Знаю, что проповедь вам нужна короткая, а стол длинный. Пусть же Господь сделает для вас время мессы не слишком долгим.
Церкви в XIII веке не только служат местом молитвы или объектом паломничества, но выполняют также и мирские задачи, нередко являясь единственным большим общественным зданием в городе. Деловая жизнь, как правило, концентрируется вокруг главной церкви города. Ярмарки Труа обычно разворачиваются прямо у стен церквей Святого Реми и Святого Жана. В Провене у входа в церковь Святого Эйюля размещают столы менял. Во многих городских церквях проходят собрания жителей и гильдий, а также заседания городского совета.
Церковь для прихожан — хорошо знакомое и уютное место. Однако особым комфортом они не отличаются. Какие-либо лавки или скамейки внутри отсутствуют{24}. Кто-то приносит с собой на службу табуреты и подушки, а кто-то стоит на коленях прямо на устланном соломой полу. За церковными стенами прохладно даже в теплую погоду, и зимой многие приходят вооруженные «ручными обогревателями» — грелками в виде полой металлической сферы с горячими углями.
Колокол провозглашает начало службы. Прихожане стоя приветствуют входящую процессию из священников, певчих и церковнослужителей, поющих гимны. Григорианское пение, хоть и может показаться свободным, на самом деле следует строгим правилам тональности, ритмического рисунка, построения фразы, ударений и взаимодействия слов и музыки. Голоса поют в унисон или антифоном: попеременно звучит хор и кантор или две части хора. Недавно произошла существенная перемена — родилась полифоническая музыка. Из той части песнопения, в которой мелодия льется, поддержанная устойчивой партией тенора, длительно пропевающего одну ноту, развилась музыка для нескольких голосов. Сначала тенор вместо одной ноты неопределенной длины стал исполнять отдельную мелодию с собственным ритмом, затем к нему прибавился еще один голос. Из этого взаимодействия родился мотет, своего рода маленькая фуга. Другим важным новшеством стало появление более-менее современной нотации с указанием ритма и высоты тона.
Певцам нередко аккомпанирует портативный орган, или портатив, словно бы возникший от союза аккордеона и полноразмерного органа. Инструмент висел на шее у музыканта, который левой рукой управлялся с мехами позади инструмента, а правой — с клавишами. Но в некоторых церквях можно было встретить и обычные органы — мощные, громоздкие и по большей части расстроенные. Подобный гигант, созданный в Уинчестере в 980 году, с четырьмя сотнями труб и двумя ручными регистрами клавиатуры, порождал столь великий шум, что всякий лишь «зажимал руками свои пораженные беззащитные уши, не в силах приблизиться и слушать его звуки». А появившиеся в XII веке клавиши нажимаются таким могучим усилием, что поддаются лишь сжатому кулаку. С диапазоном в три октавы орган стал первым полностью хроматическим инструментом.
Одержав победу над несколькими соперниками, григорианская литургия вошла в обиход по всей Западной Европе. Почти в любой церкви во Франции, в Англии, Германии, Италии или Испании службы отправляли в точности так же, как и в Труа. Паства вставала, опускалась на колени и садилась в соответствии с ритуалом, однако в остальном она почти не принимала активного участия в богослужении.
Немногие из присутствующих понимают латынь, и, за исключением служб для духовенства, проповеди читаются на родном для прихожан языке. Проповедь обычно длится не более получаса, отмеряемого водяными часами на алтаре. Священник поднимается на кафедру и начинает с крестного знамения, затем объявляет свою thema или зачитывает на латыни короткий пассаж из Евангелия, который тут же милосердно переводит для своей паствы. За этим следует риторическое вступление о несоразмерности его человеческого опыта поднятой теме (чувства его скромны, но язык цветист) и обращение к Божественному духу. После чего начинается проповедь.
Нередко случается, что, добираясь до своего «примера», священник выходит за установленные временные рамки. «Пример» — неотъемлемая часть программы, которая представляет собой историю, поясняющую текст проповеди и изложенную с подобающим драматизмом. В проповеди о христианских добродетелях пример мог быть таким{25}:
Держит купец путь домой с ярмарки, где распродал все свои товары и заработал много денег. Сделав остановку в городе — подобном Амьену или Труа, — он оказывается у церкви и заходит в часовню помолиться Божьей Матери, Святой Марии, где опускает свой кошель на землю возле себя. Поднявшись, он не вспоминает о нем и уходит налегке.
Горожанин, тоже привыкший посещать часовню и молиться перед блаженной Матерью Господа нашего, Святой Марией, находит кошель и видит, что тот закрыт и запечатан. Как надлежит поступить ему? Если он объявит о своей находке, то каждый начнет кричать наперебой, что это именно его кошель. Он решает сохранить его и разыскать владельца, написав на двери собственного дома большими буквами объявление о том, что потерявшему нечто следует прийти к нему.
Купец замечает свою пропажу, удалившись на большое расстояние. Ах, все потеряно! Он возвращается в часовню, но денег там уже нет. Священник говорит, что ничего не знает. Выйдя из часовни, купец замечает объявление, входит в дом, видит нашедшего кошель горожанина и говорит ему:
— Скажи, кто написал слова на твоей двери?
Горожанин притворяется, что ничего не знает:
— Дорогой друг, многие приходят сюда и вешают свои объявления. Что ты ищешь? Ты что-то потерял?
— Что-то потерял! — кричит купец. — Да я потерял сокровище столь ценное, что нет ему цены.
— Что именно, мой добрый друг?
— Я потерял кошель, наполненный деньгами, запечатанный такой-то и такой-то печатью, таким-то замком.
Горожанин видит, что тот говорит правду, поэтому достает кошель и возвращает ему. Видя честность горожанина, купец думает: «Боже мой, я недостоин тех сокровищ, которые скопил. Этот горожанин куда достойнее меня».
— Господин, — говорит купец горожанину, — эти деньги принадлежат вам, а не мне, и я отдаю их вам и предаю вас Богу!
— Друг мой, — отвечает ему горожанин, — возьми свои деньги. Я их не заработал.
— Ни за что, — отвечает купец, — я не возьму их.
После чего купец уходит.
Горожанин бежит за ним следом и кричит: «Остановите вора! Остановите вора!» Соседи поднимают крики и ловят купца, спрашивая горожанина, что же тот у него украл. «Он украл мою бедность и мою честность, которые я бережно хранил до сего дня».
Прихожане в восторге от представления с его моралью, которую постарался донести священник.
Проповедники извлекают свои примеры не только из бытовых анекдотов, но и из исторических эпизодов или легенд, жития святых, библейских рассказов, современных событий, личных воспоминаний, басен Эзопа или других баснописцев, они находят повод для морализаторских выводов в бестиариях или трактатах о растениях, человеческом теле или звездах.
Не чуждаются проповедники и ораторских приемов{26}. Если внимание во время проповеди ослабевает, он может внезапно воскликнуть: «А тот, кто спит в углу, никогда не узнает секрет, о котором я сейчас вам поведаю!» Или когда женщины выказывают нетерпение во время проповеди о порочности женского пола, священник вдруг обращается к ним со словами: «Следует ли мне рассказать о добродетельной женщине? Я поведаю вам о вон той уснувшей пожилой даме. Ради бога, если у кого есть с собой булавка, разбудите ее. Те, кто засыпает во время проповеди, каким-то образом всегда умудряются бодрствовать за столом».
По окончании проповеди произносится Символ веры, происходит освящение Святых Даров и причастие, которому предшествует мирное целование. Священник целует Евангелие, и вслед за ним его по очереди целует каждый прихожанин. Причастники выходят вперед и становятся перед алтарем, вытягивая руки со сложенными ладонями и слегка сгибая одно колено, но при этом не опускаются на колени полностью. Священник, отправляющий службу перед алтарем спиной к пастве, — это недавнее нововведение.
Причастие закончено, служба подходит к концу, и священник просит всех молиться за церковь и некоторых людей персонально: за графа Тибо, его мир и процветание, за епископа и других священников, за Святую землю и ее защитников, за покойных, ряд которых он называет по именам. Понизив голос, он может даже попросить упомянуть в молитвах какого-нибудь несчастного священника, понесшего наказание. Затем все встают на колени и вместе читают молитвы, несколько раз повторяя «Отче наш» и «Аве Мария». После чего священник произносит свое последнее благословление, и служба завершается.
Подобно христианской службе, богослужение в синагоге сохраняет свою вековую универсальную форму. Алмемар (возвышение, с которого зачитывают Священное Писание) и ковчег, в котором хранятся свитки, располагаются в центре мощеного пола. Восковые свечи освещают интерьер. Сальные свечи, хоть и были разрешены для домашней молитвы, в синагоге не используются.
Службы отправляются дважды в день, после обеда и вечером. Поведение людей отличается непринужденностью по сравнению с христианским богослужением. Дети шумят, взрослые спокойно входят и выходят. Такканот (указы) предусматривает крупный штраф за порицание соседа. Еврейские службы всегда многолюдны, несмотря на то что рабочий люд, обязанный вставать с восходом солнца, освобожден от их посещения, за исключением субботнего дня, Шаббата. По всей Северной Франции службы проходят одинаково. На смену древнему обычаю, согласно которому все мужчины в синагоге последовательно читали части Священного Писания, пришел новый — теперь эту задачу выполняет чтец — лично либо с выбранными помощниками. Проповеди проходят только по праздникам, когда все верующие вместе поют Галель (псалмы 113–118). Возможно, именно это стало причиной знаменитой жалобы папы Иннокентия III на исходящий из синагог шум.
Одна из особенностей христианской религии, наделившая ее самобытным характером, заключается в почитании святых заступников. Молиться святому можно дома или в церкви, однако их сила заметно возрастает в присутствии мощей святого. Эта традиция отсылает к историям о мученичестве ранних христиан. Кости и другие фрагменты забитых камнями, сожженных и замученных святых почтительно собираются и сохраняются.
Святые и мученики множились числом, а их мощи множились еще быстрее. Над их погребениями возводились храмы. Владетельные князья и епископы преодолевали великие пространства в поисках реликвий. Константинополь превратился в гигантский торговый центр благодаря своему выгодному расположению близ мест событий Старого и Нового Завета. Считается, что святая Елена, мать императора Константина, нашла три креста на Голгофе и определила, который из них Истинный, коснувшись им мертвого человека и оживив его. Реликвия эта была столь великой ценности, что ее разделили на части и дарили, продавали и покупали по всей Европе (причем с таким размахом, что, как позже посчитал Кальвин, этих частей «хватило бы полностью заполнить хороший корабль»).
Захват Иерусалима в 1099 году повлек за собой подлинный поток реликвий: сребреники Иуды, семена из Притчи о сеятеле, целых две головы Иоанна Крестителя («Неужто святой был двуглавым?» — ехидно вопрошал Гвиберт Ножанский) и сотни прочих предметов. Однако то был еще ручеек по сравнению с лавиной, что хлынула в Европу вслед за взятием Константинополя в 1204 году. Епископ Гарнье де Гренель, служивший капелланом в армии Латинской империи, привез в Труа множество сокровищ, среди которых была серебряная рука с мощами святого Иакова Старшего; череп святого апостола Филиппа, заключенный в реликварий с золотой короной, усыпанной драгоценными камнями; несколько частей Истинного креста, заключенных в византийский крест из позолоченного серебра с пятью превосходными изумрудами. Терновый венец, заложенный новым латинским императором венецианцам, в конце концов выкупил Людовик Святой, который построил для его размещения капеллу Сент-Шапель (явно считая его превосходящим в подлинности два других терновых венца, уже хранившихся в Париже). Были и реликвии, что воспринимались скептически даже в этот религиозный век: молочный зуб Христа («И как же, по мнению людей, он только сохранился?» — дивился Гвиберт Ножанский); кусочки каменных плит, на которых Господь начертал десять заповедей; а также «аутентичная реликвия», оставшаяся от обрезания Господня, которую делили между собой несколько церквей.
Несмотря на некоторый скепсис, культ реликвий к середине XIII века достиг своего апогея. Каждая церковь владела собственными сокровищами. Помимо всех тех реликвий, которые привез в Труа Гарнье де Тренель, сокровищница городского собора демонстрировала также таз, в котором Христос омывал ноги своим ученикам; стихарь святого Фомы Кентерберийского, забрызганный его мозгом во время умерщвления, а также ногу святой Маргариты. Сокровищница Санса хранит каплю крови и кусочки одеяния святого Климента наряду с одним из тридцати сребреников Иуды. В церкви Святого Креста в Провене содержится рука святого Лаврентия и фрагмент Истинного креста, принесенный в дар графом Тибо по возвращении из Крестового похода в 1241 году. Иногда реликвии хранят в золотых и эмалированных ларцах, украшенных драгоценными камнями, иногда помещают в более причудливые реликварии: так, плечевую кость могут заключить в «руку» из латуни, эмали и золота, а фрагмент черепа аккуратно вставить в реалистичное скульптурное изображение головы святого, выполненное из серебра и латуни.
Число святых велико и неопределенно. В раннехристианские времена не существовало единого культа святых, и вопрос о канонизации обычно поднимался епископом той епархии, в которой проживал кандидат. Только с X века папа римский стал играть важную роль в канонизации, а в XII веке папа Александр III раз и навсегда утвердил принцип, что ни один человек, даже с самой подходящей репутацией, не может быть причислен к лику святых без прямого папского дозволения. Окончательно порядок канонизации сформировался только в XIII веке{27}. Сначала требовалось направить понтифику петицию, после чего тот назначал двух или более уполномоченных представителей. Они создавали следственную комиссию и опрашивали свидетелей, распределив между собой роли адвоката дьявола, ответчика и судьи. Просители в свою очередь выбирали проктора, который собирал свидетелей и в случае задержки ускорял процесс. Протокол заседания фиксировался, обретал публичный статус с помощью нотариуса и затем передавался Папской курии, где канонизация уже окончательно утверждалась или отменялась. Успешный кандидат заносился в мартиролог. Впрочем, в 1250 году церковный календарь все еще имел множество местных вариаций.
Несмотря на популярность таких местных покровителей, как святой Луп Труаский, культ одной святой намного превосходил остальные. К Святой Деве Марии молящиеся христиане обращались гораздо чаще, чем ко всем прочим, вместе взятым. Истоки почитания Девы Марии восходят к IV веку, когда споры о природе Христа вызвали необходимость еще в одном посреднике между Богом и человеком. К XIII веку этот культ достиг своего апогея. Монашеские ордена видели в Марии свой аскетический идеал. Кармелиты славили Богоматерь Кармельскую, францисканцы учредили праздник «Представления Господа» — Принесения во Храм, а доминиканцы прославили молитву «Аве Мария». Тексты марианского богословия и молитвы святого Бернарда Клервоского и святого Бонавентуры повсеместно переводились на народный язык и были широко известны.
Многие горожане искали заступничества у святых, посещая места хранения их реликвий в стремлении излечиться от болезни или покаяться за грех. Можно было совершить паломничество в новый Шартрский собор и пройти на коленях «шартрскую милю», лабиринт концентрических кругов в центре основного нефа. Пилигрим мог отправиться в Рокамадур[26], где, раздевшись до исподнего и связав себя цепями, следовало на коленях преодолеть сто двадцать шесть ступеней, ведущих в часовню Богоматери. Там священник читал молитвы очищения и освобождал его от цепей, награждая свидетельством и свинцовой медалью с образом Девы Марии. Генрих II, святой Доминик, Людовик Святой, Бланка Кастильская и тысячи других, знаменитых и безымянных, поднимались по этим ступеням.
Некоторые горожане собирали до полудюжины паломнических медалей — в результате упорных попыток найти облегчение своих скорбей либо исключительного благочестия или же из любви к путешествиям. Пилигримы Чосера[27] не были первооткрывателями дорожных радостей.
Если есть святые, которым можно помолиться, найдутся и бесы, которых стоит опасаться. Каждый уголок ада был в деталях описан священниками и изображен на церковных порталах. Нередко в людей вселялись бесы, которых изгоняли из них священники. Вера в демонов была старше христианской церкви, лишь подтвердившей их существование (Фома Аквинский ссылался на авторитет святых и христианской веры). Мысли об аде и чистилище временами наводили на христиан мрачные предчувствия и даже страх, влияя на некоторые решения, особенно в сфере благотворительности. Однако это не мешало купцам, которые, прекрасно сознавая, что, согласно Библии, накопление богатств не ведет к Царству Божию, упорно продолжать их накапливать.
Вселенная XIII века была полна неразгаданных тайн, и недостаток научных гипотез неминуемо должен был компенсироваться сверхъестественными причинами. Но все же мировоззрение горожан Труа не было лишено скепсиса и здравого смысла. Пусть престиж католической церкви был силен как никогда, имело место также и сильное сопротивление ее авторитету. Наказание в виде отлучения от церкви и интердикта постепенно теряло свою эффективность, отчасти из-за злоупотребления им. Епископ Эрве, споривший с благородным Тибо Трубадуром о привилегиях, столь часто угрожал тому отлучением от церкви, что папа был вынужден предостеречь разгоряченного прелата. И даже личный указ папы не остановил Дандоло, венецианского дожа, и его товарищей-крестоносцев от захвата христианского города Зара и последующей дележки трофеев.
Города, с их мирской суетой, постоянно обвинялись церковью в распространении скептицизма и, того хуже, ереси. Бурлящее «религиозное подполье» сотрясало всю Европу. Несколько еретических движений, от умеренных до фанатичных, были подавлены, но одно, самое опасное из всех, продолжало тревожить всех благомыслящих людей. Альбигойство, или катаризм, привезенный на Запад из Болгарии ткачами и торговцами тканей и взращенный, как утверждала церковь, новообретенной независимостью и скептицизмом городов, стало поводом для истового Крестового похода, продолжавшегося тридцать четыре года с десятилетним перерывом на мир. Многие катары были вынуждены скрываться, но инквизиция, отданная в руки новых нищенствующих орденов, повсюду выискивала подозреваемых.
Ортодоксальное большинство ненавидело и боялось еретиков, чьи доктрины, не нуждаясь в каких-либо преувеличениях, шокировали сами по себе. Катары отрицали Искупление и вочеловечение Христа. Некоторые даже утверждали, что Христос появился на свет через ухо Марии. Они насмехались над Ветхим Заветом и не верили ни в ад ни в чистилище, полагая, что этот мир сам есть ад, и хуже быть не может. Они отвергали крест, считая его лишь материальным предметом. А их убежденность в том, что брак есть зло, поскольку деторождение лишь затягивает души глубже в материальный мир, создала катарам особенно сомнительную репутацию; отсюда происходит закрепившееся во французском и английском языке значение слова bourge — «негодяй, содомит, неприятный человек», — изначально означавшего всего лишь «болгарин».
Отряды доминиканских и францисканских инквизиторов путешествовали по городам, побуждая еретиков к исправлению, а христиан — к выдаче виновных. Признавшиеся и покаявшиеся еретики могли отделаться епитимией, которая иногда принимала форму креста шафранового цвета, нашитого на груди и спине. Инквизиторы могли применять порку и назначать тюремное заключение, но пытки разрешили не сразу. Виновный или нераскаявшийся еретик мог быть «предан светской власти» для сожжения. Оглашение и исполнение приговора происходили на городской площади, а прах сожженного еретика выбрасывали в ближайшую реку.
Охотники за еретиками инспектировали Шампань в 1230-х годах, и их деятельность достигла своей ужасающей кульминации в 1239 году, накануне отбытия графа Тибо в Святую землю. Пожилая женщина из Провена по прозвищу Настоятельница, ожидая приговора за ересь, выкупила себе свободу, раскрыв имена других еретиков печально известному инквизитору Роберу ле Бугру, бывшему катару, ставшему доминиканцем. В Мон-Эме, что в восьмидесяти километрах к северу от Труа, он на глазах огромного количества зрителей отправил на костер сто восемьдесят три человека, мужчин и женщин. Когда загорелся огонь, лидер катаров возвысил голос и отпустил своим братьям-мученикам грехи, благородно пояснив, что проклят будет он один, ибо он один уходит непокаянный.