Над Илибургом клубилось тучами мрачное серое небо. Изредка от него отделялись снежинки и, покачиваясь, опускались на темно-графитовые камни мостовых. Некоторые из них ложились на тёмные ресницы, бледные губы или расшитый подол прекрасного платья. Девушка не смахивала их. В лице её больше не было жизни, а смерть стёрла следы её последних страданий, подарив умиротворение. Она казалась такой прекрасной хмурым зимним утром, словно сошла со страниц сказки о спящей невесте дракона. Но, в отличие от той невесты, просыпаться ей более не придётся.

Процессия медленно продвигалась по улицам Илибурга к Даджу, главному храму Великой Матери. Первым шёл высокий мужчина в черном костюме, в петлице которого алел бутон розы. Он не поднимал головы, и светлые волосы крупными кудрями падали на его лицо. Слёз больше не было. Он делал то, что должно: нёс тело любимой жены к её последнему огню. Рядом шагал Виктор, непривычно серьезный и собранный, каким Жослен никогда того не видел. Мальчишка разом повзрослел на несколько лет.

Во внутреннем дворе храма, окруженном галереей с коллонадой, был сложен погребальный костёр. Быть похороненной внутри города, в стенах Дожда — величайшая честь, какая только могла быть предоставлена посмертно, и Кардинал отдал такое распоряжение, не задумываясь. Сам он стоял у основания лестницы, облачённый в чёрный плащ с капюшоном, по краю которого тянулись вышитые золотом руны. Кардинал Мангон не склонил головы, он смотрел прямо в ожидании похоронной процессии, и от глаз его протянулись две дорожки, проведенные особой церемониальной золой, напоминавшие следы от слёз. Ждать ему предстояло недолго. Вот уже показалась золотая голова Сен-Жана, который нёс на плече один из поручней носилок. На мгновение мужчины встретились глазами, и Мангон увидел драматическую перемену в старом друге. Никогда он больше не будет прежним весёлым Жосленом, и положа руку на сердце, он мог утверждать, что никто, кому приходилось знать Росалинду, прежними не будут.

О Татане думать не хотелось. Такие мысли кололи иглой сочувствия, впивались в самое сердце. Она стояла по правую руку, в тени колоннады, прямая, как копьё. На ней был черный костюм и тёмно-серое пальто, отороченное мехом, на лице застыло холодное выражение глубокой скорби. Истерика осталась позади. В прошлом осталась разбитая посуда, которая летела в стену, крики и проклятия застыли и затихли в стенах маленькой библиотеки, где Татану застал нервный срыв.

“Врач сказал, что это из-за чрезмерного волнения. Из-за пожара”.

Проговорила и рухнула на ковёр, как подкошенная.

Все слёзы остались бессонным ночам, сейчас же Татана была холодна и собрана. Она стояла в стороне, но всё же вместе с ним, и Адриан это ощущал каждой клеточкой тела.

Похоронная процессия поравнялась с Мангоном. Мужчины опустили отделанные бархатом носилки на мёрзлый камень, и Жослен наклонился, чтобы в последний раз поднять жену на руки. Волосы её, когда он запустил в них руку, были холодными, но такими же гладкими и шёлковыми, как и в самые горячие их ночи. Жослен поднял Росси, и голова её повернулась на бок, но руки остались крепко сцепленными на груди. Она была ледяная, тяжелая, такая чужая. Жослен обернулся к лесенке, что вела к алтарному столу. Все клятвы себе не показывать горя пошли прахом, и по щекам потекли слёзы. Он ставил ногу на ступень, заставлял себя оттолкнуться и ставил вторую, а затем ещё и ещё, пока не забрался на самый верх. Здесь он замер, не в силах заставить себя опустить Росси, мысленно умоляя об ещё одной минуте, самой последней. Снег пошёл сильнее, будто небо плакало вместе с ним. Тихие слёзы грозили превратиться в рыдание.

— Жослен?

Голос Мангона, не Кардинала Илирии, но обеспокоенного друга. Он вернул Жослена к реальности, если такое было возможно. К Бурунду это всё, подумал Сен-Жан, в этом мертвом теле больше не было его жены. Жослен положил Росси на стол, установленный на куче хвороста, посмотрел на неё в последний раз, заправил прядь волос за ухо. Произнёс последнее признание. А потом развернулся и принялся медленно спускаться. Ноги предали его, и Жослен точно упал бы, если бы не Мангон. Он пренебрёг правилами ритуала ради друга, и Сен-Жан это оценит. Только позже, а в тот момент он думал только об одном: как бы не сойти с ума от горя. Мангон передал его из своих рук, покрытых чёрной краской, в руки Татаны и приступил к ритуалу. Он зажёг жаровни по периметру костра и принялся читать молитву, но слов её Жослен не слышал.

— Это всё из-за меня. Я убил её, Татана, — он склонил голову на плечо подруги, упёрся лбом, не скрывая страдания. — Я был плохим мужем. Никчёмным, отвратительным. Я всё думал о себе, о картинах, о загубленной карьере. Я ненавидел гостиницу и желал обратиться ей в прах. Если бы я знал, о, если бы я знал… — Жослен больше не мог говорить, слёзы душили его. Молитвы Мангона стали громче и как будто мрачнее. Спустя минут пять Жослен продолжил хриплым шёпотом: — Решено. Больше никаких картин. Я не смогу больше писать, никогда.

— Жослен, — Татана поймала его руки, заставила посмотреть ей в глаза. У неё были красные опухшие веки, на светлой коже это было особенно заметно. — Росси передала тебе кое-что, — она запнулась, но спустя несколько секунд собралась с силами. — Пара слов.

— Мне?

— Конечно. Ты же её любимый муж. Возможно, ты не догадываешься, насколько сильно она любила тебя, — Татана улыбнулась, и улыбка эта могла бы показаться неуместной, но Жослен знал, что в этот момент она вспоминает милую, светлую Росси, и не сердился. — И она просила передать тебе, чтобы ты рисовал. Почему ты мотаешь головой? Скажи, неужели я бы стала врать тебе? Врать здесь, перед Росси?

— Прости. Нет, не стала бы. И всё же…

— У тебя есть, ради кого жить. Влади и Табита нуждаются в тебе, в счастливом увлечённом отце. Ты должен показать им, что жизнь прекрасна. Несмотря ни на что. Теперь это твоя обязанность, — Татана говорила тихо, но каждое её слово било в самое сердце. — Росси хотела бы, чтобы ты рисовал.

— Татана…

— А сейчас хватит плакать, — неловким движением она отёрла его щёки. — Давай достойно проводим Росси, Великая Матерь ждёт её.

Татана и Жослен встали бок о бок, лицом к костру. Спустя некоторое время двое жрецов поднялись по лесенке. Один облил Росалинду маслом, а второй поднёс факел. Дорогое бархатное платье с вышитыми на нём звёздами легко занялось. Вскоре пламя обняло всю фигурку женщины.

“Аэг морок! Кхер талан тал нимаган! Отдыхай на груди Великой Матери, Росалинда”, — прошептал Адриан, и тоска его была столь же велика, как тоска его друзей.

* * *

Марисса сидела в глубоком кресле и вышивала розы на одеяльце. Руки её не были приспособлены к мелкой работе, но она прилежно выполняла всё, что должно. И если знатной даме в ожидании ребёнка нужно вышивать, что ж, она будет это делать.

— И всё равно я не понимаю, к чему были такие пышные похороны, — проговорила Марисса.

— Не сомневаюсь, — отозвался Мангон. Он сменил траурную мантию на повседневную одежду и смыл краску с лица и рук, и о ритуале напоминало только его крайне скверное настроение.

— Может быть, вы расскажете мне?

Адриан посмотрел на неё долгим взглядом и отрицательно помотал головой. Как уместить в один рассказ все события, что случились в Сером Кардинале почти шесть лет назад? Как объяснить, что дом Росалинды Сен-Жан стал отдушиной для Мангона, куда он мог прийти и просто спокойно пообщаться, угощая друзей чаем? То, что значила для него эта семья, было больше, чем он мог выразить словами, и куда больше, чем могла понять его жена. Сен-Жан не были аристократами, или торговцами, или меценатами, и с её точки зрения были совершенно бесполезны. И Мангон предпочёл даже не начинать разговор. Росалинда ушла, и это горе принадлежало только ему, Татане и Жослену.

— Дворянство возмущено, — продолжала Марисса. — Никто не говорит вам это в открытую, но вы отказали в сожжении сенатору Роулу, но провели пышный ритуал для безродной девчонки. Ходят противоречивые слухи.

— Пусть подавятся ими, — ответил Адриан. — Это решение я обсуждать не намерен.

— Вы слышали, говорят, что гостиницу подожгли мятежники? Из-за названия и якобы вашего покровительства? — не унималась Марисса.

— Мне докладывали, — ответил Мангон. — Думаю, что это были люди, которые были разочарованы результатом похода на Зимний маскарад. Они надеялись, что повторится история пятилетней давности, когда горожане разгромили Илибург.

— Вы правда были лояльны хозяевам гостиницы?

Адриан удивлённо посмотрел на жену. Марисса утопала в глубоком кресле, закутанная двумя одеялами, и напоминала пушистую будуарную кошку. Почему она так вцепилась в несчастных Сен-Жанов?

— Да. И я не оставлю Жослена без поддержки теперь.

— А могу я заранее узнать, кого вы ещё собрались поддерживать? — в голосе Мариссы послышался яд. — Например, племянниц сенаторов. Вы же поставите меня в известность?

Вот оно что. Слухи дошли до неё очень быстро, её сети информаторов можно было только позавидовать. В неё входили служанки, обнищавшие дворянки или те тэссы, что только недавно получили титул и не пользовались настоящим весом в обществе. Все они хотели снискать благодарность тэссии Мангон, а потому использовали свои навыки сплетниц во всю силу.

Адриан вздохнул. На сердце было тяжело, горло саднило, будто его разодрали кошки, и ему хотелось бы согреться перед камином и подумать о тленности жизни, но оставлять Мариссу с её фантазиями не стоило. Поэтому Мангон устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и потёр подбородок, думая, с какой стороны подступиться.

— Марисса, мне очень важно, чтобы ты сейчас услышала и поняла меня. Мятежники за пять лет проникли глубоко в сенат и во все административные структуры. Они действовали тихо и планомерно, так что сейчас вырывать их руки из моих карманов очень сложно.

— Вы даже не представляете, насколько глубоко они залезли, мой дорогой, — грустно усмехнулась Марисса, и Адриан снова вспомнил о её широкой сети “птичек” в золотых клетках.

— Рядом со мной будут появляться люди, про близость с которыми пойдут слухи. Я хочу, чтобы ты помнила, что самые странные люди пытаются залезть мне под кожу, и мне и моим агентам приходится держать их под контролем.

— Вы же понимаете, что всё это звучит не очень правдоподобно?

— И тем не менее, я прошу тебя мне верить.

— Каждый день мои девочки приносят мне обрывки слухов об изменах, предательствах и различной грязи, которые они собирают по всем небоскрёбам и особнякам Илибурга. И если бы вы знали то, что знаю я, вы бы посмеялись над просьбой в слепой вере.

— Только не забывай, пожалуйста, что я дракон, — он сменил позу, и в глазах его мелькнули всполохи огня. — Я заключил с тобой договор, и для дракона он священен.

Марисса отложила одеяльце и долго посмотрела на него из своего гнезда-кресла.

— Не оставляйте меня, пожалуйста.

— Будь на моей стороне, и я не оставлю тебя. И помни, что твои птички приносят новости в клювике не только тебе.

Разговор вышел сложнее, чем Мангон представлял. Общаться с Мариссой вообще было непросто, потому что она то и дело пыталась утащить его в болото намёков и недосказанностей, и после подобных бесед Адриан чувствовал себя так, словно пролетел полсотни миль. Не в силах больше оставаться в апартаментах, он спустился вниз, в малую библиотеку, которая стала его негласным убежищем и кабинетом.

Библиотека однако не была пуста. Татана сидела на дальнем диванчике, по-мальчишечьи положив локти на колени, и, наверное, опять плакала, потому что при его появлении утёрла глаза.

— Привет. Я не думала, что ты придёшь сегодня. Извини, я лучше пойду. Не буду мешать, — она поднялась и направилась к двери.

— Подожди, — пальцы Адриана легко скользнули по её предплечью. Не схватил, но остановил одним прикосновением, деликатным, но настойчивым. Татана замерла на месте. — Я собирался сбежать и полетать немного. В последнее время меня тошнит от небоскрёбов. Больше, чем обычно, я имею в виду. Не хочешь полетать со мной?

— В смысле? Ты же не пускаешь людей на спину, — Таня выглядела совсем потерянной, и Адриан был готов простить ей бестактность, поэтому только вздохнул.

— В последнее время я часто изменяю своим привычкам. Ну что? Дважды приглашать не буду.

На этот раз Татана подготовилась: на ней были плотные штаны с кожаными вставками, чтобы не порвать их о чешую, высокие сапоги, тёплая куртка на меху и даже шапочка с авиаторными очками. Адриан так же разделся наверху, аккуратно сложил вещи в шкаф и заменил протез руки на лапу. Татана взобралась на шею, не спеша устроилась между шипами и, когда была готова, похлопала его по шее. Будь Адриан помоложе и горячее, он бы воспринял этот жест как оскорбление, но сейчас он понимал, что это просто способ общения. А перспектива разделить с кем-то небо грела его душу. Он взмахнул крыльями и кинулся с небоскрёба в поисках подходящего потока воздуха.

Над головой раскинулось мерзлое зимнее небо, под крыльями извивались улочки Илибурга, заключенные в кольцо Стены. Лирой, приток величавой Отолуры, металлической лентой разрезал столицу на две половины, и то тут, то там его пересекали заклёпки мостов. Мангон быстрее замахал крыльями, и город остался позади, сменившись предместьями, а потом пустыми полями, укрытыми снежным платком. Ветер бил в морду, обтекал закованное в чешую тело, и не было для дракона ни границ, ни оков, только бесконечная свобода. Мангон мотнул головой налево, дал Татане несколько секунд приготовиться и затем повернул. Ветер врезался в кожистые перепонки крыльев, и пришлось махать ими, чтобы сохранить равновесие. Внизу показалась Отолура, несущая свинцовые воды на юг, в Оллорское море. Пологий берег постепенно вырастал над рекой, образовывая обрыв, и чуть выше по течению возносился в небо Серый Кардинал. Сердце у Мангона замерло, словно он увидел потерянную невесту, отданную другому. Величественный замок, который еще его дед отвоевал у Старого Королевства, напоминал каменную иглу посреди снежного поля. Его опоясывали две стены и ров, мост через который был поднят. Удивительное дело, но к замку вели утоптанные дороги, а из труб кухни поднимался дым.

Мангон почувствовал, что Татана хлопает его по шее, привлекая внимание. Скосил взгляд и увидел, что она припала к шее и вытянула руку вперед, показывая на замок. Хочет спуститься? Мангон отрицательно помотал головой. Тогда Татана хлопнула его сильнее и дальше вытянула руку.

— Там оборотни, — проговорил дракон, и слова в его пасти смешивались в кашу.

— Ну и что! Пошли в гости!

Наверное, она содрала горло, пытаясь до него докричаться. Она хотела в гости к оборотням в замок, где чуть не погибла? Что за странная прихоть! Но идея эта уже проникла в его мысли, и он скорее искал доводы за, нежели хотел отказаться. Мангон в раздумьях сделал круг над замком и тут увидел, что на площадку донжона высыпали люди. Один, высокий и широкоплечий, одетый в лохматую коричневую шубу, принялся махать ему рукой. Вук. Что ж, раз сам вожак оборотней зовёт его, значит, так тому и быть.

Мангон целых пять лет не приземлялся на Южную башню. Опустить лапы на её камни было очень приятно, но чувства, что он вернулся домой, не возникло. Стоило ли возвращаться? Но времени подумать ему не дали: к ним тут бросились оборотни. Татана легко соскользнула со спины и тут же встала в боевую стойку, пытаясь оценить обстановку. Три оборотня справа, два слева, посередине сам вожак, огромный, как скала в шубе, заросший бородой, в которой блестели белые зубы. Пожалуй, она может пока отвлечь тех, что слева, а Адриан справится с остальными.

— Ты посмотри, кто к нам прилетел, — пробасил Вук. — Драконий человечек!

И не успела Таня ни удивиться, ни даже ойкнуть, как угодила в крепкие медвежьи объятия. Она сдавленно закряхтела, когда её окутал густой запах влажной шерсти.

— Мангон, давай, сворачивайся обратно в человека. Не с руки мне тебе наверх что-то кричать.

— Так я буду голым, — дракон опустил шипастую голову ближе к людям и казалось, что он нагло ухмыляется.

— Кому тут интересно твоё тощее туловище? — хохотнул Вук, потирая себя по плотному животу. Он был не полным, этот вожак оборотней, но широким и плотным, воплощение достатка и сытости. — Тем более ты в подштанниках, — добавил он и рассмеялся, и прочие оборотни захохотали вместе с ним. В отличие от драконов, они не носили дретового белья и после обращения оставались абсолютно обнажёнными, поэтому с насмешливым снисхождением относились к “респектабельным” драконам.

Мангон шагнул вперёд и стал уменьшаться. Металлическая лапа отвалилась и упала на камни башни. Адриан обернулся быстро, и вот уже стоял перед оборотнями прямой и собранный, словно был он при полном параде, а не полуголым под зимним небом. Культя беспомощно висела, рубец чуть ниже локтя был темнее кожи, почти черным, и выглядел жутко.

— Знатно тебя Кейбл пожевал, — протянул Вук.

— Он поплатился за это жизнью, — ответил Адриан с излишним пафосом. Даром что он старался вести себя достойно на грани высокомерия, но чувствовал себя уязвимым и униженным. Полуобнаженный, с выставленной напоказ культёй, в башне замка, который захватили его недруги, он должен был сохранять лицо и спокойный голос, хотя хотелось рвать и метать. Хуже всего, что на него смотрела Татана, и он старался не поворачиваться в её сторону, чтобы не увидеть вдруг жалости или омерзения. Адриан бы с удовольствием остался драконом и разгромил там всё к Бурунду, но ему приходилось быть умнее. Снова.

— Пошли вниз, покажу тебе твой замок, — дружелюбно предложил Вук. — Ты подзадержался, мы ждали тебя куда как раньше. Но пять лет, — он покачал головой. — Неужели клал ты кучу на своё родовое гнездо.

— Не в этом дело, — отозвался Адриан, не глядя на оборотня. Ступени Южной башни неприятно холодили ноги.

— А-а, боишься, что мы тут всё испортили? Думаешь, где едим там и гадим? — Вук говорил вроде весело, но было ясно, что он уязвлён. Один-один, подумал Адриан. — Ну так давай посмотрим, великий дракон, что стало с твоим брошенным замком.

Вокруг замка сгущались ранние зимние сумерки. Молодой оборотень в тулупе нараспашку ходил и зажигал масляные фонари, и от расползались теплые желтые пятна. Адриан в сопровождении Татаны вышел из Южной башни. Ему уже накинули на плечи плащ, кто-то тащил сапоги и брюки. Мангон едва ли обратил на такие мелочи внимание. Он прикрыл глаза, втянул воздух, наполнив лёгкие запахами любимого замка. Но нет, он пах теперь иначе, остро и почти неприятно: деревом, огнем и собачьей шерсти. Исчез аромат холодного камня и железа, так милого сердцу Адриана, и он испытал безотчетную тоску.

Галерея по правую руку была забита деревянными щитами.

— Это мы защищаем её от мороза. Под слоем копоти сохранились фрески Вашона и Сен-Жана. Моя дочь в восторге от этих хлыщей-художников и уже несколько лет ползает по всему замку, восстанавливает их работы. Не скажу, что я в рад этому. С большим удовольствием я бы видел её замужем, но в семье не без художника, — Вук коротко рассмеялся, довольный своей шуткой.

— Вы восстанавливаете галерею? — Адриан и не пытался скрыть удивление.

— И галерею, и много чего ещё. Конечно, требуются большие деньги, и у нас их нет. Живём мы в главном здании, в основном на первом этаже. Из остальных комнат мы сохранили, что смогли, и закрыли их до доброго случая. Заглянешь в замок?

Татана шла бок о бок с Адрианом. Она вертела головой, как заведенная кукла, но не проронила ни слова. Мангон допускал, что она помнит свою первую встречу с Вуком и всё ещё робеет перед ним. А может, погружается с головой в воспоминания, связанные с замком. Они и его осаждали, холодными пальцами сжимали сердце и туманили голову, но Адриан старательно гнал призраков прошлого прочь.

От вида главного холла перехватило дыхание. Воспоминания накинулись с новой силой, замелькали перед глазами картины ушедших дней, но невозможно было не заметить, как всё вокруг изменилось. Не было больше огромной хрустальной люстры — она упала и разбилась во время пожара. Не было лестницы из чёрного дерева. Была новая, из дуба и с резными перилами, работа мастерская и почти изящная, но всё же… Всё же. Сгорели и чудесные изумрудно-зелёные ковры, которые старый Мангон заказывал в Ажхаде, и нечем их было заменить.

— Мы переделали лестницу, — Вук вёл себя, как хозяин, показывающий свои владения. — Ту восстановить было невозможно. Не на драконий вкус, конечно, зато крепкая.

— И то хорошо, — коротко ответил Адриан и почувствовал, как Татана тянет его за рукав.

— Посмотри, на стенах картины!

— Заметили? — разулыбался Вук. — Конечно, те, что висели тут раньше, мы не спасли. От них только обугленные рамы остались. Зато в подвалах мы отыскали комнату, а там видимо-невидимо всяких картин и диковин.

— Поздравляю, вы нашли мой запасник, — сухо ответил Адриан.

— Почему ты не забрал их с собой? — спросила Татана.

— Знаешь ли, на тот момент я ещё думал вернуться. А потом стало не до них. О, портрет барона Лосса! — Мангон показал на одну из картин. — Отвратительное полотно. Мне его один сенатор подарил.

— Ты только при дочери моей так не говори. Она влюблена в каждую картинку в этом замке. Если б могла, спать бы с ними ложилась.

Вук провёл гостей по коридорам, показал некоторые комнаты, столовую, в которой удалось восстановить стол, что поднимал блюда прямо с кухни. Адриан слушал его и испытывал гремучую смесь чувств: и тоску по прошлому, и стыд, что бросил замок гнить, и зависть, и горячую благодарность Вуку. Оборотень явно горел работами в Сером Кардинале и как будто любил старый неприветливый замок. Это было удивительнее всего, и Адриану определенно нужно было время, чтобы понять, что со всем этим делать.

— Оставайтесь ужинать, — предложил Вук.

— Не думаю, что это хорошая идея, — начал было Мангон, но Татана его перебила:

— Давай останемся. Пожалуйста! Мне придётся вернуться к “дядюшке”, а при нём у меня кусок в рот не лезет.

— Мангон, ты же умный мужик. Государством управляешь. Должен сообразить, что лучше нас не обижать. Вот и прекращай делать кислую рожу и садись за стол.

Адриан скривился, но в душе был искренне рад этому внезапному ужину. В последнее время он как никогда ценил открытых людей, и даже если Вук вёл свою игру, делал он это весьма располагающим образом.

За большим столом начала собираться семья Вука. Пришли его сыновья с жёнами и дочери, которые не успели выйти замуж. Татана высматривала кого-то, и когда Адриан спросил её, зашептала:

— Мне пять лет назад девчонка помогала, её звали Мана. И сестра у неё была, красивая такая, с толстой косой. Ни той, ни другой нет. Значит, замужем. Может волчат воспитывают. Мне бы хотелось, чтобы у них все было хорошо, — и улыбнулась немного грустно. Что за мысли бродили в тот момент в её милой голове? Скучала ли она по тем девушкам или вдруг загрустила из-за семьи, которой у самой её не было?

В столовую ввели пожилую женщину. Она медленно переставляла ноги, почти не поднимая их от земли, и каждый шаг её сопровождался шорохом. Она напоминала старый пенёк, поросший мхом, и Адриан даже не брался гадать, сколько ей лет. Внезапно старушка остановилась, посмотрела в сторону Татаны, а затем растянула губы в подобии улыбки.

— А-а-а, дракон к нам пожаловал. С драконовой женщиной. Славно-славно, — слова смешивались в её беззубом рту в едва понятную кашу, вот только Татана рядом вдруг вспыхнула, выпрямилась.

— Я не драконья женщина! Вы же сами говорили.

— Говорила — не говорила, — прошамкала старуха. — Когда это было? А только огонь в тебе драконий. Драконовы женщины, они, знаешь, какие?

Адриан с любопытством посмотрел на Татану. Если бы у него был факел, наверное, он мог бы поджечь его от её горящих щёк. Оборотни подняли со своих мест и суетились, усаживая старушку, и о них с Татаной на несколько минут все забыли.

— О чём она говорила?

— Ох, да глупости! Тогда, пять лет назад, эта женщина помогла нам с Росси, — на имени подруги Татана запнулась. — Подлечила нас. И сказала, что я не достойна зваться “драконьей женщиной”. И спросила тогда то же самое: ты знаешь, они какие?

— И какие же? — Адриан не мог спрятать улыбки.

— Великие, — выдохнула она. — Я так это запомнила! Они выше неба и отвечают только перед Матерью.

— Тогда и правда по всему выходит, что ты драконова женщина, — сказал Адриан и отвернулся. Он чувствовал её взгляд на своём лице, недоверчивый, цепкий, и отчего-то хотелось смеяться.

— А лечь можете в кабинете, — говорил Вук, когда с основным блюдом было покончено. — Он почти не пострадал от огня.

— Это потому, что он находится в башне, — от тепла, еды и мёда Адриан стал непривычно болтлив. — Она вынесена вперед, и соприкасалась с пожаром только одной стеной. Дверь из морёного дерева, всё, что можно, пропитано огнеупорной водой. Рада очень следила, чтобы кабинет был защищён. Возьми на заметку, у тебя дерева много. Если хочешь, я могу прислать тебе бак на пробу.

— Так она ж вонючая, наверное. И вредная. У меня тут волчат полный доб крутится, — отвечал ему Вук. — Знаешь же, как они углы обтирать любят.

“Откуда бы мне знать?” — подумал Адриан, а вслух сказал:

— Конечно, нужно соблюдать безопасность. Убрать детей и особо тупых взрослых. Ты же знаешь, ты как-то управляешься со всей этой дикой оравой, — он больше не сидел, как на приёме, а опирался о стол калечной рукой и размахивал вилкой в руке здоровой. — Огнеупорная вода пахнет резко, но тут уж не до капризов, извини. Зато ты видел, что на двери в кабинет даже барельефы сохранились. Кстати, если позволишь, я задержусь на немного, посмотрю, что там в кабинете осталось.

— Оставайтесь до завтра! — широким жестом предложил Вук. — Время позднее уже, а уж комнаты с кроватями мы вам как-нибудь отыщем, — он хохотнул над собственной полушуткой. — Не надо долго думать, дракон, от этого все беды. Мы собрали кое-какие вещи по замку, то, что не сгорело и не истлело, и положили в твою башню. Посмотришь, разберешь. Найдёшь что важное — забирай, нам лишние бумаги ни к чему.

Адриан посмотрел на Татану. Она сидела рядом, притихшая, и по блестящим глазам её можно было сделать догадаться, что крепкий мёд вскружил ей голову. Она улыбалась одними уголками губ, и щеки её пылали от жары и выпитого. Татана была невероятно очаровательной тем вечером. Её стоило бы отправить на тёплые перины, а никак не тащить в морозную ночь, плюющуюся снегом.

— Ну что, останемся? — негромко спросил он.

— Ты решай. Но знаешь, — Татана вцепилась в его правую руку, придвинулась ближе, — у меня такое ощущение, что Серый Кардинал теперь существует будто вне времени. Ты слышишь, как вокруг рушится мир? А тут тихо и спокойно, — она заглянула ему в глаза. — Я бы так хотела продлить эту ощущение, — и Татана снова откинулась на спинку своего стула, прикрыв глаза.

— Так и быть. Я принимаю твоё приглашение, Вук.

* * *

Раздался стук в дверь, негромкий, деликатный. Адриан улыбнулся: это была Татана, он знал это почти наверняка. Никто из оборотней не стал бы стучать так робко, да и не в этом дело. Адриан чувствовал, что это Татана, поэтому просто сказал:

— Входи.

Открылась дверь, в щели показалась белая голова. Волосы Татаны были влажными, а оттого казались темнее, чем обычно. Дочери Вука по традиции оборотней предложили дорогой гостье горячую ванну перед сном — за неимением в замке бани.

— Извини, что врываюсь. Я тебе не мешаю?

— Нет, конечно. Проходи. Я разбираю то, что оставил для меня Вук, — Адриан сидел на любимом диване, даже сам скрип которого оказался таким знакомым, что сжималось сердце. Рядом с ним стояла очередная коробка, приготовленная оборотнями. В этой были вещи его матери, спасённые из Уточьей башни, до которой не добрался пожар, и Адриан размышлял, брать ли с собой в новую жизнь что-нибудь из этих памятных мелочей.

Татана протиснулась между тяжелыми створками дверей. В руках она держала бутылку и несколько бокалов. Адриан вопросительно приподнял бровь.

— У нас сегодня праздник?

— Нет, траур, — она поставила бокалы на письменный стол, который некогда был Мангоновым. — Я знаю, что была официальная церемония, но хотела проводить Росси по-своему. Как когда-то мы провожали Владимира.

— Так вот как было его полное имя. Я не знал, — Адриан вернул в коробку фарфоровую куклу, когда-то принадлежавшую его матери, и подошёл к столу. — Так что же, ты решила устроить Росалинде дружеское прощание?

— Да. Это же… ничего? — Татана испуганно посмотрела на Мангона. — Мы никого не оскорбим? Чувства верующих? Великую Матерь?

— Нет, — хмыкнул он. — Делить вино с ушедшим — это часть древнего ритуала, Росалинда была бы довольна.

— Хорошо, — выдохнула Татана. — Тогда поможешь мне? — и показала на бутылку вина.

Адриан почувствовал укол задетого самолюбия, но усилием воли сохранил лицо.

— Если ты поможешь мне, — и помахал культёй. — Я сегодня не в полном составе.

Татана закрыла рот двумя руками и быстро покраснела. Краска загорелась на щеках и расплылась на лоб и уши, до самых волос. В тот день Татана была особенно живой, подвижной и чувствительной, вероятно, из-за коварного мёда оборотней, да и сам Адриан чувствовал себя уязвимым. Странное чувство, приятное, но пугающее.

— Ох, прости! Прости, прости. Это было ужасно невежливо.

— Все в порядке. Давай вместе: ты держи её, а я разберусь с пробкой.

Бутылка была открыта, и тугая струя терпкого вина ударила в стенки сначала одного бокала, потом второго и третьего.

— Ты взяла вино у Вука? — спросил Адриан, разглядывая рубиновый напиток на свет огня в камине. — Ты только посмотри, они распотрошили мою коллекцию. В ней были безумно дорогие экземпляры.

— Надо было сразу забирать, что твоё, — отозвалась Татана.

— Действительно, — хмыкнул Адриан, думая вовсе не о вине.

Татана подняла свой бокал.

— Росалинда Сен-Жан, — обратилась она к воздуху, куда-то в потолок, — ты была хорошим другом, любящей женой и красивой женщиной. Тебе не о чем жалеть, так что можешь не превращаться в призрака и спокойно идти… Куда вы тут идете все после смерти. Бурундово отродье, у меня получается очень скверно, — Татана хрюкнула от смеха в кулак, и Адриан не мог удержать улыбки. Они не потешались над Росалиндой, о нет, подобного отношения он бы не стерпел. Но они словно находились в дружеской компании, где можно шутить и смеяться, просто одному из друзей пора было уходить. И в этом отношении к умершему было намного большего драконьего, чем Татана могла себе представить, потому что драконы не лили слёзы по ушедшим собратьям, а восхваляли их жизнь.

— Кхар дамарс окхор трехт, — произнёс Адриан. — Отдыхай на груди Великой Матери, Росалинда, а мы здесь обо всём позаботимся. Харет нортр, ротрох трехт, — и он, не жалея бокала, бросил его в камин. Поленья зашипели, терпкий запах вина разнёсся по комнате. Адриан стоял с Татаной бок о бок, изредка поднося бокал к губам, и смотрел, как огонь снова захватывает отвоеванные у него территории.

— Когда мы встретились, у нас случилась ссора, — вздохнула Татана.

— Я знаю. Росалинда рассказывала. Она очень переживала из-за этого.

— Как это — рассказывала? Вы общались? — от удивления она повернулась всем телом.

— Конечно, — пожал плечами Адриан. — Я не хотел привлечь к ним внимания, поэтому приходил в “Черный дракон” как Тень. Она заменила мне Жамардин. Росалинда была молода, но она была из тех женщин, кто великолепно разбирается в чужих жизнях, видит картину целиком.

— И при этом ничего не видит в своей собственной, — добавила Татана.

— Не без этого, — согласился Адриан. — Росалинда металась между любовью к тебе и любовью к своей новой жизни, пыталась определить их ценность. Я думаю, в конце концов у неё это получилось, — он помедлил, а потом сменил тему. — Я не спросил, ты чувствуешь себя? Я больше думал о Жослене в последние дни, но тебе тоже досталось. Ты там была в конце концов.

— Мне… непросто, — выдавила Татана. — Терять близких людей всегда больно, но Росси… Она была слишком молодой, понимаешь? Слишком много было в ней жизни, чересчур много огня, — она помолчала. — Росси просила прощения, — голос Татаны стал глухим, как будто ей сдавило горло. — Но она не виновата. Это всё я. Я приношу одни неприятности.

— Что ты такое говоришь?

— А теперь она мертва. Её дети чудом выжили. И Влад мертв, — веселье разом выветрилось, как тепло под ледяным сквозняком. Татана обхватила себя за живот, уставилась в одну точку.

— Татана, твоей вины в этом нет, — Адриан отставил вино и попытался отвести её руки, но она вцепилась в кофту, словно клещами.

— Кто ещё умрёт из-за меня? — слова вырывалисьу неё с хрипом и становились всё тише. Наконец она совсем умолкла, только смотрела расширившимися глазами в одну точку и дышала. Нет, не так. Пыталась дышать. Адриан не видел этих приступов очень давно, но узнал сразу.

— Проклятье, — процедил он и, развернувшись лицом к лицу с Татаной, тронул её за плечо здоровой рукой.

Она обхватила себя за живот, согнувшись пополам. Дышала неровно, хрипло, закрыв глаза. Щеки все еще горели, но на лбу выступили капли пота.

— Татана, посмотри на меня, — потребовал Мангон. — Не проваливайся в панику, смотри мне в глаза.

Она подняла тоскливый взгляд, разлепила враз пересохшие губы.

— Я… справляюсь. Нормально. Извини, я сейчас, — и снова согнулась, будто страдала от боли в животе.

— Нет-нет, смотри на меня. Тебе надо сосредоточиться на чём-то другом, — Адриан взял её руку, положил себе на грудь, горячую под грубой рубахой, которую ему выдал Вук. Волосы загородили её лицо, а плечи вздымались и опускались все чаще, будто она задыхалась. Напряженные пальца смяли кофту в Адриана на груди, а потом вдруг поднялись выше к свободному вырезу и шее. Татана нашла шершавые чешуйки и, не поднимая головы, принялась их трогать, царапать подушечки пальцев, и Адриан не мешал ей, только поддерживал за локоть, внимательно наблюдая, чтобы ей не стало хуже. Наконец движения пальцев стали менее нервными, дыхание выровнялось, и наконец Татана подняла голову. Она была бледной и лохматой, но на губах появилась болезненная улыбка.

— Извини.

— Перестань, все в порядке. Как ты?

Татана ничего не ответила, только подцепила бокал вина и допила его залпом. Адриан не был уверен, что ей сейчас это полезно, но спорить не стал.

— Твои чешуйки такие горячие.

Адриан резко выдохнул. “Ты можешь надевать рубаху, когда ты со мной? — слова Мариссы легко всплыли в памяти. Она только в спальне обращалась к нему на “ты”. — Эта чешуя… Мне не по себе от неё”. Адриан сразу понял, что это “не по себе” должно было означать крайнее отвращение. Он вдруг обнаружил, что вызывает отторжение своей изуродованной культёй и чешуёй, крупной, чёрной, растущей прямо из кожи на шее и плечах. Было непросто в восемьдесят семь лет узнать, что женщина считает часть тебя омерзительной, но он был уверен, что пережил эту боль. И вот когда Татана сказала про чешую, она возникла с новой силой, и стыд за свою инаковость скрутил ему кишки.

Адриан взял руку Татаны и потянул её вниз, убирая подальше от черных наростов.

— Да, знаю, они отвратительны, — он постарался, чтобы слова прозвучали сухо.

— Глупость! — Татана нахмурилась и придвинулась ближе. Краска постепенно возвращалась на её щеки и губы. — Я помню, когда в первый раз увидела твою чешую. Ты тогда саламандру подхватил, помнишь? — она улыбнулась. — Они меня заворожили. Я помню, что чешуйки у тебя появляются на лопатках и поднимаются вверх. И прячутся в волосах, — её рука, которую Адриан не мог убрать, скользнула по шее назад, туда, где начиналась коса. Пальцы запутались в волосах, выискивая пластинки. — Я так увлеклась, рассматривая их, и только потом заметила, что тебе неприятно.

Адриан усмехнулся.

— Мне не было неприятно.

— Вот как? — Татана выглядела озадаченной. — Но я помню, как ты вцепился в стул. Ох, тебе было больно?

Губы сами собой расплылись в улыбке. Он помнил тот жар, который прокатился по телу от прикосновений странной пленницы, которая вдруг стала занимать все его мысли. Жар этот родился у основания тела и потек вниз, а потом свернулся внизу живота. Не мог же он позволить юной девчонке увидеть это.

— Нет, — протянул Адриан. — Мне не было больно.

— Тогда почему?

Ну вот опять.

— Не смотри на меня так. Я не буду продолжать эту тему.

— Но почему? Я хочу знать. Если ты мне не скажешь, мне придётся додумывать самой и я придумаю самые страшные варианты.

Адриан долго посмотрел ей в глаза. Ей было любопытно, и она как будто правда не понимала. Слишком наивна? Навряд ли, у него не было иллюзий по поводу их отношений с Денри, так что невинной Татана точно не была. Тогда, возможно, она даже не допускает мысли, что нравилась ему? Да не может такого быть!

— А ты не думала, что мне могло нравиться?

Татана вскинула удивленный взгляд.

— Ты смеешься. Ты постоянно кричал на меня, наказывал, запирал в комнате и всячески показывал, что я тебе противна.

— Что? Ты не была мне противна! Просто постарайся вспомнить, что я был Тенью, который проводил с тобой половину ночей.

— Да, конечно. Но тогда получается, что я вовсе не была омерзительна тебе. И тогда мои прикосновения…

— Были невероятно, — Адриан придвинулся ближе, убрал от её лица влажную прядь, — невыносимо приятны.

Татана распахнула глаза. Не испуганно и не удивленно — восторженно. Когда эта маленькая женщина перестала вести себя, словно кролик в тугих кольцах змея? Она вдохнула и прерывисто выдохнула. Расстояние между ними практически исчезло, и Адриан мог чувствовать травяной запах влажных волос и карамельный — от кожи. Он закрыл глаза. В теле родился странный зуд, жажда. Ему хотелось загородить её ото всего мира, забрать себе, спрятать под рёбра. Пальцы коснулись её ключицы, шеи, потом нежной кожи выше, там, где начинались тонкие волоски. Большим пальцем он провёл вдоль её челюсти, чувствуя, как колет подушечки от удовольствия, и закрыл глаза. Наслаждение растекалось от груди вниз по животу, и каждую секунду помня о том, что он не имеет права её трогать, Адриан мысленно умолял себя дать себе же еще одно мгновение. Мгновение близости, после которого он будет готов вновь строить из себя холодного и расчетливого дракона. Просто не сейчас.

Татана дрожала. Чтобы знать это, ему не нужно было открывать глаза. Адриан чувствовал её дрожь всем телом, слышал, как прерывисто срывается дыхание с губ. Когда её прохладные руки скользнули вверх по его бедрам и нырнули под рубаху, касаясь горячей кожи на боках, а потом на спине, сдерживаться стало невыносимо. Адриан запустил руку в короткие светлые волосы, прижал голову Татаны к груди, согнулся над ней. Сами собой возникли мысли, что в кабинете есть только диван и ковер, пыльный, но мягкий. Если он сойдет с ума настолько, что сомнёт последние границы и сломает всё к Бурунду, что он может предложить ей вместо шелка простыней? Диван? Отлично, подойдёт и диван, только бы быть с ней.

— Прости, — прохрипел Адриан ей в волосы, разрываясь между желанием и долгом. — Я не должен обнимать тебя. Прости.

Татана уронила руки, и он едва не застонал от разочарования, когда перестал чувствовать прохладные прикосновения. Заставил себя отстраниться, оторвать пальцы от её кожи. Запах карамели всё еще дразнил его, всё внутри рвалось и ныло, но Адриан вопреки всему сделал шаг назад.

— Прости, — повторил он. — Это моя вина.

— Не много ли ты на себя берешь?

Адриан удивленно посмотрел на Татану. Что это было в её глазах? Неужели злость?

— Не нужно брать ответственность за мои желания. И поступки. Я сама за себя решу.

— О да, если ты решишь поцеловать меня, ты же не будешь спрашивать, верно? — слова слетели с его губ прежде, чем Адриан успел хорошенько их обдумать. Это был тонкий лёд, на который не стоило ступать. Они оба сделали вид, что инцидента с Тенью не произошло, и это было правильно. Но Татана уже возмущенно хватала воздух ртом.

— Ты не смеешь, — протянула она, показывая на него пальцем, — использовать это против меня.

— Почему же?

— Это не считается! Я была не в себе! Перепугана, возбуждена от погони, в конце концов, я…

— Не хотела? — ехидно подсказал Адриан.

Хотела. Это он сразу понял по тому, какой несчастный вид у неё стал, как она отступила, обмякла. Татана, юная чужеземка, пророчица Великой Матери, женщина жизнерадостного мерзавца Денри, стояла перед ним и смотрела так, будто молила о пощаде.

— Ох, Татана…

Один шаг, и Адриан заключил её в объятия и, немного помедлив, накрыл её губы своими. Татана ответила, смело и нежно, подалась телом вперёд, обвила руками шею. Адриан успел подумать о какой-то глупости: вот бы этот момент никогда не кончился, — а потом наслаждение затопило разум, и тот больше не мог выдать ничего разумного. Им некуда было торопиться, и этот поцелуй отличался от безумства, что произошло в подворотне. Адриан скользнул губами по щеке и ниже, к шее. Он покрывал поцелуями плечо и нежную выемку над ключицей, а перед глазами стояла красная пелена. Адриан не сразу понял, когда тихий стон Татаны превратился в шепот.

— Что? — жарко выдохнул он ей в мочку уха.

— Если мы продолжим, я буду себя ненавидеть, — повторила она.

Адриану потребовалось несколько секунд, чтобы уловить смысл, а потом ледяная волна осознания прокатилась вдоль его позвоночника. Он перестал целовать её лицо и шею и медленно опустил голову, уткнувшись лбом Татане в плечо. Дыхание оставалось прерывистым, тело всё еще горело и пульсировало, но правда жгла не хуже раскалённого клейма, причиняя почти физическую боль.

— И меня. Ты возненавидишь меня, — проговорил Адриан, не открывая глаз.

— Нет. Но я буду презирать тебя.

Он чуть отстранился и осторожно, нежно положил руку ей на левую щеку. В её глазах блестели слёзы. Татана, к которой он привык относиться с некоторой снисходительностью, вдруг оказалась куда более дальновидной, чем он сам. У них не было будущего, всё, на что мог рассчитывать Адриан, — это короткая интрижка, горячая, как лава, которая наверняка спалит их дотла. Он сам загнал себя в угол, из которого ему не выбраться невредимым.

— Что же нам делать, Татана? Я больше не могу тебя отпустить.

— Это ничего, — она вымученно улыбнулась, накрыла его руку своей. — Я давно решила, что уеду. Подумала, ведь должно же быть у шпионов какое-нибудь вознаграждение? Если все получится и я не отправлюсь вслед за Росси, я же могу попросить у тебя достойную плату за работу? И тогда я смогу посетить Ларош или Талию. Помнишь, туда всё рвался Жослен? Наверное, там хорошо.

— Тебе не нужно для этого уезжать насовсем. Оставайся рядом со мной, и я оплачу тебе столько путешествий, что они успеют наскучить. А потом ты всегда сможешь вернуться в свои апартаменты… — Адриан не узнавал свой голос: тихий, просящий.

— Нет, — Татана покачала головой.

— Да почему же, Бурунд тебя забери? Если я дам хоть один намёк, что ищу любовницу, всполошится весь свет, но единственная женщина, которую я хочу, отвергает меня!

— Нет, — в её глазах мелькнул ужас. Как бы он хотел залезть ей в голову и узнать, о чём она думала в тот момент. — Нет, нет.

— Какая ирония, — горько усмехнулся Адриан.

— Да как ты не понимаешь! Я просто не смогу сидеть у твоих ног, как… Как Раду.

Татана охнула, закрыла рот ладонью и смотрела испуганно, будто ожидая, что он взорвётся от ярости. Её слова ударили, как хлыст, что выбил из него весь воздух. Адриан скривился.

— Прости, — простонала Татана сквозь пальцы, которыми закрыла рот, и добавила что-то на родном языке, судя по тону, это было ругательство. — Было неправильно говорить тебе такое. Бурундов мой язык.

Адриан глубоко вздохнул, неубедительно ухмыльнулся. Навряд ли она понимает, что именно ему сказала.

— Что ж, в твоих словах есть правда. Тебе незачем извиняться. Может, ты думаешь, что я слепой и не вижу преданности Раду? Или чувства Жамардин? — судя по выражению её лица, так она и думала. — Конечно, я всё вижу и понимаю.

— Она жизнь отдала, чтобы служить тебе, — тихо добавила Татана.

— Знаю. Но ни одну из женщин я не держал. Я никогда и никого не просил быть рядом со мной и мог только достойно вознаградить их за верность.

— И что же, мне ты тоже приготовил плату за верность? — с внезапной горечью спросила Татана.

Она смотрела на него прямо, пытливо, а Адриан не находил, что ей ответить. Он мог предложить ей горы драконьего золота, лучшие платья, тверамобиль и личный дирижабль. Мог покрыть её с ног до головы драгоценными каменьями, подарить конюшню с лучшими скакунами, мог купить и дать всё, что угодно, кроме одного — официальных отношений и верности. И как назло, ей требовались именно они.

— Не отвечай, — Татана похлопала его по плечу, и от этого фамильярного жеста Адриана передёрнуло. — Мы оба всё прекрасно понимаем. Тогда к чему слова? — она глубоко вздохнула, восстанавливая душевное равновесие. Ей понадобилось на это целая мучительная минута. — На самом деле, я хотела сказать тебе, что Серый Кардинал под управлением Вука — отличное место, чтобы кого-нибудь спрятать.

Внезапная смена темы — Адриан это почувствовал особо остро — означала, что Татана приняла решение. Сама, не спрашивая его мнения, не прося помощи, она для самой себя решила, что нет более смысла обсуждать их отношения. И какое слово — отношения! Между ними происходит так много, а между тем, ничего у них нет, один дым, просачивающийся сквозь пальцы.

Татана выжидательно смотрела на него снизу вверх, и во взгляде её чудился вызов. Она как будто хотела спросить, на что же он решится и решится ли вообще. Адриан почувствовал, как брови поднялись и застыли, как сжались губы — наверное, он представлял собой весьма жалкое зрелище, и вместе с тем он испытывал странное удовольствие в том, чтобы быть открытым перед ней, пусть даже и жалким. Наверное, подумалось ему, чувство это было схоже с тем, что испытывает жрец, истово бичующий себя. Но Адриан сделал над собой усилие, как делал сотни раз до этого, и на лице его появилось холодное ироничное выражение — лучший щит в любой ситуации.

— Да, я тоже об этом уже подумал. Дружба с оборотнями может оказаться куда выгоднее, чем вражда.

Они замолчали. В камине метался огонь, трещал поленьями, и всполохи отражались в светлых глазах Татаны. Адриан стоял к нему спиной и чувствовал успокаивающие волны жара.

— Я займусь своими вещами, — наконец сказал он. — Если хочешь здесь побыть, не стесняйся, чувствуй себя свободно. Ну, а у меня больше нет времени тебя развлекать.

Татана вздрогнула. Пожалуй, это было жестоко, но Адриан чувствовал себя слишком несчастным, чтобы заботиться о чьих-то ещё чувствах. Боль в груди разрасталась до чёрной зияющей дыры, и нужно было время, чтобы обуздать её.

— Нет, я пойду, — пробормотала Татана, убирая волосы за ухо. Помедлила, потом всё-таки решилась: — Вообще-то у меня есть к тебе просьба.

Адриан удержался, чтобы не хмыкнуть. Ирония этой встречи переходила все разумные пределы.

— О чём же она?

Татана схватилась за неровно остриженную прядь, нервно потянула её. Адриан вдруг увидел картину, как он запускает пальцы в её волосы и тянет, заставляя запрокинуть голову и открыть белую кожу шеи, покрытую мурашками. Он медленно моргнул, заставив себя сосредоточиться.

— Есть одна женщина… Её зовут Фаруха. Это не настоящее имя, насколько я понимаю. Пять лет назад она оказала мне огромную услугу, но сейчас я не смогла её найти. Она жила в пригороде у Северных Ворот в старом доме. Дом этот принадлежит какому мужчине с фамилией на букву Л, и её год назад прогнали.

— Татана, — Адриан вздохнул, — если это нищая женщина, которую выгнали из дома, её может не быть в живых, понимаешь?

— Понимаю. Но всё-таки… Может быть… У тебя есть возможность узнать, что с ней. Когда-то её звали Чада Мейер, и судьба у неё непростая. Пожалуйста.

Адриан развёл руками (одной рукой, если быть точным), покачал головой.

— Ты можешь попросить бриллиантовое колье или личные апартаменты в Сапфировой башне, а ты просишь найти нищенку?

— Когда-то она спасла меня, и теперь я волнуюсь за неё

— Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

Татана просияла. Проклятье, да он готов в бой с голыми руками идти, чтобы она вот так улыбалась, и вся трагедия в том, что ей это не было нужно.

— Спасибо, Адриан, — тихо, почти нежно проговорила Татанаи дотронулась до его руки, быстро, почти неощутимо. А потом повернулась и вышла из кабинета, задержавшись только для того, чтобы открыть огромную дверь, слишком тяжёлую для неё. И однажды она точно так же уйдёт из его жизни, и Адриан ненавидел себя за то, что ничего не мог с этим сделать.