Дан

Не могу сказать, что я счастлив, но однозначно одно, я горжусь собой.

Наконец-то, я поступил не как эгоист.

Наконец-то, я сделал что-то хорошее для неё, при этом понимая, что мне будет пиздец как хреново.

Арендованная тачка, аэропорт и билет Лондон-Москва.

И все это под истошные стоны умирающего сердца и громкие всхлипы плачущей души.

Лишь бы не сойти с ума!

Лишь бы как-нибудь вывезти жизнь без неё…

Но на другой расклад я не имею права.

Я её слишком ценю и уважаю, чтобы продолжать мучить…

Пусть сейчас и своей любовью, а не ненавистью.

Теперь у меня один путь — попытаться жить без Скрипки.

Наверное, знание, что она счастлива, что не одна, должно меня успокаивать, но в действительности оно только ещё больше разрушает меня и изнутри, и снаружи.

Всадил спасительную двоечку в стену и, продышавшись, рванул к самолетным трапам.

С каждым шагом гнулся все ниже и ниже к земле, ощущая непосильную тяжесть. Изводил себя красочными картинками, на которых смазливый блондинчик проводил мою Энн сначала до подъезда, потом до дверей квартиры, а там…

Что б его!!!

Но я как-то должен смириться, что он, а не я, будет любоваться её веснушками, заводить её непослушные прядки за ухо и снимать с её тонких ножек белые гольфики.

Сученыш!

Нет, в целом, я не злюсь на этого английского плейбоя…

Я ему тупо завидую…

У него, в отличие от меня, есть будущее с Энн и её доверие…

От одних только перспектив в мясо…

Но моим замшелым мозгам было мало такой терапии. Я прямолинейно пер в родной дом, словно нарочно целясь добить себя окончательно. Дома на меня всегда накатывало. В глухой тишине заброшенной фермы все чувствовалось с удвоенной силой.

Ярче… Больнее...

Поэтому и сейчас стоило мне только перешагнуть порог родительского дома, и я попал в настоящий ад.

Только вот не Энн была дьявол в нем, а я сама… Я сам организатор этого падение в преисподнюю. Я сам хладнокровно убил её любовь, заботу, нежность и преданность.

Дану Чернову и только ему принадлежит пуля, которая его и убила.

Вздрогнул, когда в дверь постучали.

Я знал, что это не она, но вот ждал именно её…

И только её.

Замер, а потом как в зад ужаленный заметался по гостиной, не то наводя порядок, не то пытаясь успокоить свои гудящие нервы.

— Пусть это будет она, — тихо молился я.

Но там была не Энн, а лишь друг обеспокоенный моим плачевным состоянием.

Почему плачевным?

Потому что, если бы не стыд перед самим собой, я бы давно затопил округу жгучими слезами.

Потому что подыхал… Потому что тосковал… Потому что любил...

— Пантера, ты как? — обречённо спросил Пума, не очень умело пряча разочарование на лице. Ведь ещё неделю назад я обещал ему и вообще всем участникам “Dangerous”, что выкарабкаюсь из обреченности и приступлю к работе. Но тогда я и сам верил в это. Надеялся, что отвоюю Энн и буду не только петь, но и летать от счастья.

Не вышло…

Я понимаю, что только музыка вытащит меня из этой эмоциональной ямы, но пока не могу выйти на сцену, ярко освещенную софитами, потому что… сейчас слишком черно перед моими глазами, чтобы вообще куда-то двигаться.

— Очень не очень, — скривился я в подобии улыбки, при этом стуча ладонью по грудь, в которой все болезненно жгло.

— Может попробуешь ещё раз…

— Нет, — однозначно припечатал я и приготовился к очередной порции зубодробительной боли, которая не заставила себя ждать. Нервы завибрировали, вспоминая её слова: “Твоё время вышло, Пантера”. Тело вмиг покрылось липкой холодной дрожью, которая являлась показателем очередного эмоционального всплеска.

Чёртовы качели, где ты то смиряешься с текущим положением вещей и опускаешь руки, то делаешь стойку, планируя месяцами жрать землю, но застолбить сердце любимой.

Так я и катался с утра до вечера, делая прискорбный вывод: у нас с Энн слишком болезненные вводные, чтобы их попросту забыть и начать заново.

— Я привёз то, что ты просил… — отозвался Жека после паузы, которая очень была нужна мне.

Анестезия временем — все, на что я мог рассчитывать.

— Спасибо.

— Не за что, — учаственно сказал друг. — Но объясни, зачем это тебе?

— Папа планировал это сделать ещё при жизни, а мне просто нужно что-то делать…

Чтобы не наложить на себя руки.

— Хоть это… — поспешно добавил я, чтобы не слышать свой внутренний голос.

Не знаю, насколько успокоил друга, но он одобрительно хлопнул меня по плечу и молча вышел во двор. Открыл капот своего массивного черного Tanka и выгрузил из него мой заказ, который изрядно испачкал обивку.

— Надеюсь, эта трудотерапия тебе поможет, друг, — обронил Пума. — “Опасные” ждут тебя к выходным в Москве. Песня года. “Dangerous” в трех номинациях, помнишь?

За рёбрами беспокойно дернулось, потому что участие в этом концерте — финалочка нашего менеджера.

— Ты не вывез борьбу с Энн! Проиграл! Так признай поражение. Но только в любви. Не прячься как трус и слабак от остальной жизни… Ведь где-то ты лидер и победитель.

Я только развёл руками и сказал как есть:

— Все эти титулы, статусы и номинации — ничего не значащая фигня, Жека. Я всегда считал себя особенным. Ко мне и относились по-особенному. Мама, родня, учителя и одноклассники в школе. Я выделялся. Все были детьми фермеров, а я — “тот вундеркинд, который сам освоил гитару”. В новой школе я снова был “гением, которому не нужны ноты, чтобы сыграть “Времена года” Чайковского. Я слишком высоко задрал нос, слушая хвалебные оды в свой адрес, считал почти всех недостойными себя и от этого не имел особо друзей. Мама, которая была моим самым преданным фанатом. Лола — мисс школы, девочка для статуса и первого любовного опыта. А потом ты и Тигр… Вот все моё окружение. Знаешь, как я охренел, когда те, кто говорил, что я для них все, начали один за одним бросать меня… Когда я впервые почувствовал, что не вокруг меня вертится вселенная. Я так злился на маму за то, что она осталась не со мной, а ушла за отцом, что даже возненавидел ее на время. Потом, конечно, отошел и намертво вцепился в Ло, как в последнюю мамину просьбу, хоть и отчётливо понимать, что больше не являюсь единственной звездой на небосводе для Ло. Горючего подлил и Тигр, который сбежал с тонущего корабля, не веря в меня. Я после всего этого похал не в себя, чтобы снова видеть в глазах других восторг при виде меня. А потом появилась Энн, которая смотрела на меня равнодушно, даже со злобой. И я снова завёлся. Хотел одновременно не замечать её, и чтобы она обратила на меня внимание. Кайфовал, когда с каждым днем девчонка влюблялась в меня. Честно, я не планировал её любить, но вышло, что вышло… С ней я снова возомнил себя Богом… Не божком на ночь, как с назойливыми фанатками, а…

— Я понимаю, Дан, — без предъяв отозвался друг. — К сожалению, мы уже так зажрались, что не ценим настоящие искренние чувства.

— Жека, я приговорил её без вины и следствия лишь за то, что снова почувствовал себя не пупом земли. Ты прав… Мы зажрались, словили звёздную болезнь, а в реале все эти рейтинги и номинации вовсе и не наши… Чтобы четырем оболтусам вручили дурацкий золотой граммофон, потребовался пот и слезы несколько десятков людей, лиц которых мы даже не видели. Знаешь, я дейсвительно fool! Никчёмный сын фермера, который не знает, как пахать землю. Неблагодарный ребёнок, который требовал у семьи то, что им было совершенно не нужно. Хреновый друг, который считает предателям того, кто его не поддержал, но сам никогда никому не приходил на выручку. А ещё я слабак, которому было проще обвинить Энн, чем признаться в своем эгоизме. Она ради меня вынесла столько дерьма, а я вместо благодарности тешил свою гордость, унижая и обзывая её последними словами. А после ещё и заявился к ней в Англию весь такой принц из себя, требуя от нее любви и прощения…

— Дан… — остановил мою исповедь Пума, очевидно опасаюсь, что я снова наворочу какой-нибудь дичи. — Ты должен был попробовать…

— Я должен был с самого начала быть мужиком. Не ждать, что девочка завоюет меня, потому что я самый охуенный… А быть этим самым… А не охуевшей надменной истеричкой...

— Дан, — снова вмешался друг, на этот раз обхватив меня за плечи, но мне было уже недостаточно этого, чтобы успокоиться.

Меня прорвало.

За болью в груди я не чувствовал слёз, текущих по щекам. Не видел обеспокоенного до ужаса лицо друга. Не осознавал, что тер до покраснения лицо и, запуская пальцы в волосы, вырывал их.

Я окончательно потерял выдержку.

Хотел сдохнуть прямо здесь и сейчас, но отчего-то все ещё дышал.

— Я столько раз намеренно делал ей больно. Столько раз видел, как она прикрывает глаза, пряча слезы. Чувствовал, что она дрожит от страха рядом со мной. Но не останавливался… Поэтому справедливо, что она выбрала не меня. Бумеранг, твою мать. Я хотел быть особенном. Я стал особенным… Особенно ненавистным. Но знаешь, что самое ужасное? Я обязан позволить Энн быть счастливой рядом с этим барменом, но не могу этого сделать. Готов заживо похоронить всех особей мужского пола и быть единственным мужчиной для неё. И только в этом месте я могу сдержать себя. В этом доме Скрипка в последний раз улыбалась мне и, сейчас оставаясь здесь, я позволяю ей улыбаться… Кому-то другому...Я больше не буду искать варианты быть с ней… Потому что она этого не хочет…

Ты моя

Моя бесячая самая

Но ты знаешь, что тебя никому не отдам я.

Меня цепляет прям до дрожи

твой вкус и запах твоей кожи.