Дан

Вечерние пробки не заканчиваются, а мне так хочется быстрее оказаться дома.

Долгожданные выходные. Первые за этот гастрольный месяц.

На заднем сидении миниатюрные розы, фуксия и эвкалипт.

И да! Сейчас я знал, какие цветы любит моя Скрипка.

Цветы, выращенные мной!

Нами!

Уже шесть лет мы с Энн гордимся своей цветочной теплицей.

— Оранжереей…

Как говорит моя любимая женщина, у которой глаза цвета неба, сердце размером с мировой океан и улыбка в несколько тысяч мегаватт.

Мы столько всего прошли за это время.

Мой первый сольный альбом в придачу к нескольким совместным с “Dangerous”. Обучение Энн в Гнесинке по специальности “Сонграйтер”. Окончательный переез год назад из Москвы в мою родительскую усадьбу. Ведь моя малышка умеет держать слова и, если обещала ухаживать за цветами, то делала это ответственно. Как, впрочем, и все другое… Начиная от написания песен и заканчивая тем, как забвенно любила меня…

Я был абсолютно счастлив и о большем не смел мечтать.

Но вот Энн…

Вжимаю педаль газа в пол и лечу в сторону небольшого сельского особняка, окруженного молодым садом и новым забором с автоматическими воротами. У калитки уже одиноко топчется малюсенькая знакомая фигурка, и лишь я выхожу из своей Supra, летит мне навстречу.

Как я еще не лишился разума от такого счастья?

Господи, спасибо!

А дальше я почти потерял сознание от кайфа, когда мои руки коснулись обнаженных плеч, а глаза уловили новые веснушки на ее носике.

Скажу ей об этом и получу привычное в ответ:

— Весна же! Солнце! А я почти целый день на улице…

Щебетунья моя…

Но сегодня непривычно притихшая…

— Энн, что-то случилось? Да?

Не говорит, лишь кивает.

А меня ее молчание убивает, потому что никто и ничто не смеет расстраивать мою малышку.

— Говори, — выдавливаю я из себя, надеясь, что Скрипка расскажет хоть что-то, за что я смогу зацепиться и утешить ее.

До сих пор не умеет жаловаться.

И самое бесячее, что до сих пор старается оградить меня от неприятностей, от того, с чем в априори должны разбираться мужчины.

— Скажу, только не здесь, — мямлит, слишком изучающе глядя на меня своими нереальными глазами.

— Пошли в дом! — говорю, тяжело сглатывая.

— В оранжерею…

Тушуюсь, не ассоциируя это место с серьезным разговором, но подчиняюсь.

На подходе к теплице замечаю “Опасных”…

Какого хрена вообще?

Да и как успели раньше меня?

— Не понял? — рычу, переводя дух. — Чего забыли у моей жены?

— Не гони коней, Пантера! — самодовольно оскаливается Аязов. — Не жены пока…

— Нарываешься, Тигр?

— Совсем нет, — ржет друг, в очередной раз с полпинка вывевший меня на ревность. — Так констатирую сухие факты.

— Остынь, Дан! — вклинивается между нами Пума, когда мы становимся с Аязовым друг напротив друга в бойцовскую стойку. Дурашливо, конечно. — Не усложняй Тигру жизнь. Он с одной бабой никак не может разобраться…

— Богдаша! — перебивает нас тетя Галя, выходя из дома с подносом бокалов на высокой ножке.

— Зачем это? — косясь на меня, кидает Энн к женщине и поспешно хватается за поднос, чтобы забрать его.

— Это я предложила вынести бокалы и шампанское заранее… — а это уже говорит тетя Люба, взбивая мой поплывший мозг в густую пенку. — Сень, бери сразу две бутылки. Тут еще девочки подъехали.

И действительно мой спорткар сзади подпирает черный лексус Ви.

“She”!

Мы не ждали, а они приперлись!

И в полном составе.

Что здесь происходит?

Может ретроградный Меркурий наперевес моей шизофрении, потому что я не мог забыть ни о какой важной дате!

— Энн? — ринулся я в лобовую, понимая, что еще минута этой нелепицы и я начну рвать на себе волосы, особенно когда Скрипка так нервно дергает плечами и непрерывно грызет губы.

— Мне нужно тебе кое о чем рассказать, Богдан, — начала она, но тут же снова замолчала.

— И что это? — поднажал на нее я, теряя терпение и пугаясь ее дрожащего подбородка.

— Вот, — вложила она мне в руку тонкую палочку и замерла, завороженно пялясь на то, как я опускаю голову, считываю две яркие полоски, запоздало понимаю, что они значат, а потом со всей дури откидываю эту хрень от себя.

— Нет! — ору, встряхивая Энн за плечи, приводя её в себя, потому что она однозначно не осознает того, что натворила.

— Богдаша, мы ждали другой реакции… — аккуратно пытается меня успокоить тетя.

— А какой? Радостных воплей! — ору, пропавшим голосом. — Не будет их! Как и этой беременности!

— Но я уже беременна, Чернов! — повышает голос Энн, все также уставившись на меня. Но уже глазами полными слез. — Двадцать недель…

— Четыре месяца! Твою мать, Скрипка! Ты что творишь? Мы же с тобой консультировались у врачей по этому поводу и… Тебе нельзя. Я не позволю тебе умереть из-за этого! Я не могу так рисковать. Я… Я не могу потерять тебя. Завтра… Завтра же мы сделаем аборт…

— Нет! — рывком кинулась от меня Скрипка, словно от ядовитой змеи. — На таком сроке это уже невозможно…

— Так почему ты не сказала раньше…

— Потому что боялась, что струшу, что поддамся уговорам и соглашусь убить… нашего малыша, — шепчет она так тихо и мучительно, что у меня по живому ломаются кости.

— А так он убьет тебя… — сжимаю ее хрупкое тельце в руках и скулю в голос. — Малышка, пожалуйста. Что угодно, но не это. Суррогатное материнство. Отказник из дома малютки. Да и вообще, мне никто не нужен кроме тебя.

— Мне нужен. Я задыхаюсь от любви. Её во мне в избытке. И если у меня будет маленькая копия тебя, то я смогу уравновесить свои чувства, — умоляюще просит она, переходя на плач. — Богдан, это мальчик. Я уже вовсю чувствую его… и очень люблю.

— Энн, малышка, что будет со мной, если тебя не станет? — хриплю я из последних сил и падаю на колени.

Я люблю Энн больше жизни. Не раздумывая, умру за неё… Вместе с ней.

Как мама с папой.

Но Энн другая.

Она безмерно сильная…

Я видел, как ей в сознании и без обезбола сшивали кожу, а она при этом сидела не шелохнувшись.

Видел, как судьба бросала её из одного огня в другой, а она продолжала любить жизнь и лишь прятала ото всех ожоги.

Видел, как люди раз за разом бросали в её камни, а она находила силы простить их.

Поэтому смерть будет последним пунктом, который выберет Энн.

Моя малышка умеет терпеть, ждать и бороться.

Кладу руки на ее едва заметный на тонюсеньком тельце живот и целую его.

— Сынок, не забирай у меня нашу маму, — молитвенно прошу я, не понимая, правильно ли поступаю.

Ann

— Скрипка, собирай вещи. Ты возвращаешься в Москву, — гаркает Дан, лишь его выводит из транса звон бокалов и поздравления друзей. — И без возражений. Больше я не позволю тебе решать все за меня. Сейчас я отец, глава семейства. И только мне заботится о вас.

Я не стала больше плодить седые волосы на висках Чернова.

Переезд в столицу — хорошо.

Личный гинеколог с круглосуточным доступом — конечно.

Дополнительное обследование в Израиле — no problem.

Нянька в виде тёти Любы и надсмотрщик в лице Сени — с великим удовольствие, ведь они моя семья.

Пантеру, конечно, серьёзно заносило, но я не решалась отказать ему пусть и в излишней, но в заботе.

Я понимала, как он боится потерять нас с сыном.

Единственное, что я не могла ему позволить, — это забросить музыку. Дан, конечно, отменил международные концерты, заметно прорядил своё расписание, но продолжил творить. Пусть и пристроившись с гитарой на краешке дивана, на котором восседала я в окружении десятка подушек.

— Энн, где-то болит? — вскакивает на ноги Дан и несётся тут же ко мне, замечая, как я прикусываю нижнюю губу.

Дурацкая привычка, от которой я так и не избавилась.

— Нет, я просто подумала…

— Может тёплой воды? — мельтешит вокруг меня, как обычно. — Тёть Люб, Энн, хочет пить…

— Уже-уже… — доносится с кухни.

— Не нужно… — выкрикиваю я и сразу прямо спрашиваю у Дана, пока он снова не перебил меня своим чрезмерным вниманием. — Назовём сына Арсением…

Дан не хочет загадывать наперёд. Боится привязаться к ещё нерожденному сыну. Но я знаю, что уже любит его безмерно, как и меня.

— Энн, не сейчас… — тут же хмурнеет парень и сторонится, но я не отступаю, потому что уверена, что наш мальчик обязательно родится.

Родится и будет крепким и здоровым малышом.

Не может быть иначе…

Ведь единственный, кого я смогу ещё полюбить в этом мире, это только наш с Даном общий малыш. Это моя больная одержимость, унаследованная от отца, но которая мне совершенно не нужна.

— Просто скажи… Нравится тебе или нет.

— В честь Сени? — уточняет Дан задумавшись.

— Он мне жизнь спас…

— Нам. Потому что у нас одна жизнь на двоих.

— На троих…

Знаете, мы не прогадали, назвав сына в честь дяди. Малыш с первых секунд жизнь показал, что у него сил не меньше чем у взрослого Арсения. Девять баллов по шкале Апгара.

А голос громче, чем у отца.

— Уже все, малышка, — потерянным голосом шепчет Дан, сжимая мою ладонь, как в первый день знакомства.

— Угу… — только и могу выдать я, завороженная детским плачем за белой ширмой в родильной палате.

— Ты смогла, моя Скрипка… Смогла… Я папа… У меня сын… То есть у нас, — поправляется Дан, словно для меня это имеет большое значение. — Я так сильно люблю вас, что не понимаю, как вместить в себя всю эту любовь.

— А её и не нужно сдерживать или прятать, нужно отдавать щедро и бескорыстно.

— Я утоплю вас в ней, моя умная выскочка, — искренне смеётся парень, нерешительно поглядывая на крохотный сопящий калачик на моей груди. — А еще, Энн, в семье, где все Черновы, не может быть Беловой!

— Я Дементьева, — шикаю я, открыто ненавидя свою старую фамилию. Слишком высокую цену я за неё заплатила.

— Тем более. Сынок, нам же не нужна фамилия какого-то там левого чувака? — свёл брови Дан и поцеловал малыша в пушистую макушку. — Пора это исправлять, мамочка. И отговорки, что сейчас не время для пиара “Опасных” я больше не приму. Парни уже по несколько раз наводили шумиху вокруг “Dangerous” и только я был примерным семьянином. Но теперь моя очередь отстреливаться. Свадьбу сыграем в Питера. Из почетных гостей мой сын и Тигр.

— Почему только Тигран? А как остальные “Опасные”...

— Им хватит и фото. А этот саблезубый тигр воочию должен увидеть, что ты моя…

— Ты ревнуешь, Пантера? — хихикнула я такой очевидной глупости.

— Конечно, потому что знаю, насколько ты ценна…

Я любимица судьбы, не иначе!

Пантера дал мне все, что только существует в этом мире!

Любовь, внимание, заботу, понимание и принятие…

Дом, работу, ребенка, друзей и подруг…

А еще семью…

И не как документ о браке, а как то, ради чего и из-за чего хочется смеяться и плакать, вставать на ноги и бороться, любить и прощать…

— Скрипка, будь моей?

— Я уже твоя, Богдан Чернов…