скажете? — раздался тихий тягучий голос. Прибыл Оззо, опоздавший всего на несколько минут. Он стоял на пороге, высокий, замотанный в белые одежды с золотым орнаментом по краю, из которых торчала его длинная шея, поддерживающая круглую голову с прозрачными голубыми глазами, нелепо торчащими ушами и блестящей лысиной. Государственный дознаватель.

— Что дракона пытались убить, — невозмутимо ответил Регьявик, пряча патроны в карман. Это его движение, вне всякого сомнения, не скрылось от внимательного взгляда Оззо. — Однако у этой девчонки не было никаких шансов.

— Так-так, — протянул дознаватель, буквально вплывая в гостиную. Он остановился рядом с Мангоном, выпростал длинную тонкую руку из объемных рукавов, чтобы пожать локоть протянутой руки, и воззрился на женщину. В беспощадном свете ламп она не казалась опасной. На ней была простая одежда, залатанная в нескольких местах, волосы спадали на лицо, голову она так и не подняла, но всхлипывать перестала. — Подними голову, пожалуйста, я хочу посмотреть на твое лицо. Подними голову.

Когда женщина не отреагировала на обманчиво дружелюбную просьбу, Оззо протянул руку, схватил ее за подбородок белыми мягкими пальцами и дернул вверх, заставляя показать лицо. Женщина зашипела то ли от яркого света, то ли от боли. Никто дознавателя не остановил, ни Мангон, взиравший на эту сцену со сложенными на груди руками, ни Регавик.

— Я ничего вам не скажу, — буквально выплюнула женщина.

— Я не был бы так уверен, — протянул Оззо, и его беззлобный тон казался неестественно жутким в создавшейся ситуации. Он вообще многим внушал безотчетный страх, но дознавателем был отменным. Со стороны холла раздался шум: прибежали жандармы, и Регьявик перехватил их, отдавая приказания низким рокочущим голосом.

— Ты знаешь кого-нибудь по имени Рико? — спросил Мангон. — Она упоминала его.

— Нет! — замотала головой женщина, и Оззо отпустил ее лицо. — Нет-нет, пожалуйста.

— Рико, — протянул он, потирая подбородок. Оззо обладал феноменальной памятью и мог вспомнить любого, с кем когда-то имел дело, по крайней мере, складывалось именно такое впечатление. — Рико Треску? Хм. Рико Олло? Рико Доске? Рико… Оу, значит, Доске, — кивнул он, увидев, как расширились глаза женщины. — Да, я знаю такого, конечно. Он переоделся курьером и пришел на собрание Сената, помнишь эту историю? Он был бездарным террористом, очень волновался и никак не мог зажечь динамит в сумке для корреспонденции. Открыл ее слишком широко, и проходивший мимо жандарм поймал его с поличным.

— Рико был героем! Он хотел избавить нас от лживого правительства!

— Вы приказали его казнить, — невозмутимо закончил Оззо, не обращая внимания на крики женщины.

Самообладание окончательно покинуло женщину, она взвыла, закрыв лицо руками, и принялась рыдать, крупно вздрагивая. Трое мужчин, сильные ее мира, смотрели на нее сверху вниз, кто с равнодушием, кто с презрением.

— Она как-то попала сюда, несмотря на всю охрану и предосторожности, — продолжал Мангон, не обращая внимания на рыдающую женщину, словно она была капризным ребенком, что плачет из-за леденца из городской лавки. — Либо охраняются башни не так хорошо, как ты меня уверял, Регавик, либо у нас работают сочувствующие мятежникам.

— Скорее всего и то, и другое, — отозвался Регавик. — Где мальчишка, что был у твоей двери?

— Адо? Я сначала подумал, что с ним что-то случилось, но сейчас все больше склоняюсь к версии, что пропал он не просто так. Прикажи найти мне его.

— Скажу своим ребятам, — весомо кивнул Регавик.

— Нет, не просто скажи. Найди мне его, — с нажимом повторил Мангон.

— Найду, ты же меня знаешь. Оззо, какого беса ты делаешь?

Оззо подкрался к женщине, которая склонилась к коленям и тихо подвывала, и как будто пытался принюхаться к ее всклокоченным волосам. Почувствовав внимание, она было встрепенулась, но Оззо неожиданно ловко и сильно схватил ее за вихры, так что плач сразу прекратился, прервавшись возмущенным криком. Дознаватель заставил ее снова наклониться, почти нежно убрал волосы с шеи, демонстрируя татуировку на ней.

— Что это у тебя, моя дорогая? — проговорил он так ласково, что Мангона замутило.

— Не ваше… Ай!

— Что это у тебя?

Мангон молча наблюдал за тем, как работает Оззо, этот белый, мягкий, обманчиво нежный паук, который умел вгрызаться в своих жертв так, что силой не оттащишь. Отдавая должное лучшему своему дознавателю, Адриан порой не мог сдержать отвращения, а излишнее рвение, почти одержимость Оззо раздражали. Его отвлек голос жены, еле слышный из-за нескольких дверей, что отделяли их.

— Уведите её, — приказал Мангон. — Все-таки здесь Марисса, не нужно ей все это слышать.

— Понимаю, — кивнул Регавик и посмотрел на Оззо так, будто хотел пнуть его сапогом, но не посмел. — Оззо, сворачивай… то, чем ты тут занимаешься.

Оззо наклонился совсем близко к шее испуганно скулящей женщины, будто вознамерился вгрызться в темную грязную кожу. Услышав свое имя, он повернул голову, и Регавик заметил, как хищно блеснули его глаза. Но в следующее мгновение Оззо взял себя в руки, распрямился и спрятал мягкие ладони в рукавах плаща. Вид при этом он имел самый спокойный.

— Я забираю эту прелестницу себе? — деловым тоном осведомился он.

— Да. Но ничего с ней не делай, пока не получим распоряжение генерала!

Последние слова, сказанные Регавиком, Мангон слышал, когда уже открывал дверь на половину жены. Наверняка Марисса так и не уснула. Не удивительно, картина, которую она увидела, была какой угодно, но не умиротворяющей. Мелькнула мысль, что до кровати он сегодня точно не доберется и что нужно успокоить жену, чтобы заняться делами. Тогда до самого утра в квартире будет блаженная тишина, и можно будет сосредоточиться. Мангон поднял руку и постучался в спальню Мариссы.

— Адриан! — тут же отозвался ее голос из-за двери. — Будьте осторожны, там…

Что там, он так и не услышал, потому что на его голову обрушился удар.