В те дни Мангон не был на себя похож. Как только заканчивалась официальная часть дня с её приёмами, встречами и совещаниями, он тут же сбрасывал очередной камзол из плотной дорогой ткани и влезал в простую домашнюю одежду. Видеть Адриана в просторном свитере мелкой вязки и просторных штанах было так непривычно, что Таня то и дело отрывалась от своих географических атласов и глазела на него. Мангон нетуго заплетал косу, и волнистые волосы падали на лоб и щеки, отбрасывая легкую тень. Он даже добыл где-то очки в тонкой оправе и в них напоминал скорее студента из книг о волшебной академии, нежели правителя страны. Но иногда свет падал так, что резко подчёрквал морщины у рта и на лбу, и прибавлял Адриану сразу несколько десятков лет. Широкий круглый ворот свитера открывал смуглую кожу, выступающие ключицы и чёрные чешйки, спускавшиеся из-под волос на шею и частично — плечи.

— Мне нравится, когда ты смотришь на меня, — однажды тихо проговорил Адриан. Он не поднял глаз, всё так же рассматривая старые карты, но уголок его рта чуть дёрнулся.

Таня вмиг вспыхнула, опустила взгляд. Сердце забилось глухо и быстро, стало вдруг душно и закружилась голова. От смущения ли, или от удовольствия. Таня некоторое время прилежно вчитывалась в драконьи письмена, а потом снова украдкой посмотрела на Адриана. Он слегка улыбнулся.

Так они и сидели, каждый занятый своим делом и вместе с тем неуловимо вместе, деля пространство и минуты на двоих. Таня старательно вглядывалась в вязь драконьего языка, заставляя буквы складываться в слова и припоминая их смысл: в Обители она почти идеально овладела разговорным, но вот чтение до сих пор давалось ей с трудом. Адриан разбирал текущие дела, письма и бумаги, и когда с ними было покончено, доставал старые книги, чьи переплёты стали мягкими и ломкими от времени, а листы почти коричневыми. Он изучал карты, записи и записки, и к концу дня вокруг Мангона образовывалась целая крепость из бумаги. Разбирать всё по своим местам, тихо, вдвоём, стало особенным ритуалом.

В библиотеке стояла тишина, смешанная с дыханием и шелестом страниц, но за её дверью кипела жизнь. Сапфировую башню лихорадило. Все служащие, не занятые более важными делами, готовили её к празднику Нового круга, от которого, как оказалось, обожала Марго Доттери. Этого обстоятельства хватило, чтобы Денри приказал превратить башни в нарядных уродцев, светящихся, блестящих и благоухающих. Куда бы ни пошла Таня, она повсюду натыкалась на твераневые имитации свечей и очагов, изображении старухи Зимы, местного символа праздника, и трёх её собак. Проемы украшали венки из рододендрона, зеленого и ярко-оранжевого, а по углам теснились зимние композиции, которые должны были создавать атмосферу праздника, а в итоге только пугали. Но сюда, в малую библиотеку, звуки доносились слабыми, приглушенным, словно принесенные из другой реальности. Мангон строго запретил уродовать его пристанище украшениями и свечами, и библиотека оказалась крепостью посреди бушующего предпраздничного безумия.

Таня то и дело отвлекалась от географии Илирии на звуки снаружи, голоса и возгласы, а потом возвращалась мыслями к Мангону. Разговор с Лекниром не давал ей покоя: мог ли Адриан поступить так с бедной девушкой? Не только соблазнить её, но и довести до такого отчаяния, что она не захотела более жить?

— Нам нужен чай, — заявил Адриан, откладывая в сторону заметки. Чай оставался его большой любовью, более того — страстью. Ему привозили лучшие сорта со склонов Ронсийских холмов и настоящие чайные сокровища с Южных островов. Южные острова оставались закрытой территорией, почти никто не мог до них добраться, а если пытался, но более не возвращался. Не было даже точно известно, одна ли это страна или объединение нескольких. Там жили люди, возводившие в культ искусство, науку, а также самоконтроль и сдержанность. Говорили, что сама традиция чаепития пришла с Южных островов, а потому Адриан был готов отдать небольшое состояние, чтобы получить аккуратный сверток прессованных листьев. Таня, выросшая на чайных пакетиках из желтой коробки, не совсем понимала его пристрастия, но считала его вполне удачной частью образа.

Когда Мангон собирался пить чай, он освобождал стол, чтобы на нём не оставалось ничего лишнего. Тане тоже нашлась роль в ритуале, и пока Адриан бережно ополаскивал полупрозрачные пиалы, она протирала стол и деревянные подставочки. Слуга приносил чайник с горячей водой, который подогревался свечой, и кувшин с водой холодной. И Адриан, оглядев расставленные на столе принадлежности, начинал творить свою чайную магию.

— А теперь рассказывай, — предложил он, ополаскивая чайничек горячей водой.

— О чём?

— О том, что тебя так мучает. Я постоянно отвлекаюсь на твой озабоченный вид, — он слил воду в специальную тарелочку, в центре которой на листе кувшинки сидела серебристая лягушка. От горячей воды она стала стремительно зеленеть. — Возможно, тебя так расстраивает география нашего мира, но я почему-то сомневаюсь.

Таня некоторое время собиралась с мыслями. Она рассеянно потянулась к пиале, собираясь покрутить её, но убрала руку под строгим взглядом Мангона: ритуал должен всегда идти своим чередом.

— До меня дошёл неприятный слух, — выдохнула наконец Таня.

— Обычное дело в высших кругах, — кивнул Мангон, отмеряя ложкой чайные листы.

— Я её услышала не в небоскрёбе. А в убежище.

— Неужели? — Адриан мазнул по ней заинтересованным взглядом и вернулся к чаю. — И этот слух касается меня, верно?

— Иначе я бы давно прибежала к тебе делиться новостями, — усмехнулась Таня и вдруг осеклась, вспомнив о несчастной девушки. — Адриан, ты помнишь Элсу Лекнир? — спросила Таня, а сама уставилась на него, ловя каждое движение, каждое изменение в лице. Мангон всегда сохранял невозмутимость, но, может быть, воспоминание о страшном событии в замке тронет его?

Адриан оставался спокойным. Он налил в чайник горячую воду и аккуратно опустил крышечку на место, нежно придержав её двумя пальцами.

— Я должен её помнить?

Несправедливый приём — отвечать вопросом на вопрос. Таня чувствовала, как глухо стучит сердце, будто в груди вдруг стало пусто. Дурной знак. Только приступа паники ей не хватало.

— Полагаю, должен. Она спрыгнула с Южной башни, — она с усилием сглотнула, не отводя взгляда от красивого лица Мангона. Ей показалось, что на мгновение его брови дёрнулись вверх, но потом вернулась безмятежность, и он медленно слил первую порцию чая на довольную лягушечку. Струя ударяла в зеленеющие бока, рассыпалась каплями по листу кувшинки.

— Сложно не обратить внимание, когда кто-то падает в твой собственный двор, — наконец продолжил Мангон, возвращая чайничек на подставку. — Но можно забыть. Пока ты мне не напомнила, я и не вспоминал о той несчастной. Я тогда был в замке. Сидел в кабинете. Ты же знаешь, окна выходят во внутренний двор, ну и… Я увидел одним из первых.

— И? — Таня подалась вперёд. Что он чувствовал? Горевал хоть немного по несчастной любовнице, которая не пережила отвержения?

— И? Кажется, я велел выплатить родственникам компенсацию. Тело забирали на дрянной повозке, это я точно помню. Ещё подумал, не развалится ли она по пути. Наверное, у девушки родственники были не очень богатыми. Больше мне об этой истории нечего рассказать.

Он подцепил двумя пальцами крышечку и влил к набухшим от влаги и пара листьям новую порцию воды. Таня пыталась совладать со своими чувствами, прежде всего, со жгучим разочарованием, что желчью растекалось по внутренностям.

— Ты расстроена, — констатировал Мангон. Казалось, он был озадачен этим. — Что случилось? Какое тебе дело до девушки, которая умерла задолго до того, как ты попала в этот мир.

Таня вскинула на него пылающий взгляд. Её щёки раскраснелись, но как-то некрасиво, пятнами. Адриан сидел напротив, возмутительно спокойный, и только вежливое любопытство отражалось в его чертах.

— Ты не можешь быть таким холодным! Это невозможно, потому что это меняет… Многое.

— Так, а теперь объясни мне, почему я должен испытывать какие-то другие эмоции.

— Ты издеваешься! — заключила Таня, всплеснув руками. — Как ты можешь так спокойно говорить о девушке, которая носила твоего ребенка? И умерла в твоем собственном замке! На твоей бурундовой брусчатке!

Таня тяжело дышала, словно бегом поднялась на несколько этажей. Лицо горело, но Мангон наконец-то выглядел удивленным, и это грело сердце. Не ожидал, что она знает?

— Гм. Вообще-то у нас не принято обсуждать подобные вещи за чаем, — сказал он, придерживая широкий рукав свитера и поднимая чайник.

Таня резко выдохнула от возмущения.

— Ты сам вытащил из меня эти вопросы. Теперь не делай вид, что у нас тут высшее общество!

— О, у нас определённо не оно, — легко улыбнувшись, заметил Мангон. Он налил чай в одну из пиал и пододвинул её Тане. — Попробуй. Зелёный чай этого года. Успокаивает и в то же время придаёт сил.

— А ты можешь банку такого чая наводить? — мрачно поинтересовалась Таня, принимая в руки пиалу. — Мне сейчас как раз надо как следует успокоиться.

Мангон снова улыбался. Он сидел напротив, но умудрялся смотреть как будто снизу вверх, выглядел насмешливым и слегка ранимым, что смущало Таню. Она никак не могла придумать, как вести себя с ним таким.

— Если уж ты так хочешь подсмотреть в щель моей спальни, то я напомню тебе, что понести ребенка от дракона сложно. Выносить — ещё сложнее. Моя мать была у отца третьей женой, после её смерти ещё четыре жены так и не смогли забеременеть. Я был единственным сыном у Эрона Мангона, к его огромному сожалению. Теперь ты понимаешь, насколько важны дети для драконов? Если бы такое случилось, если бы эта служанка была беременна от меня, я бы сделал всё, чтобы обеспечить её безопасность.

Тане показалось, что за её спиной тенью встала Марисса. Когда речь заходила о беременности, она всегда призраком возникала между ними с Мангоном и молча укоряла наглую чужачку. Теперь Тане стало намного яснее отношение Адриана к жене.

— Но я не имел к положению той девушки никакого отношения, потому что не трогал её. Даже не знал толком. Служанками занималась Раду.

— Элса. Её звали Элса.

— Очень красивое имя, — кивнул Мангон и поднёс свою пиалу ко рту. — Мне нравится эта компания. Их чай имеет особое послевкусие, если его правильно заварить. А для этого сорта собирают только верхние листочки.

Таня его не слушала. Она изучала узор на столе и постоянно возвращалась мыслями с несчастной Элсе. Воображение с готовностью рисовало распластанное девичье тельце на замковой брусчатке, её платье служанки. И красное на сером.

— У меня не получилось тебя успокоить, — констатировал Мангон, меняя воду в чайничке. — Что ж, давай позовём Раду, она сможет рассказать больше.

— Я не очень нравлюсь Раду. Никогда не нравилась.

— Мы зовём Раду, чтобы она поделилась своими воспоминаниями об этой Элсе. При этом ты вовсе не обязана ей нравиться. Тебе достаточно нравиться мне.

— Что?

Таня удивленно выгнула бровь, но Мангон уже легко поднялся на ноги — он снова был босиком — и отправился к звонку, чтобы вызвать швейцара. А Таня осталась сидеть на ковре, рассматривая его спину.

Раду появилась на пороге очень быстро, как и полагается хорошей служанке. Не служанке — компаньону. Она замерла на пороге, сложив руки на выпирающем животе, и уставилась на Таню с таким удивлением и неприязнью, будто та развалилась на ковре без одежды.

— Вы звали меня, дэстор? — подчёркнуто холодно поинтересовалась она.

— Да, — Мангон как будто не замечал её поведения. — Присаживайся, я налью тебе чай. Нам с… Зеной нужно задать тебе пару вопросов.

Раду снова мазнула по Тане взглядом. Таким, что захотелось помыться.

— С вашего позволения, я воздержусь дэстор. Вы же понимаете, моя преданность тэссии Мангон не позволяет мне… Вот так, за одним столом.

— Раду, сядь, — в его голосе появились жесткие нотки. — Пожалуйста.

Она поколебалась. Пару секунд, а потом послушно прошла в глубь библиотеки и грузно опустилась за низкий столик. Но даже эта пара секунд была невиданным делом для верной и предупредительной Раду, которая выполняла приказы одного Мангона. Что-то изменилось за те годы, что Таня не видела её? Верная служанка разочаровалась в хозяине или просто сменила его на красавицу-тэссу?

— Дэстор, простите мою дерзость, но вы ставите меня в неловкое положение.

— Позволь мне условиться кое-о-чём с тобой, Раду, — Адриан лёгким движением поднял чистую пиалу, поставил перед собой, чтобы налить чай. — Мы с Зеной работаем над важным делом. От него зависят многие жизни, и моя в том числе. Поэтому мы проводим столько времени вместе и часто за закрытыми дверями. Это одна из многих ситуаций, когда мне не нужны лишние уши, ты должна была уже привыкнуть к ним. Это вопрос политики и тайной канцелярии. Я немного удовлетворил твоё любопытство? — он посмотрел на Раду и поставил пиалу перед ней. Глаза у него горели янтарём, едва заметно сияли в электрическом свете. Обжигали.

Раду приняла чай, даже если не хотела. Мангон всех заставлял пить свой чай, делая собеседников своими соучастниками.

— Да, вы успокоили меня, — ответила она, но поджатые губы свидетельствовали о другом.

— Рассказывать ли Мариссе об этом, решать тебе. Никакой страшной тайны тут нет, но как бы мягко ты ни подала информацию, она будет волноваться. Либо ревновать, либо обдумывать мои тайные планы. Ни то, ни другое на пользу ей не пойдёт, — Мангон говорил спокойным, почти мягким голосом, но получалось так, что он не оставлял Раду выбора. — И если этот вопрос мы закрыли, я передам слово Зене.

Всё поменялось, это точно. Таня чувствовала перемены теперь особенно остро. Когда-то она робела перед Раду, строгой властительницей Серого Кардинала. Теперь же она чувствовала себя сильнее и влиятельнее, и Раду тоже знала о переменах. Поэтому не решалась смотреть в глаза, а если и смотрела, то бегло или украдкой.

— Раду, ты помнишь Элсу Лекнир? Она служила горничной в замке.

Раду подняла удивлённый взгляд. Пожалуй, такого вопроса она не ожидала.

— Да, я помню всех слуг, с которыми работала. Это была трагичная история.

— Что с ней случилось?

— Элса спрыгнула с Южной башни. Из-за несчастной любви.

Обтекаемый ответ, достойный экономки Мангона.

— А подробнее? — Таня не была намерена отступать. — Ты помнишь, что именно произошло с ней?

— Рассказывай, как есть, — кивнул Мангон, поливая лягушечку чаем, который стал слишком терпким. — Важна каждая мелочь.

— Что ж, раз вы просите, — вздохнула Раду и устроилась удобнее. Она была немолода, и приближающаяся старость наверняка давала о себе знать, а сидение за низким чайным столиком — вообще сомнительно удовольствие для непривычных. — Элса была славная девушка. Трудолюбивая. Как и все, кто рано осиротел и не хотел возвращаться в нищету. А ещё она была доверчивой. И очень неопытной. Впечатлить её было несложно. И вот Элса понесла ребёнка. И если бы посоветовалась с кем из товарок своих или хотя бы со мной, мы бы рассказали, как не допустить. Или прервать. Но она никому ничего не говорила до тех пор, пока это не стало совсем уж заметно.

— Ты знаешь, от кого был ребёнок?

Раду посмотрела на него тем особенным взглядом, в котором читалось былое обожание. Если бы Таня хотела быть точнее, она бы сказала, что экономка продолжала преданно любить Мангона, но как будто сместила этот фокус на его жену. Таня поднесла пиалку к губам, чтобы скрыть недоумение: это всё казалось ей слишком странным.

— Элса говорила, — неуверенно начала Раду, — что этот ребёнок…

— Мой, — мягко подсказал Адриан. — Я знаю. Теперь. Однако мне интересны твои догадки о том, кем был его отец на самом деле.

— Это всего лишь мои домыслы. Что-то я сама видела, что-то слышала. Был у нас такой рабочий, Дано его звали. Вы помните? Он потом исчез, незадолго до пожара.

Таня вскинула на Мангона тревожный взгляд, но он как ни в чём ни бывало продолжал слушать экономку, аккуратно поддерживая пиалу длинными пальцами. На его лице отражался лишь вежливый интерес — не более, тогда как Таня вспомнила и солнечный прохладный день, и направленное в свою сторону дуло, и Дано, который после всех злоключений стоял на коленях у её ног, моля о прощении. О его судьбе она доподлинно ничего так и не узнала.

— Помню.

— Я думаю, если позволите, что Элсу довёл её братец. Я никогда его не видела, но она часто плакала из-за него. Меня она боялась и ничего не рассказывала, но другие шептались. Ходили слухи, что он её часто бранил, называл падшей за то, что она работала у вас горничной. За то, что держалась за работу. И кажется, одно время Элса отправляла ему деньги. А может быть, продолжала отсылать до конца жизни.

Раду замолчала. К чаю она так и не притронулась, что должно было не понравиться Мангону, но он не говорил ни слова. Таня замерла на своём месте, снова и снова прокручивая эту историю в голове. Элса была вынуждена тяжело работать, чтобы не сидеть на шее Лекнира и чтобы тот мог учиться дальше, а в итоге оказалась виновата во всех грехах.

— Если бы она пришла ко мне и рассказала…

— Вы что! — воскликнула Раду и тут же замолкла. При Мангоне она никогда не повышала голос. — Я бы никогда не позволила ей беспокоить вас таким вздором. Тем более вы были заняты. Я не знаю, чем именно, но вы пропадали в кабинете целыми днями.

— И тем не менее, — настойчиво повторил Мангон. Голос его звучал низко и мягко, чтобы обвинение не звучало слишком резко, — если бы мы с тобой были внимательнее, мы могли бы её спасти. Стоило только её выслушать. Но мы были заняты безумно важными делами. Намного более важными, чем жизнь служанки, верно?

Он умолк, и в библиотеке повисла тишина. Ни Раду, ни Таня не смели слова сказать, прервать его размышления.

— Чем старше я становлюсь, тем чаще оборачиваюсь назад. И тем чаще думаю, что я всё время смотрел куда-то не туда.

— Не говорите так, прошу, — голос Раду дрогнул. Она оставалась на месте и вместе с тем подалась вперёд, как будто хотела дотронуться до Адриана, обнять. — Вы всегда старались. Мы все это видели. Пытались быть… не как он.

— Быть лучше, чем отец, — кивнул Адриан. — Забавно. Я мерил свою жизнь чужим мерилом, и ни к чему хорошему это не привело. И тем не менее, люди меня ненавидят едва ли не больше, чем его.

— Люди не испытывают к вам ненависти! — пожалуй, заверение Раду было слишком пылким, чтобы быть правдой. — Просто им страшно.

Мангон задумчиво кивнул, будто действительно понял что-то важное.

— Спасибо, Раду, про пришла. И что ответила на наши вопросы.

— Я могу идти? Мы готовимся к Новому кругу, и дел осталось много.

— Конечно.

Вставать ей было сложно. Таня подумала, что со стороны Мангона было жестоко заставлять пожилую женщину садиться за этот проклятый чайный столик, когда он поднялся и протянул Раду руку. Она помедлила, а потом приняла её. Адриан помог своейверной служанке подняться и, придерживая под локоть, проводил её до двери. Таня смотрела на них и думала, будет ли он столь обходителен с ней, когда старость согнёт её спину? А потом вспомнила, что она решила уехать, и почувствовала облегчение и в то же время горечь.

* * *

Таня сбежала.

Сбежала от блестящих украшений, гирлянд из рододендрона и многочисленных твераневых свеч, которые не чадили, но нагревали все комнаты, словно адские котлы. Чем скорее приближался званый ужин, устроенный Денри в честь Нового круга, тем больше их становилось. В конце концов свечи, словно надоедливые светляки, заполонили все стойки, столы и коридоры. Везде играла музыка. Торжественная. Праздничная. От неё Таню вскоре начало тошнить так же сильно, как от свечей. Подготовка к чужому празднику вызывала в её душе глубокую тоску, которую она и распознать-то смогла не сразу.

Однажды вечером она поняла, что хочет мандаринов. Сжать маленький оранжевый шарик в руке, почувствовать под пальцами шероховатость его шкурки, а потом поднести к носу и глубоко вдохнуть свежий цитрусовый запах. И перенестись сразу в детство, когда она, сидя под ёлкой, могла съесть целый пакет мандаринов, и на полу тогда вырастала горка рваных бело-оранжевых шкурок. Невесомыми брызгами прыскал сок, и пальцы становились желтыми и немного липкими, а на вкус — горькими. Таня почувствовала, как защипало в носу, и обиженно потёрла его, мысленно запрещая себе хныкать. Но от того тоска в душе стала только острее и больше, и казалось, она заняла Танино тело полностью: от макушки до пальцев ног. Как бы она хотела оказаться в маленькой квартире, в которой пахло бы хвоей и мандаринами! На фоне бы бормотал Женя Лукашин — отец оставался верен традициям, — а на столе бы появились большой салатник с оливье, и запеченная картошка, и шпроты на поджаренном хлебе, и, конечно, новогодний деликатес — икра на смазанном маслом белом хлебе.

Стоило попросить Мангона, и Таня могла бы есть икру ложками, обмазавшись сливочным маслом. Только дело же не в икре. А в исключительности новогодней ночи, празднике, улыбке отца и ожидании чуда. И чужой праздник казался издевкой над её воспоминаниями, а вездесущий рододендрон — похоронным венком на могиле мечт Тани Синицыной.

Денри прислал приглашение для неё на званый вечер. Надо же было до такого додуматься! “Дорогая Менив-Тан!” Так начиналось послание на пригласительной карточке, и Таня разорвала её на мелкие кусочки. Он заигрался, этот Денри. Для него Таня стала свидетелем его силы, связью с Великой Матерью. Пророком. И увлёкшись, Денри мог разрушить и так трещащее по швам прикрытие.

Таня написала отказ, конечно. Предельно вежливый, выверенный настолько, что по нему можно было бы изучать придворный этикет. И подписала: Зена Марисская. Фамилию она забыла, конечно, и пришлось идти к Гетику и выслушивать его нотации и издевки. Тане становилось лихо в высоких небоскрёбах, протыкавших густой воздух Илибурга, словно шпажки праздничные взбитые сливки. Здесь всё строилось на лжи, и Тане казалось, что куда бы она не ступила, она натыкалась на враньё и лицемерие.

Её спас Жослен. От него пришла короткая записка в маленьком конверте, скреплённом сургучом. Конверт оказался вскрыт, и Гетик даже не пытался спрятать кривую усмешку, когда протягивал его Тане.

“Художник Жослен Сен-Жан имеет честь пригласить Зену Марисскую на вечер в честь наступления Нового круга. 8 вечера, месяц Зимнего дракона”.

Адрес был Тане незнаком. Она стояла перед большим особняком, который прятался от любопытных глаз за кованой оградой и высокими деревьями. На Илибург спустилась благословенная темнота, но она не принесла отдыха. Жители выходили из домов, как будто позабыв об опасности, прогуливались по набережной Лироя, заходили в ресторанчики и радостно приветствовали знакомых на улицах. Горели фонари, прогоняя темноту, и их черные столбы нежно обнимали гирлянды. Вдалеке послышался взрыв салюта, и сноп звездочек, вырвавшихся в небо, окрасил серый особняк в золото и серебро. Радостно закричали люди, захлопали в ладоши. В особняке шевельнулись портьеры, выпустив в ночь острый луч электрического света, а потом снова опустились на место.

Таня не знала, сколько она так простояла перед новым домом Сен-Жана. Опомнилась она только тогда, когда позади загромыхал салют. Оказалось, что у неё замерзли уши и нос. Она покачала головой, прогоняя морок и лишние сомнения, и шагнула к воротам.

Таню ждали. В ответ на её звонок почти сразу появился дворецкий, невысокий и улыбчивый, который проводил её к дому.

— Другие гости уже прибыли? — спросила его Таня, поднимаясь по широкому крыльцу к приоткрытой двери. — Я не сильно опоздала?

— Дэстор не ждёт больше сегодня гостей, — ответил дворецкий, пропуская её вперёд.

Небольшой холл освещала электрическая лампа. Пол покрывали плотно подогнанные друг под друга планки паркета. Свежие тканевые обои пахли еще краской и клеем, и по низу их прижимали панели из красного дерева. На комоде в низком широком вазоне стояли свежие цветы. Таня прерывисто вздохнула. Она волновалась. И даже успела подумать, а будет ли ей по-настоящему рад Жослен, когда хозяин сам появился в холле.

— Татана! Как хорошо, что ты пришла!

Жослен изменился. Они не виделись совсем недолго, но нелепая пухлота пропала, лицо похудело и осунулось, щеки впали, а кожа потеряла жирный блеск, став немного темнее. Стёганый халат Жослен сменил на домашний серый костюм, который хоть и был пошит из тонкой ткани, но имел строгий крой. Он не мог скрыть круглый живот, от которого так быстро не избавишься, но определенно шёл Жослену. Художник выглядел несчастным и вместе с тем красивым. Жослен не стал снова лёгким пареньком, который улыбкой своей напоминал о солнце, красота его стала мрачной и трагичной, а оттого едва ли не более притягивающей.

— Жослен!

Они сблизились за несколько шагов, обнялись молча и крепко. От него пахло чем-то крепким, бренди или виски, а ещё табаком. Едва уловимый благородный запах. Руки его оказались крепкими, и он со всей силы прижимал Таню к себе. Потом чуть отстранился, взял её лицо в руки и прислонился лбом ко лбу.

— Спасибо, что приехала, — проговорил он.

— Спасибо, что вытащил оттуда, — отозвалась Таня с отвращением, заставив Жослена наконец улыбнуться.

— Неужели в небоскрёбах так плохо? — спросил он, сам принимая у Тани пальто.

— Там везде рододендрон. Под конец мне казалось, что он заползёт в спальню и задушит меня. И не нужно смеяться, это было вполне возможно!

Жослен, продолжая улыбаться, подставил Тане локоть, и она неловко ухватилась за него.

— Хочешь, я покажу тебе дом? Отделка здесь совсем новая, и Мангон явно не поскупился, но пока нет… индивидуальности. Меня. Понимаешь? — он распахнул перед Тане высокие двери с витражным стеклом.

— Конечно. Но гостиная у тебя довольно милая.

— Да. И эти диваны. Они кожаные, насколько я понимаю, и я благодарен Адриану, что он не велел купить те, что обтянуты шёлком. От них рябит в глазах и тошнит. Извини за подробности. Там проход в столовую и дальше через зал к комнатам прислуги. Там же кухня. Кстати, я нанял на этот вечер повара. Не знаю, чем тебя угощать. Росси… Она разбиралась в этом, понимаешь? — Жослен остановился, и оживление на его лице сменилось растерянностью.

— Понимаю, — Таня потерла его плечо. Ткань костюма на ощупь оказалась мягкой и шершавой.

— Она украшала дом. Заказывала еду. Готовила сырную закуску и брусничный соус к ней. Приглашала гостей. В гостинице тогда становилось людно и очень жарко, и я потел в твидовом костюме и ненавидел всех. И улыбался, — Жослен говорил, глядя в одну точку. — От улыбки болели щёки, и к концу вечера я практически ненавидел её.

Он широко распахнул глаза, будто увидел что-то ужасное в рисунке ковра, и лицо его вмиг стало некрасивым. А потом Жослен вцепился в волосы, застонал и опустился на кушетку. И стон его в полупустом доме звучал по-настоящему жутко.

— Я омерзителен, — пробормотал он в ладони. — И никогда себя не прощу.

Таня опустилась перед ним на колени. Попыталась отнять руки, заглянуть в лицо.

— Я понимаю, — в который раз за вечер повторила она. — Я тоже по ней скучаю. И чувствую себя виноватой. Но нам с тобой нужно жить дальше.

— Прости, — Жослен втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он поднял голову, и Таня увидела, что глаза его блестят от влаги. — Я пригласил тебя на праздник, а сам устраиваю очередные похороны. Но дело в том, что я забыл, как устраивать праздники. Или никогда не знал. Вашон обычно тащил меня с собой пить, и я бывало скучал по тем временам. А теперь нужно сделать что-то особенное, а я не знаю, как.

— И вовсе не нужно устраивать ничего особенного, — мотнула головой Таня. — В моём мире Новый год — семейный праздник. А ты здесь моя единственная семья. Поэтому я предлагаю надеть удобную одежду, устроиться на тех мангоновских диванах и вкусно поесть. И если уж хочешь сделать мне подарок, достань пару бутылок вина. Кстати, о подарках! — она вскочила на ноги. — Где твои дети? Я хотела их поздравить!

— Дети наверху. С няней. Они уже спят, — Жослен как будто просветлел. — Но если ты заедешь с утра, то сможешь с ними увидеться. С Влади. Табита даже меня не узнаёт, так что с ней пока не очень интересно.

— А знаешь, в моём мире принято устраивать ночёвки. Мы их называем пижамными вечеринками. Правда, это развлечение для совсем молодых девочек, но может быть, у тебя найдётся для меня комната?

Дворецкий разжёг в гостиной камин, и сразу стало уютнее. Электрический свет погас, и в углах свернулись глубокие тени, а вокруг диванов было светло и очень уютно. На каминной полке стоял семейный портрет Сен-Жанов, и Росси смотрела с него гордо и счастливо. Вокруг горели свечи, неизменный атрибут Нового круга, символ огня Великой Матери, но Таня не могла отделаться от мысли, что это всё не очень безопасно.

Жослен хотел дать ей одно из домашних платьев Росси, но Таня выпросила себе мужскую пижаму и халат, а потому чувствовала себя очень по-домашнему.

— И представь себе, когда Адриан попросил Раду о помощи, она засомневалась! — Таня сидела на диване, поджав ноги, и сжимала в руках бокал вина. — Это было невероятно. Ей потребовалось время, чтобы решить, а не предает ли она Мариссу, потакая нам с Адрианом. И как это назвать?

— Человеческими чувствами? — пожал плечами Жослен. Он расставлял на столе тарелки в ожидании ужина. — Иногда женщины, которые безответно влюблены, доходят до такой крайности, что распространяют эту любовь на всю семью мужчины. А жену его считают едва ли не святой. Начинают ревностно защищать её, а то и служить, как твоя Раду.

— Но почему? Марисса же… — Таня запнулась. — Скажем так, получает всё, что никогда не получит Раду.

— Да, но Раду отчасти ставит себя на место Мариссы, ассоциирует себя с ней. А с другой стороны, она понимает, что никогда не будет с Мангоном. А потому разрешила Мариссе быть его женой и считает этот брак священным.

— Разрешила? Ей?

— Только у себя в голове, конечно. Но этого достаточно, чтобы стать верной слугой тэссии Мангон, — Жослен отошёл чуть назад, осмотрел стол, проверяя, всё ли ровно стоит.

— Когда это ты стал знатоком человеческих душ? — прищурилась Таня.

— Я им и не стал. Это слова Росси. Знаешь, в последнее время она мне напоминала Жамардин. Как будто старая перечница вселилась в неё. Я бы не удивился, если бы однажды увидел, как Росси достаёт вышитый кисет и трубку. А сейчас я думаю, что Жамардин — это не столько человек, сколько образ. Роль в жизни. И эту роль кто-то должен играть. На место Жамардин пришла моя Росси, а за ней придёт кто-то другой. Это неизбежно.

— Например, ты?

— Нет-нет, у меня другая роль. Грустная кукла, вечно стенающий художник, плачущий над своими полотнами.

— Пьеро, — вдруг вспомнилось Тане, и она оживилась, заговорила громче. — В моём мире есть такая комедия, дель арте, и в ней есть герой Пьеро, неудачливый любовник, грустный поэт.

— Неудачливый любовник — это лишнее, — ухмыльнулся Жослен, наливая себе вина. В свете камина на лице его залегали глубокие тени, делая его еще более худым, изможденным. И красивым. — Но ты как будто уловила суть. И самое смешное, что эта роль мне очень идёт. Обо мне стали говорить. Всё началось с фресок в храме. Некоторые чиновники, которые молились Единому, пригласили меня рисовать их портреты. Меня стали звать на приёмы. Я думал, что моя трагедия перечеркнёт все успехи, но она только усугубила интерес ко мне. Безутешный вдовец, печальный художник. Артист! — он воздел руки, едва не пролив на себя вино, и коротко и горько рассмеялся. — Смешно. Но здесь лежит мой успех, и я продолжу играть свою роль.

Таня дотянула до закусок и ухватила хлеб с икрой. Их приготовил повар по личной просьбе Тани, а рядом стоял странный салат с картофелем, морковью, яйцом и мясом, заправленный майонезным соусом. Жослен к нему не притрагивался, а Таня с удовольствием съела целую тарелку.

— А я? Я тоже играю какую-то роль?

— Пытаешься. Но у тебя не получается, — пожал плечами Жослен. — Ты ищешь свою маску и свой сценарий, но попадается все время что-то не то. Ты делаешь всё что угодно, кроме того, что по-настоящему важно.

Слова воткнулись в сердце, как иголки. Вино делало боль тупой и почти приятной. Захотелось плакать, но Таня только сердито шмыгнула носом.

— Тоже Росси?

— Ага, — легкомысленно отозвался Жослен. — Я на такие выводы не способен.

— И что, может быть, она сказала, в чём именно состоит моё предназначение?

Жослен опустился рядом с ней на диван, заглянул в глаза.

— Не будешь сердиться?

— Не знаю, — честно ответила Таня, глядя на него. — Но мне правда важно знать, что она думала.

Жослен улыбнулся, качнул бокал, наблюдая, как красная жидкость облизывает стенки.

— Ну хорошо. Росси рассказала, как однажды, когда мы ещё жили в Сером Кардинале, она проснулась посреди ночи. Услышала голоса и испугалась. Она подумала, что кто-то напал на тебя. Поэтому Росси открыла смежную дверь, и увидела тебя. Не одну.

— Ох, Матерь, — прошипела Таня, закрывая рукой лицо. Память услужливо подбросила воспоминания о той ночи, и прохладное прикосновение шёлкового платья к коже, и смущение, и танец с Тенью. И ощущение его кожи под пальцами.

— С мужчиной, одетым в чёрное. Она успела подумать, что тебе и правда грозит опасность. А потом увидела твоё лицо. Ты была такой… счастливой, — Жослен мягко взял её за запястье и попробовал отвести руку от лица. — Взволнованной. Нежной и уязвимой.

— Это ужасно, так ужасно, — проговорила Таня. Она позволила оторвать свою руку от лица, но глаза не открыла.

— Потом мы все узнали, кем был тот мужчина. И всё сошлось. Росси знала, что твоё место рядом с ним. Потому что когда вы рядом, вы перестаёте строить из себя что-то непонятное. Становитесь собой. Росси знала это почти шесть лет, с той самой ночи.

Таня сделала несколько глотков залпом.

— А смысл? Он женат, Жослен. А я никогда не смогу быть любовницей. Нет, только не так. Поэтому он сейчас там, в этом своём небоскрёбе, на празднике Денри и этой Марго, а я здесь. Ты бы знал, сколько раз за вечер я мысленно поблагодарила Матерь за тебя. Мне кажется, я бы с ума сошла этой ночью в небоскрёбе.

— Но стоит ему появиться сейчас, и ты помчишься за ним на край света, — улыбнулся Жослен, и улыбка вышла ласковой и немного снисходительной.

— Нет уж! Ему бы пришлось мёрзнуть под окнами, а мы бы с тобой кушали и рассказывали истории. Эх, Жослен, — Таня подвинулась ближе, и Сен-Жан позволил прижаться к нему, а потом обнял её за плечи. — Какие же мы с тобой…

— Одинокие? Поломанные?

— Обычные, — улыбнулась она. — Ты думаешь, мы одни такие страдальцы? А вот и нет. В мире тысячи несчастных людей, которые сейчас тоже грустят. И не всем повезло так, как нам.

И они сидели вот так, молча, прижавшись друг к другу, думая каждый о своём и друг о друге, а за окнами звенела морозная ночь. Где-то далеко взрывались салюты, доносились едва слышимые возгласы и даже смех. Особняк, пахнувший клеем для обоев, представился Тане кораблём, плывущим по морю огней из старого круга в новый, и щупальцы рододендрона цепляются за его борта, пытаясь оплести, остановить. В объятиях Жослена было спокойно, и запах табака и бренди окутывал и отгораживал от холдного мира снаружи. Усталость придавила веки, и глаза стали закрываться. Еще немного, и сон совсем завладеет ею.

Громкий стук в дверь заставил подпрыгнуть. Голова закружилась от резкого пробуждения, Таня не могла понять, где она и что происходит. Жослен тоже выглядел немного помятым. Прядь кудрявых светлых волос выбилась из хвоста, щеку пересекала морщина.

Дворецкий прошаркал по коридору, затих у двери, а потом загремел цепочками и замками.

— Кто там? — зашептала Таня.

— Не бойся, чужому Матиш не откроет, — ответил Жослен, но руку не убрал, продолжая обнимать, будто мог защитить от ночного гостя.

— Добрый вечер, дэстор, — раздался невозмутимый голос дворецкого. — Что привело вас в такой час в дом Сен-Жан?

— С Новым кругом вас. Подскажите, нет ли у вас некой Зены Марисской?

Голос Таня узнала сразу. Бурунд его раздери, она бы узнала этот голос в любое время! Сердце вдруг дёрнулось и забилось быстрее. Таня растерянно посмотрела на Жослена.

— Адриан, — шепнула она. — Какого бурунда он тут делает?

— С вашего позволения, я позову господина, — продолжал Матеш. — И вы спросите у него.

— Я разберусь, — Жослен убрал руку, поднялся, оправляя костюм. — Мне нужно переодеться.

— Обойдётся, — резко, зло бросила Таня. — Раз вваливается в чужой дом без разрешения, пусть уж терпит хозяина в пижаме. Пошли, выясним у него, что его принесло.

Жослен ухмыльнулся, и она поняла, что Росси была права. Стоит Мангону появиться, и Таня тут же вскакивает, чтобы бежать к нему, сбивая ноги. Ну и пусть. По-другому у неё не получается.

Адриан стоял в коридоре, засунув руки в карманы длинного пальто. Из-под распахнутых полов белела рубашка с объемным жабо, а поверх неё Мангон надел богато вышитый жилет. Он повернулся, едва Таня появилась из гостиной в сопровождении Жослена, который ещё пытался доказать ей, что показываться генералу драконов в пижаме не очень вежливо. Жослен, обречённо уставившись на Мангона. Глаза дракона сверкнули янтарём в полутьме коридора.

— Счастливого нового круга, — проговорил он тем особенным тоном, по которому нельзя было сказать точно: искреннен он или издевается.

— Счастливого круга, — ответил Жослен, нервно протягивая руку для локтепожатия.

Таня хмыкнула:

— Сегодня праздник. Все отмечают с семьей. Ты почему здесь?

Вопрос её прозвучал грубо, но Таню после вина и прерванного сна пока мало волновали приличия. Возможно, позже бы она пожалела, но время ещё не пришло.

— Ты, насколько я вижу, тоже здесь, — заметил Мангон, стягивая перчатки с узкой кисти. — Мне пришлось приложить усилия, чтобы найти тебя. Гетик пьян, как последняя свинья, и в ответ на мои вопросы лишь глупо смеялся.

— Конечно, я здесь. У меня и нет другой семьи. Только Жослен остался, — пожала плечами Таня.

— Ты проходи, — Сен-Жан явно чувствовал себя не в своей тарелке. — У нас остался ужин. Наверное. Он, конечно, остыл, но Матиш сможет его подогреть.

— Спасибо за приглашение, Жослен, но мы с Татаной торопимся.

Таня удивленно посмотрела на него. Внутри родилось недоброе предчувствие, грозившее стать полноценной тревогой.

— Куда мы торопимся? — с подозрением спросила Таня. — И меня зовут Зена, не забывай, пожалуйста. Даже в доме друзей.

С ней творилось что-то неладное. Она была взвинчена, взведена, словно затвор плохонького пистолета, грозившего то ли дать осечку, то ли отстрелить пальцы владельцу. А потому Таня говорила коротко и хмуро и в конце концов начала срываться на фамильярность.

— Это больше не имеет значения. Ну же, собирайся, нас ждут, — Мангон посмотрела на неё снизу вверх так, как дядюшки смотрят на маленьких непослушных племянниц. И как полагается всякой непослушной девочке, Таня упёрлась:

— Я никуда не пойду, пока ты мне не скажешь, зачем.

Мангон вздохнул.

— Подарок. У меня для тебя есть подарок. Но он не будет долго ждать, и если ты сейчас же не соберешься, я уеду один. И больше шанса получить его у тебя не будет.

Жослен подошёл ближе, склонился лбом к её виску. Твёрдые от лака кудри щекотали её щёку. Тепло и запах бренди заполнили пространство вокруг.

— Иди, — тихо проговорил Жослен. — Это важно, я думаю. А мы успеем ещё поговорить и выпить. Дети будут очень тебя ждать. И я тоже.

Он притянул голову Тани одной рукой и прижался губами к её виску. Предчувствие наконец переросло в тревогу, и Таня сглотнула подступивший к горлу ком.

— Хорошо, я сейчас буду.

Камин в гостиной почти полностью прогорел. В полутьме накрытый стол выглядел пугающе, словно на нём уродливыми тенями возвышались остатки ужина мифических монстров. Жутковато белела индюшачья кость, торчавшая из остывшего мяса. Торопливо застёгивая рубашку, Таня прислушивалась к голосам в холле.

— Адриан, ты не подумай лишнего, — говорил Жослен. — Мы с Зеной остались совсем одни на праздники и решили просто скрасить их немного. Просто ужином. И беседой.

— Не волнуйся, — отвечал Мангон. Голос его звучал спокойно, но от внимания Тани не ускользнули насмешливые нотки. — Я достаточно стар, чтобы распознать любовников, застуканных на горячем, с одного взгляда.

— И все-таки ты не отрицаешь…

Таня как раз застегивала штаны да так и замерла в нелепой позе с раскрытой ширинкой. Сердце её забилось глухо и часто.

— Что мне не всё равно? — как будто равнодушно закончил Адриан. — Это было бы глупо. Я соблюдаю правила, но не вру себе.

Не врёт себе. Когда Таня попыталась продеть пуговицу в петлю, она обнаружила, что руки дрожат. Мангон знает, что она слышит. И кому эта фраза больше предназначалась: полусонному Жослену или ей? И куда всё-таки Адриан собрался её везти?

— Татана, времени у нас становится всё меньше, — напомнил он, слегка повысив голос, и в этот же момент Таня вышла в холл. На ней была уже привычная одежда в бежево-коричневых оттенках и теплое мужское пальто сверху, который в последнее время так полюбилось детективам жандармерии.

— Я уже здесь. Ну что, веди меня, показывай свой подарок.

— Только сделай для меня кое-что, — попросил Адриан, запахивая своё пальто. — Обними Жослена покрепче. Обними-обними, это важно.

Не переставая удивляться, Таня обернулась к другу. Он стоял посреди собственного холла, словно гость в чужом доме, весь помятый, с торчащими в разные стороны пружинками соломенных волос, в мягком домашнем костюме и халате поверх него. Милый, добрый Жослен. Он протянул руки, позволяя Тане уткнуться в его грудь.

— Ну-ну, мы же не в последний раз видимся, — проговорил Жослен тихо и мягко, словно разговаривал с ребенком. — Все будет хорошо.

— Я люблю тебя, — пробормотала Таня в его рубашку.

— И я тебя, дорогая. С Новым кругом.

Салюты смолкли. Над Илибургов замерла темная морозная ночь, и на её шёлке трепетали нежные звёзды. Таня привычно нашла созвездие Дракона и улыбнулась ему одними кончиками губ, словно старому знакомому. Вдали мутно светились башни небоскребов. Мангон легко спустился по ступеньками и замер рядом, засунув руки в карманы пальто. Тоже поднял голову вверх, уставившись на звезды.

— Столько времени прошло, а ваше небо до сих пор чужое, — проговорила Таня. — Каждый раз становится жутко, когда я замечаю, что звезды не там, где должны быть.

Мангон ответил не сразу.

— Потерпи немного. Я смогу всё исправить.

Таня покосилась на него. Жидкий лунный свет ласкал его тёмную кожу, отражался в янтарных глазах, мягко очерчивал острый подбородок и челюсть, высвечивал едва заметную горбинку на носу. Редкие снежинки опускались на черные волосы, застывали на них бриллиантами. Таня в который раз подумала, что Адриан обязан быть драконом, потому что его тонкая странная красота не может принадлежать человеку.

— С удовольствием посмотрю, как ты будешь это делать, — хмыкнула она, стараясь, чтобы голос не выдал её переживаний.

Он снова рядом, плечом к плечу. И снова недоступен так же, как эти проклятые звёзды.

— Что ж, поспешим. Нам предстоит непростое дело.

— Вот новости! — воскликнула Таня, с трудом поспевая за Мангоном, который вдруг припустил широким шагом. — Ты мне обещал подарок, а не сложное дело.

— Подготовить хороший подарок не так просто. Давай же, скорее.

За углом их ждал тверамобиль. На черном капоте примостилась серебристая фигурка дракона. Он прижал крылья к бокам, а лапы — к животу, и замер в бесконечном стремлении вверх. Внутри пахло новенькой кожей и — уже привычно — кардамоном и шафраном. Водитель нажал на газ, и за окном поплыл Илибург. Обычно сонный, в ту ночь он горел множеством окон, за которыми продолжались балы, званые вечера и просто уютные домашние праздники. И рододендрон. Зелёный и оранжевый. Он украшал двери, арки, окна и даже столбы. Когда богатые особняки остались позади и замелькали дома попроще, на их ступенях появились твераневые свечи, уютные островки света, призванные привлечь внимание Великой Матери и завоевать её расположение.

Машина остановилась неожиданно у одного из таких домов. Мангон вышел первым и подал Тане руку, помогая выбраться.

— Где мы? — спросила она, разглядывая не вычурный, но и не бедный фасад аккуратного особнячка.

— У моих друзей-ученых. Нужно торопиться, время почти вышло.

Мангон сжал пальцы Тани в здоровой руке и потащил её, но не к парадному входу, а налево, мимо главного здания к пристройке. Её окна были закрыты ставнями, но через них всё равно пробивался свет, тёплый желтый, а еще красный и немного голубого. Адриан толкнул дощатую дверь, и та отозвалась жалобным скрипом. Таня шагнула в темный коридор, и на неё обрушился острый химический запах.

— Дэстор Мангон! — в коридоре возник высокий юноша с взлохмаченной головой. Рубашка была частично заправлена в брюки, частично болталась, нос украшали большие круглые очки. Юноша улыбался счастливо и немного нервно.

— Доброй ночи, Виктор, — ответил Мангон, снимая тяжелое пальто.

— Мы думали, вы не успеете! Уже почти всё готово. Колесо начало разгон, — он говорил возбужденно, немного заикаясь и путаясь.

— Не волнуйся, мы уже здесь. Татана, тебе же не приходилось знакомиться с Виктором Ваду?

Юноша в два шага оказался рядом с Таней, протянул руку. Она пожала локоть.

— Я Виктор. Брат Росси. Она много про вас рассказывала, и я рад познакомиться с вами! И помочь.

Светло-карие глаза были совсем как у Росалинды. И этот глубокий шоколадный цвет волос, и искренняя широкая улыбка. Виктор выглядел, как безумный ученый в начале карьеры, но был тонок и красив, и глаза его блестели азартом и восторгом.

— Я тоже слышала о тебе, — Таня заставила себя улыбнуться, прогоняя желание вспомнить о смерти подруги. — Росси говорила, что это ты собрал механизмы для её гостиницы?

— Да, — радостно подтвердил Виктор. — Я так рад, что вы успели их увидеть, тэссия!

— Какая я тебе тэссия? — возмутилась Таня, позволяя снять с себя пальто. — Росси была мне как сестра. Значит, ты братишка. Не против?

Виктор, может, и не был против, но над ними навис Мангон, словно воплощение тревоги.

— Ваше воссоединение очень милое, но кажется, мы торопились.

— Да! — воскликнул Виктор, запуская руки в волосы, отчего они топорщились только сильнее. — Пройдёмте. Я так счастлив, что вы позволили поучаствовать в этом!

За коридором находилось большое помещение. Возможно, когда-то здесь располагались стойла или другие хозяйственные комнаты, но сейчас в нём располагалось высокое колесо, медленно крутившееся в желобах. На его ободах тускло светились камни, толстая скрутка проводов вела к подобию пульта с рычагами и кнопками. К пульту крепились колбы, в которых медленно загорались и гасли красные, зелёные и синие кристаллы. Над ним склонился мужчина в белом халате. Когда Мангон вошёл в комнату, он обернулся и поприветствовал дракона.

— Здравствуйте, дэстор Мангон! — тут же отозвались двое других мужчин. Один проверял провода, другой сверялся с бумагами. — Мы готовы. Переходить можно через две минуты и двадцать три секунды.

Таня во все глаза смотрела и на странное колесо, и на учёных, и на светящиеся кристаллы в колбах. Мужчина у пульта поднял пробирку и влил в колбы прозрачную жидкость, отчего камни вспыхнули и стали гореть ровно и ярко.

— Что это? — непослушными губами спросила Таня.

— Как? Ты не узнаешь? — Мангон удивленно поднял бровь. — Через похожий портал ты попала в Илибург.

Таня посмотрела по-другому на странное устройство. Оно жужжало всё громче, набирало бег, и вот кольцо оплели тонкие росчерки фиолетовых молний. Таня вспомнила уколы от них так ярко, будто снова ощутила их на себе. Она подняла руках, чтобы убедиться, что на коже не появилось красных точек, но она была чистой. Между тем пространство в кольце помутнело, подёрнулось рябью, а потом закрутилось против хода колеса.

— Работает! — в экстазе закричал Виктор. Глаза его блестели от восторга, очки сидели криво. — Получается!

Его коллеги тоже испытывали радостное возбуждение, но не кричали, а продолжали работать. Мужчина у пульта то и дело трогал рычажки, что-то настраивая, второй продолжал следить за стабильностью процесса.

— Что происходит? — спросила Таня, обнаружив вдруг, что во рту пересохло. Адриан не ответил. Он не отрываясь смотрел на аппарат, чего-то ожидая. Вот пространство внутри колеса потемнело, стали видны смутные кружевные очертания. Кристаллы на ободе и в колбах разгорелись так ярко, что было больно глазам.

— Пора, дэстор Мангон! — перекрикивая жужжание колеса, велел ученый у пульта. — Связной будет вас ждать!

Адриан кивнул, взял Таню за руку — ладноь его была мягкой и горячей — и потащил к колесу.

— Что ты делаешь? — обмирая от ужаса, спросила она. — Нет! Не нужно, прошу тебя!

Дышать стало трудно. Страх сжал горло, мешая дышать. В голове возник туман, мерзкий и липкий, который путал мысли и не давал думать. Мангон обернулся. В глазах его плескалась раскаленная лава.

— Я с тобой. Верь мне! Это самый дорогой подарок, который я когда-либо делал, — ответил он и больше не дал ей возможности ответить, потащил за собой на подмости и нырнул в центр вращающегося со свистом колеса. Таня пыталась остановиться, уперлась пятками, чувствуя, как жаждующие молнии тянутся к ней, колют и бьют, но Мангон не позволил ей отстраниться. Он резким движением притянул её к себе, заставляя свалиться в портал.

Заложило уши, к горлу подкатила тошнота, а потом всё резко закончилось. Таня крепко зажмурилась и наверняка упала бы, но Мангон легко подхватил её, прижимая к груди. Жужжания колеса больше не было, вокруг стояла блаженная тишина. Где-то пела ночная птица. Кожи коснулся теплый воздух, душный, едва колышущийся под порывами прохладного ветра, как бывает жарким летним вечером. Пахло шалфеем и кардамоном, а ещё лесной подстилкой, деревом и дымом. Где бы Таня ни оказалась, воздух там был отравлен испарениями, которые заставили закашляться.

— И как вы тут дышите? — проворчал Адриан, а потом спросил участливо, почти нежно: — Татана, как ты?

Таня наконец решилась открыть глаза и посмотреть на него. Мангон улыбался.

— Где мы? — прохрипела Таня: голос предал её.

Они оказались в ночном лесу. В свете луны белели стволы берёз, ноги утопали в высокой траве, и им тотчас стало жарко в меховых сапожках. Издалека доносился странный, смутно знакомый шум. Среди деревьев металось пятно света: к ним кто-то приближался.

— Здесь кто-то есть, — шепнула Таня, прижимаясь к Мангону сильнее. Но поза Адриана оставалась расслабленной. Он ждал.

Наконец из-за деревьев вышел незнакомый мужчина. Лицо его было трудно рассмотреть, но он был высоким и широкоплечим. В руках мужчина держал светящийся прямоугольник.

— Добрая ночь! — проговорил он, странно коверкая слова. — Я радый, что вы пришли. Гм! Мне говорить, что вы есть один.

— Я взял с собой одного важного человека. С ученой группой всё согласовано. Адриан Мангон, — Адриан протянул руку для локтепожатия, но незнакомец крепко сжал его ладонь в своей и легонько потряс.

— Очень приятное. Я Олег, — и замер, не зная, как обратиться к Тане.

А она во все глаза смотрела на прямоугольник, источавший ровный белый свет, и в голове её роились дерзкие догадки, в которые она не смела поверить.

— Что у вас в руках? Это телефон? — спросила она по-русски.

— Да, последний джейфон, — с гордостью ответил Олег, не заметив сразу, что спросили его не на драконьем. А потом осознал и удивлённо посмотрел на Таню.

А та стояла ни жива, ни мертва, да и стояла только потому, что Адриан крепко держал её. Нос щипало от подступивших слёз, но пролиться им не давало потрясение, которое сжало грудь.

— Олег, где мы? — сдавленно спросила она.

— Так в Лосином острове, — ответил Олег.

Таня подняла взгляд на Адриана. Он продолжал улыбаться, но улыбка его была немного грустной.

— Что же это, Адриан? — пискнула она жалобным голосом.

Мангон стянул перчатку и коснулся её щеки горячими пальцами. Провёл от виска до уголка губ, задержался на пару мгновений, а потом уронил руку. И просто сказал:

— Ты дома.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ.