— Я хороший адвокат, — заявил Лис, — нередко я делал правду из лжи и ложь из правды ради собственной выгоды.

Средневековые города наслаждались многими свободами, что были доступны их жителям; в разной степени, но все они могли похвастать самоуправлением и крупицами демократии. Их хартии, многие из которых были написаны в XII веке, в основном даровали свободу от феодальных повинностей — подушной подати, трудовой повинности, произвольного и брачного налогов — в обмен на выплату денежного сбора. Также были установлены сроки военной службы, оговаривалось дозволение организовывать собственные суды не слишком серьезным преступлениям («низший суд») и устанавливалось право на избрание мэра или совета.

Можно сказать, что хартия — это пакт между горожанами и их сеньором, или договор, по которому коммуна является правомочным участником коллективных переговоров.

Городского главу и совет могли избирать главы корпораций (первые мастера гильдий), или они просто сменялись спустя определенные промежутки времени по принципу кооптации, то есть назначая собственных преемников. Независимо от метода результат был один: городская власть неизменно оказывалась сосредоточена в руках богатых горожан, тесно связанных интересами со своим сеньором. Традиционно политическая власть была монополизирована узким кругом семей.

В Венеции половину членов Большого совета, состоявшего из 480 человек, обеспечивали двадцать семь семей. Некоторые семьи заседали в городском совете поколениями и даже веками. Род Ланстье присутствовал в совете Арраса три сотни лет. Чем сложнее была устроена экономическая жизнь города и чем больше он был вовлечен в международную торговлю, тем сильнее была эта олигархическая тенденция. На протяжении XIII века управлением Пизой неизменно заведовали тридцать семей.

Коммуна Труа не включала в себя всех проживающих в городе. Она ограничивалась «третьим сословием» — купцами и ремесленниками. Рыцари, у которых были дома в городе, могли к ней не принадлежать. Равно как и клирики — епископ, аббат, каноники, священники и монахи. Но если рыцарь или клирик вдруг начинал заниматься торговлей, он не только мог, но и должен был вступить в коммуну. С другой стороны, не все члены коммуны должны были обязательно

проживать в городе: некоторые жили в предместьях, но дела вели в центре.

Члены коммуны в обязательном порядке приносили клятву на реликвиях: неизменно верно охранять жизнь и имущество своего дорогого суверена, его жены и детей, всегда быть на их стороне в спорах с любыми мужчинами и женщинами, всегда быть верными интересам каждого члена коммуны, не помогать иностранцам против горожан коммуны, подчиняться мэру, выплачивать свою часть городских долгов и быть добродетельными и верноподданными горожанами.

При градоначальнике и городском совете состоял аппарат чиновников, казначеев, секретарей и судебных чинов. Городская стража охраняла крепостной вал днем и патрулировала улицы ночью. В случае нападения к страже присоединялось народное ополчение. Хартии часто указывали, что «всякий, кто принес присягу коммуне, обязан встать в ряды защитников, ни у кого нет права оставаться дома, за исключением больных, немощных или тех, кто в силу крайней бедности не способен нанять прислугу для ухода за больной женой или ребенком».

Почти все хартии обещали своему суверену при необходимости снабдить его ополчением из рядов горожан, но с различными оговорками. Хартия Труа, например, на время ярмарок освобождала от службы купцов и менял. Ланская хартия, одна из старейших в Северо-Западной Евpone, устанавливала фиксированную квоту: сто двадцать сержантов-пехотинцев и три военные повозки. Арраская хартия была устроена сложнее: город обязался либо выставить тысячу пехотинцев, либо выплатить три тысячи ливров — сумму, достаточную для того, чтобы нанять на лето тысячу солдат. Многие города требовали и добивались географических и политических ограничений для военной службы своих граждан. Горожане коммуны Бре-сюр-Сомм были обязаны подготовить за свой счет войска только в случае большой войны или для похода за веру и даже в одном из указанных случаев имели право не выдвигаться дальше Реймса и Шалона, Турнэ и Парижа. Мужчины из Пуатье не могли быть принуждены пересекать Луару, а из Шамона и Пон-туаза — Сену или Уазу.

К середине XIII века в деле военной службы произошел новый поворот. С ростом недовольства среди простого люда многие города постарались ограничить привилегию владения оружием состоятельному населению. В Труа владеть арбалетом и пятьюдесятью стрелами могли только горожане, располагавшие vingt livres vaillant — «двадцатью доблестными ливрами».

Из двух основополагающих аспектов хартий — прав и свобод для граждан и самоуправления — первый был гораздо важнее. И конституционная история Труа живо иллюстрирует этот факт жизни Средневековья. Хотя свидетельства о наличии здесь городского самоуправления появились уже в конце XII – начале XIII века, Труа, по-видимому, получил хартию только в 1230 году, когда Тибо Трубадур, на фоне своих финансовых трудностей, вызванных войной с Гуго де Ла Маршем и Пьером Бретонским, письменно гарантировал древние гражданские привилегии, а также утвердил городской совет.

Члены совета в количестве тринадцати человек напрямую назначались Тибо, после чего избирали мэра. Откровенно говоря, функция совета заключалась в сборе денег. Члены коммуны Труа, освобожденные от всех повинностей зависимых граждан, обязались платить ежегодный фиксированный денежный сбор, рассчитывающийся на основании размера имущества. Налог оценивался по ставке шесть денье на каждый ливр стоимости движимого имущества и две денье на каждый ливр стоимости недвижимости. Работа мэра и совета заключалась в том, чтобы получить от каждого гражданина сведения о точной стоимости его имущества; эти сведения горожане сообщают под присягой. Однако самые богатые бюргеры, среди которых, несомненно, были сами члены совета, избавлены от «дачи показаний»: им дозволялось платить фиксированный налог размером двадцать ливров.

Налоговая система, подобная установленной хартией Труа, некоторое время была в обиходе, но уже к середине века введены два других типа налогов: подушный налог и налог с продаж. Все три типа отражают изменяющуюся финансовую ситуацию, в которой суверенные графы, герцоги и короли получили доступ к быстрорастущим ликвидным активам горожан. Мелкие сельские феодалы не имели такого источника доходов и потому уступали в финансовом отношении главам зарождающихся национальных государств.

Еще один источник дохода служил причиной ожесточенных споров между противоборствующими представителями власти. Имя ему правосудие. Ведь кто вершит правосудие, тот собирает всевозможные штрафы и неустойки, а потому короли, графы, бароны, епископы и горожане ревностно сражались за юридические полномочия. Одно из главных положений Magna Carta, или Великой хартии вольностей, защищает английских баронов от перехода их весьма прибыльных судов под протекторат короля. Хартия Труа 1230 года, подобно большинству аналогичных, сохраняла за графом «высшее правосудие», под юрисдикцию которого попадали убийства, насилие и грабеж. Графу также полагались две трети от штрафов за торговое мошенничество — не последнее дело в ярмарочном городе — и все разбирательства, касающиеся церквей, рыцарей, феодальных владений и евреев. За ежегодную плату он уступал прочие судебные дела городу.

В Шампани все отведенные графу разбирательства слушал его провост. Эту должность обычно занимал горожанин, работающий «на комиссионной основе», то есть присваивающий часть взимаемых им штрафов. Провост, как правило, не гнушался принимать подарки, хотя официально это не одобрялось. В качестве наказания за многие правонарушения он назначал смертную казнь или конфискацию имущества. Однако убийца с богатой родней имел больше шансов избежать виселицы, нежели бедняк. Впрочем, такое положение дел характерно не только для Средних веков.

Повешение было мучительной казнью: технологию, при которой смерть наступала в результате падения с высоты с петлей на шее, еще не изобрели[43], и смерть наступала от удушения. Пытки применялись нечасто. Если же провост считал необходимым добиться признания, он мог приказать вырвать зуб у осужденного, поджарить его над огнем или растянуть на дыбе. Однако немногие провосты были столь привержены делу справедливости, чтобы настаивать на признании. Большинству было достаточно выслушать доказательства и передать дело палачу. Изменники, колдуньи и еретики сжигались на костре, две последние категории осужденных — в сопровождении многочисленных молитв. Воры могли быть отпущены на свободу, отведав клеймения железом или лишившись руки, а начинающие преступники отделаться поркой. Бывало, что и бедняка, укравшего рубашку, могли освободить после короткого заключения, если он был болен, а причиненный им урон невелик. Ожидающие суда содержались в подвалах замка. А вот длительное тюремное заключение было чрезвычайно редкой мерой наказания.

Городской суд рассматривал дела о мелких кражах, мошенничестве и прочих малозначительных инцидентах. Здесь также проходили разбирательства в отношении коммерческих сделок и собственности. Мэр и четверо или пятеро членов совета выступали судьями, слушая доказательства и единогласно вынося свой вердикт. Несколько типичных разбирательств^{48}, сведения о которых сохранились до наших дней, дают представление о проблемах городского суда в XIII веке.

Один горожанин обнаружил несколько принадлежавших ему серебряных винных кубков во владении другого человека, который утверждал, что купил их у торговца оловом, а тот в свою очередь доказывал, что купил их еще у одного горожанина. Представший перед судом четвертый мужчина клялся, что он «чист и невиновен», следуя традиционной оправдательной формуле, и призывал в свидетели честность и непорочность всей своей жизни. При этом он, однако, не сумел убедительно объяснить, как завладел кубками, которые было решено вернуть их полноправному владельцу. Пока судьи слушали других свидетелей, обвиняемый должен был оставаться в подземелье замка. Одна женщина, чей сын был повешен за убийство другого юноши в таверне, которого ударил по голове тяжелым графином, обвинялась родственниками убитого в подстрекательстве к совершенному преступлению. Они требовали денежного возмещения, но остались разочарованы. Мэр после внимательного изучения дела объявил о невиновности женщины. Один рыцарь, владеющий домом, арендатор которого не уплатил за него ни сантима в течение года, требовал разрешения забрать себе двери и ставни арендатора, готовый отдать часть денег с их продажи суду. Одна женщина, содержавшая меблированные комнаты, обвинялась в создании «отвратительной неприятности». В своем доме она установила деревянную трубу, ведущую из ее частных покоев в сточную канаву, которая издавала зловонье и иногда забивалась. Соседи привели ее в суд, где она была оштрафована на шесть денье и получила распоряжение демонтировать трубу в течение сорока дней.

Гражданское и уголовное право не имели еще четкого разграничения. Следы старых германских обычаев, согласно которым каждое правонарушение носило частный характер и убийцы платили денежные выкупы родственникам своих жертв, сохранялись до середины XIII столетия. Трудно судить преступника без показаний его жертвы или ее родственников, и убийцы все еще имели возможность покупать свою свободу, выплачивая компенсацию семье убитого (так называемую виру).

Наряду с восприятием преступления как гражданского правонарушения раннее Средневековье сохранило также варварские традиции поединка и испытания. К 1250 году «судебный поединок» был официально запрещен почти повсеместно, однако по-прежнему широко практиковался. Даже крестьяне нередко разрешали свои споры с помощью дубин. На законных основаниях или нет, но проигравший или его семья должна была выплатить серьезный штраф, сохранявшийся даже в том случае, если ссора разрешалась до боя, чтобы не лишить сеньора его доли.

Иначе дело обстояло с ордалиями[44], которые уже себя полностью дискредитировали. В былые времена человеку разрешалось «доказать свою невиновность», опустив руку в кипяток, взявшись за раскаленное железо или подвергнув себя риску утопления. Однако с точки зрения XIII века, трезво выраженной Фридрихом II, ордалии «противоречат природе и не ведут к истине… Как может полагать человек, что естественный жар раскаленного железа вдруг остынет без какой-либо достаточной причины… или что из-за нечистой совести стихия холодной воды откажется принять обвиняемого?.. Эти „Божьи суды“ через испытание, нареченные человеком „раскрывающими правду“, вернее будет назвать „скрывающими“ ее».

Римский закон постепенно вытеснял виру, судебный поединок и ордалии; все больше распространялись судебное разбирательство, допрос свидетелей под присягой и даже привлечение квалифицированных юристов. Повторное открытие таких источников римского права, как Юстиниановы «Дигесты», привело к возрождению юриспруденции, совпавшему с более сложными потребностями возрождения коммерческой деятельности. Рынки и ярмарки, и особенно ярмарки Шампани, дали мощный толчок развитию торгового права.

В большинстве городов существовал также и третий суд — епископский. Первостепенное значение здесь опять же имело получение прибыли, и епископ был готов каждым орудием своего духовного арсенала защищать свое право вершить суд против посягательств города и провоста. Даже клирик в нижних чинах, не имевший намерений становиться священником, мог настаивать, чтобы его судили в церковном суде, где он наверняка получил бы более мягкое обращение, чем от городского судьи или провоста. В епископском суде закон трактовался как смесь из Священного Писания, народных традиций, прецедентов римского и германского права, декретов церковных соборов и законодательства папы римского. Прославленный Грациан[45] в XII веке превратил эту мешанину в упорядоченную систему, а также предложил целую методологию сопоставления и согласования одного текста с другим.

Римское право изучалось в юридических школах в Монпелье, Орлеане, Анже, Болоньи, Реджо и других местах, однако в Париже учили только каноническому праву. Адвокатов общество не особо жаловало. Их претенциозность возмущала, а педантичность раздражала всех и каждого. Они настойчиво требовали точных формулировок и формул. И все же адвокаты способствовали улучшению системы правосудия и внедрению понятия прав обвиняемых, которые в будущем станут неотъемлемыми.

Спор о том, в чьей юрисдикции дело, порой становился более крупным судебным разбирательством, нежели разбирательство самого прецедента. В 1236 году мэр и члены городского совета Лана взяли под стражу трех человек, которых, по мнению соборных каноников, следовало предать церковному суду. Городские власти отказались выдать арестантов, после чего представители церкви издали указ об отлучении советников от церкви. Однако приходской священник, которому были переданы указы, встал на строну города и отказался их опубликовать. Тогда отлучен от церкви оказался уже он сам. Однако священник и городские советники довели дело до Рима и добились судебного решения в свою пользу, подкрепленного отлучением от церкви неугодных каноников. Тот же священник насладился реваншем, когда, войдя в храм во время Вечерни с зажженной свечой в руке, он озвучил приговор — и перевернул свечу.

Многим регионам довелось воспользоваться средневековым прогрессом в юриспруденции — апелляционным судом. Самыми знаменитыми были парижский и лондонский парламенты. В Труа формировался свой суд, совет и трибунал графа Шампани, время от времени собиравшийся на «Великие дни Труа». Собиравшийся изначально ради судебных заседаний графского суда, он постепенно перерос в постоянный орган, состоявший из крупнейших вассалов, влиятельных горожан и прелатов, став судом первой инстанции для дворянства и апелляционным судом для низших классов.

Если хартия 1230 года на момент своего подписания и была способна обеспечить финансовые нужды Тибо Наваррского, то спустя десять лет ее уже было недостаточно. Вероятно, «малый» Крестовый поход 1239 года, в котором отличился граф, вверг его в новые долги. Как бы то ни было, мэр и совет оказались не способны собрать достаточно денег для своего суверена, и он, недолго думая, лишил их занимаемых должностей. Их место заняла группа под руководством дельца из Каора по имени Бернар де Монкук, который прибыл в Труа за несколько лет до этого в качестве менялы. Вместе со своими компаньонами, включая двоих братьев, Бернар обязался собирать для Тибо четыре тысячи триста турских ливр в год в течение пяти лет — тысячу во время Жаркой ярмарки, две тысячи во время Холодной ярмарки, а остальное во время ярмарки в коммуне Бар-сюр-Об. С такой ссудой Тибо мог расплатиться с долгами и, по-видимому, вести достойное существование. Вознаграждение Бернара и его команды складывалось из двух источников: во-первых, специального налога с продаж в течение пятилетнего периода по ставке четыре денье с ливра (одна шестидесятая часть) на все товары, проданные в Труа, а во-вторых, передачи на откуп низшего суда. В утешение торговцев, уплативших этот налог с продаж, освобождали от военной службы. Чтобы расчистить путь для этих доходов политически, на время чрезвычайного положения Тибо по очереди назначал Бернара и его друзей исполнять обязанности мэра.

Таким образом, в глазах Тибо правительство Труа практически сводилось к сбору денег. И хотя горожане Труа поначалу, должно быть, ворчали, их смиренное принятие схемы Монкука и общее пассивное отношение к хартии свидетельствуют об апатии в политических вопросах, что резко отличает их от большинства жителей других городов. Хартии нередко отвоевывались кровью и насилием, а будучи завоеванными, ревностно охранялись. Иное отношение горожан Труа, безусловно, является отражением тех огромных преимуществ, которые приносили ярмарки. Пусть их политические свободы оказались иллюзорными, их личные свободы были самими настоящими. Жителям Труа хватало свобод и без самоуправления: лишь бы процветали ярмарки, тогда они будут довольны.

Труа не единственный город, страдавший от безрассудства своего суверена, и во главе всех безрассудств стояли Крестовые походы. Недовольство горожан сыграло большую роль в упадке дела крестоносцев, начатого при Петре Пустыннике. В 1095 году идеализм подтолкнул людей к совершению безумных вещей, но к XIII веку обычные люди потеряли аппетит к войне, тогда как бароны и князья стали куда осторожнее распродавать имения с целью вооружения армий. В XIII веке только князья могли требовать больших взносов со своих городов и думать об участи в Крестовых походах. В большей части Франции и Фландрии основной формой таких взносов была феодальная aide — «помощь», которая изначально представляла собой подарок сюзерену по случаю женитьбы его дочери или посвящения сына в рыцари — окорок от одного крестьянина, мешок зерна от другого. В более богатом и урбанизированном обществе XIII века «помощь» выплачивалась деньгами. По требованию сеньора город был обязан расплатиться. Никто из горожан не был рад оказывать эту «помощь», некоторые даже считали это требование крайне предосудительным. Коммуна Дуэ во Фландрии за двадцать лет выплатила 32 600 ливров на разнообразные нужды и причуды своих графов и графинь. А Нуайон и вовсе обанкротился, и имущество его жителей было конфисковано для расплаты с кредиторами.

В 1248 году Людовик IX, храбрый и благочестивый король Франции, отправился в Крестовый поход. Немногие из его подданных и феодалов разделяли идеалистическое стремление короля в Святую землю. Было рекрутировано около двух тысяч восьмисот рыцарей и восемь тысяч пехотинцев, но почти все они присоединились к армии на коммерческой основе. Сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль неохотно сопровождал короля, с которым его связывала дружба. Позже он описывал свое отправление из дому: «Я ни разу не позволил себе обратить взор назад, на город, из страха, что мое сердце наполнится тоской при мысли о моем прекрасном замке и двоих детях, которых я оставил». По сути дела, главным достижением той экспедиции стали именно воспоминания Жуанвиля — одна из жемчужин литературного наследия Труа. После довольно успешного начала, ознаменовавшегося взятием Дамиетты, экспедиция увязла в болотистой местности в верховьях реки у города-крепости Мансур. Цинга и голод превратили лагерь в госпиталь и склеп, а выжившие легко становились пленниками сарацин. Королева выкупила короля, сдав Дамиетту, после чего Людовик выкупил Жуанвиля и других рыцарей, заплатив четыреста тысяч ливров. Изначально султан просил пятьсот тысяч, но, когда король сразу же согласился, не менее рыцарственный султан уступил ему сто тысяч со словами: «О Аллах, этот франк не торгуется!»

Деньги были собраны на месте, пусть и не очень охотно, богатыми тамплиерами, после чего по этому долгу расплачивались уже подданные короля — в основном жители его городов, и так страдавшие от выплат значительной «помощи» и необходимости покрывать все увеличивающуюся стоимость новой фортификации Людовика в Сирии. Неудивительно, что в битве крестоносцев с неверными проигравшей стороной считало себя немалое число французских горожан, что подарило труверам один из их излюбленных сюжетов. В конце концов, «не менее правильна и священна тихая жизнь дома, с друзьями и соседями, полная забот о детях и хозяйстве, с ранним и крепким сном». Если султану Египта взбредет в голову вторгнуться во Францию, они с готовностью заплатят «помощь» и возьмутся за пики и арбалеты, однако никто не видит смысла в далеком заморском путешествии к смерти — да еще и столь дорогостоящем.