«Гарен Лотарингский» — одна из многочисленных эпических поэм, написанных в XII–XIII вв., но повествующая, однако, о значительно более раннем времени — VIII в., героической эпохе Карла Мартела и Пипина[361]. В прологе описывается семейный кризис, который действительно произошел, но только не за четыреста, а за двести лет до создания поэмы. Французская аристократия, включая молодого Жерве, герцога Метцского, который позднее становится отцом героя поэмы, изображается обнищавшей, неспособной приобрести оружие, необходимое, чтобы помочь Карлу Мартелу изгнать вандалов из страны. Причиной является то, что глава семьи, находясь на смертном одре,

Жажда личного спасения восторжествовала над «чувством семьи»; право частного распоряжения наследством ослабило узы родства.

Автор «Гарена» винит в новом пагубном обычае алчность клириков. Он заставляет Карла Мартела представить эту проблему на разрешение папе, который проводит вселенский собор в Лионе; папа окружен тремя тысячами прелатов — все они носят богато украшенные одеяния и прибыли на собор на превосходных конях в противоположность двадцати тысячам рыцарей, которые сопровождают Карла пешком и не имеют ни доспехов, ни оружия, кроме обнаженных мечей. Карл рассказывает папе, что его страна опустошена, его поля сожжены, его замки сровнены с землей. Враг ставит лошадей в церквах и убивает священников, епископов и архиепископов, а у рыцарей Карла нет средств, чтобы сопротивляться. Папа обращается к собравшимся прелатам. Один из них, архиепископ Реймсский, протестует: если церковь отдаст хотя бы часть своих богатств рыцарям, прецедент станет обычаем. Жерве, герцог Метцский, отвечает, что 20 000 рыцарей короля потеряли доходы от своих пекарен и мельниц из-за того, что их отцы все отдали церкви[363].

Аббат Клюни бросается на его поддержку: «Если мы, хвала Богу, богаты, то потому, что их предки завещали нам свои земли. Пусть каждый из нас внесет хоть небольшой вклад; отказывая в малом, мы потеряем все». Наконец, несмотря на возражения архиепископа Реймсского, который заявляет, что скорее он согласится быть привязанным к хвостам их коней, чем отдаст рыцарям хоть два анжуйских пенни, папа обещает Карлу Мартелу vair и gris (богатые меха) и «все золото и серебро, которым владеет церковь, ее верховых коней, вьючных лошадей и мулов», чтобы разгромить врага и спасти страну. На протяжении семи лет рыцари могут собирать десятину, но когда с врагом будет покончено, они должны вернуть полученное. В соответствии с этим, рыцари забирают vair и gris, серебряные и золотые монеты, чаши из чистого золота и оружие, вооружаются, освобождают Париж, Сан, Суассон и Труа и изгоняют врагов из Франции[364].

Большинство историков согласно в том, что «семейная революция», вызванная кризисом, обрисованным в прологе к «Гарену Лотарингскому», произошла в Европе где-то около 1000-го года[365]. Если земельные дарения церкви и сыграли некоторую роль в подготовке этого кризиса, следует, тем не менее, отметить, что сделки с землей между церковью и мирянами ни в коем случае не были односторонними: нередко церковь теряла земли, поскольку крупные нобили, которые контролировали свои местные монастыри, дарили и отбирали земли, как им было выгодно. Посмертные дарения церкви стали, очевидно, лишь одной из причин упадка старой системы. Другими причинами были дробление патримоний из-за делимости наследства, ослабление центральной власти и распыление ее сил.

В своем исследовании области Маконнэ в Бургундии, Ж. Дюби описывает углубляющийся кризис аристократии X в. и объясняет его усиливающимся индивидуализмом, наносившим ущерб семье, включая и посмертные дарения церкви со стороны глав семей. В начале X в. в области Маконнэ господствовали шесть крупных семей. Все они были владельцами бенефициев, полученных от короля или церкви. Подавляющее большинство их обширных земельных владений состояло из аллодов, т. е. эти поместья находились в прямой собственности, а не передавались на обычных условиях феодального держания и, соответственно, могли отчуждаться по желанию владельца. Мелкие аристократы владели небольшими аллодами: одна-две сельских церкви, дюжина мансов, кусочки леса и пастбищ[366].

Результатом аллодиальной собственности при системе делимого наследства было быстрое дробление поместий. К 1000-му году собственность шести крупнейших семей была разделена между 24 семьями. Этот процесс усиливался узко индивидуалистическим пониманием собственности, из-за которого «каждое семейное событие, брак, рождение, смерть, отмечалось выделением части аллода»[367].

Неаллодиальные земли почти не подвергались фрагментации. Внизу иерархической лестницы крестьянин держал большую часть своей земли от ее собственника, и требовалось согласие последнего, чтобы разделить или продать землю. Точно так же и наверху некоторая часть больших патримоний являлась держанием. В обоих случаях, деление земли было не в интересах сеньора[368].

На разделенных аллодиальных землях было возможно совместное владение наделом, что иногда и имело место. Обычно это право использовали братья, создававшие временные frérèche, или совместные держания, но в X в. таких образований было очень немного. Основная масса земли превращалась во все сокращающиеся по размерам владения все возраставшего числа супружеских семей. Но и в этой основной ячейке общества дух независимости вел к дальнейшей фрагментации. Сыновья, уже в раннем возрасте освобождавшиеся от власти отца, могли по желанию распорядиться унаследованным имуществом. Мужья и жены контролировали свои собственные поместья и могли продать их, не советуясь друг с другом; вдовья часть патримонии мужа поступала в полное владение жены, и она свободно распоряжалась ею. Родственники, не входившие в супружескую семью, не могли никоим образом помешать продаже земли или ее дарению церкви: владелец имел право «держать, продавать и дарить» ее[369].

В этих условиях, как считает Ж. Дюби, происходили «огромные перемещения земельной собственности» от владельца к владельцу, причем значительная доля переходила к церкви — и не только в качестве посмертного дара, но и в качестве вклада монаха или монахини при поступлении в монастырь. «Церковь подталкивала к подобным дарениям и сама устраивала их, чтобы получить земли, которые бы наилучшим образом дополняли ее домены». Потомки крупных семей, живя на разобщенных остатках древних патримоний, спускались по социальной лестнице и превращались в мелкую знать[370].

Лишь немногие из ведущих семей занимали публичные посты, а вместе с ними получали бенефиции, которые они не могли продавать, разделять или дарить. Одним из них была должность графа Маконнэ. Другие должностные лица были кастелянами, управляющими королевскими замками, построенными в IX–X вв. Некоторые семьи заключали выгодные брачные союзы и сумели выжить и даже улучшить свое положение[371].

Что же касается низшего слоя аристократии середины X в., то их потомки так скатились по социальной лестнице, что к 1000-му году стали неотличимы от крестьян. Несколько семей исчезло совсем. Четыре сына Робера де Куртиля поровну разделили патримонию. Двое из них вскоре умерли, оставив большую часть своих земель аббатству Клюни. Тогда два других передали свои доли аббатству в обмен на пожизненное обеспечение «пищей и одеждой». Двоюродные братья Робера обратились в суд, но аббатству удалось поглотить все его поместье[372].

Около 1000-го года происходит глубокое изменение в динамике семьи, механизм которого еще не полностью выяснен. В области Маконнэ, где на протяжении X в. шесть знатных семей разделились на 24, в XI в. это число стабилизировалось: появились четыре новые ветви, зато четыре старые исчезли. За периодом быстрого дробления знатных семей наступила фаза, при которой существующая знать укрепила свои позиции, одновременно усилились и семейные связи[373].

Важнейшим из очевидных изменений был переход от делимого наследства к неделимому. Среди низшей знати Маконнэ объединение братьев для совместного держания земли (frérèche), ранее встретившееся лишь у нескольких семей, теперь стало правилом. Один из сыновей, не обязательно старший, назначался преемником отца, чтобы управлять семейными владениями и выступать от имени семьи в окружающем мире. В брак мог вступить только этот сын и не более, чем еще один. Домохозяйства были большими. Типичное домохозяйство мелкой знати того времени, по описанию Ж. Дюби, состояло примерно из 12 членов семьи: родителей, одного из братьев с женой и детьми, остававшихся неженатыми братьев и сестер, причем некоторых из неженатых братьев готовили в клирики — по стопам дяди, церковного деятеля. Молодые люди жили под надзором своих родителей или, если родители умерли, своего брата — главы семьи. Доля каждого в хозяйстве была невелика, но все вместе они были в состоянии экипировать и содержать одного-двух братьев-рыцарей[374].

На вершине иерархической лестницы, но постепенно смещаясь на протяжении XI в. вниз, появилась и иная форма неделимого наследства: наследование всего имущества одним сыном, обычно старшим — примогенитура (право первородства). За возникновением этого института стояло резкое ослабление центральной публичной власти — монархии — с последующий усилением местных властей, таких как графы, которые в Каролингскую эпоху назначались королями и были их представителями.

Франкская монархия в конце IX – начале X в. постепенно катилась к упадку. По мере того, как король постепенно терял власть над графами — некогда своими представителями, — они становились автономными наследственными правителями областей. В 890 г. в Маконнэ должность графа занимали совместно два человека, Лето и Раку, возможно, братья, которые передали графство мужу сестры Раку, Обри Нарбоннскому. Около 945 г. преемником Обри стал его сын Лето, а затем около 970 г. в должность вступил сын последнего, Обри. Таким образом должность графа сначала стала наследственной, а затем наследственной по праву примогенитуры[375].

Аналогичный процесс чуть позднее происходил и на нижеследующей ступеньке иерархической лестницы. Представителями графской власти на местах были кастеляны, управляющие замками, построенными в беспокойный период нашествий викингов и сарацинов, чтобы поддерживать общественный порядок. В X в. замок стоял на природном или искусственном возвышении (motte), которое было обнесено рвом и частоколом и на вершине которого находился деревянный дом. Вокруг группы построек, образовывавшей двор (baity), возводился второй частокол и ров. К концу X в. некоторые замки были перестроены в камне и к ним добавлено несколько прямоугольных в плане башен[376]. Как ни примитивны, по более поздним мерками, эти ранние замки, они давали огромную власть их комендантам, которые управляли местным населением, обладали не подвергавшейся сомнению властью и вскоре сделали должность кастеляна наследственной.

В Маконнэ некий Гару был поставлен управляющим замком в Брасьоне в начале 900-х годов. После его смерти должность перешла к его сыну Лебо, затем к сыну Лебо, Гару, а затем к зятю Гару-младшего Гвинебо. Когда на замок, в котором жила и правила семья кастеляна на протяжении нескольких поколений и который был окружен ее аллодиальными владениями, семья заявила права как на свою собственность, эти права были ей даны, и крепость стала частной собственностью кастеляна. Около 1000-го года кастеляны пошли немного дальше, отказав в повиновении графам и став автономными правителями в своих округах[377]. В конце XI в. низшая знать, рыцари, также начала передавать семейное поместье одному наследнику и отказалась от frérèche[378].

Об изменении облика семьи свидетельствует явление, впервые в истории появившееся в документах того времени — фамилия или патроним, передаваемый по отцовской линии. Это явление было абсолютно новым, почти не имеющим сходства ни со сложной римской системой именования лица, ни с системой именования в раннее Средневековье, в соответствии с которой индивид обозначался только личным именем, избранным из короткого списка родовых имен[379]. На основе этой системы ранние короли-Капетинги звались либо Гуго, либо Роберами на протяжении шести поколений; графы Анжуйские носили имена Жофре или Фульк; все графы Тоннерра — Мило или Ги; графы Невера — Ландрик или Бодо. Графы Пуату использовали имена Раннульф или Эбло, но, придя к власти в Аквитании, они отказались от них ради имени Гийом, которое носили предки герцогов Аквитанских[380].

Документы Маконнэ до 1000-го года не приводят фамилий. На протяжении следующих 35 лет появляется несколько фамильных имен, число которых увеличивается на протяжении XI в. Фамилии черпались из трех основных источников: описательных прозвищ или эпитетов, первоначально данных индивиду, а затем закрепившихся как обозначение его семьи (например, семья Gros, владевшая замком Укселль, получила фамилию от слова gros «большой»); наименования самих замков (Монмерль, Сеннесе); наименования основного поместья семьи (Мерцэ). В конце концов именно последний источник стал универсальным, и фамилии и титулы знати образовывались от наименования главного поместья семьи. Не все знатные семьи имели замки, но все владели поместьями[381].

В то же время сократилось количество личных имен, используемых знатью. В Маконнэ появляются многочисленные Гуго, Бернары, Жоссераны, Жоффре и Хумберты; эти имена заимствованы у знатных семей, живших по соседству, и предполагают родственные с ними связи. Было воспринято несколько имен эпических героев (Жиральд, Роланд, Оливье) и несколько имен новозаветных персонажей (Петр, Стефан)[382]. Историк К. Ф. Вернер отмечает, что в Германии варианты известного библейского имени Иоанн (Иоганн, Ганс, Иван, Жан), почти не встречающегося к северу от Альп до X в., стали настолько распространены в позднее Средневековье, что его носили сотни исторических лиц. Точно так же, имена Генрих и Конрад, использовавшиеся в IX–X вв. только в двух королевских династиях Германии, стали настолько популярны, что их уменьшительные формы Hinz и Kunz вошли в поговорку как выражение обыденности, неиндивидуализированности лица (ср. английское «Тош, Dick, and Напу» или русское «Иванов, Петров, Сидоров»)[383].

Сходный процесс, хотя и немного позже, происходил, как выяснила К. Бушар, в Оксерре, к юго-востоку от Парижа на границе с Бургундией. В X–XI вв. владельцы Сейнелэ определяли себя только личными христианскими именами, варьируя два антропонима, Девало и Даймберт, от отца к сыну. Даже когда их начали называть Девало де Сейнелэ или Даймберт де Сейнелэ, вторая часть денотата не была ни единственной возможной, ни семейной. Рядовые рыцари из гарнизона замка также обозначали себя с помощью наименования замка, что отражено в документах, упоминающих Сало де Сейнелэ, который, унаследовав собственное имение, стал Сало де Буильи. Братья кастеляна, как и гарнизонные рыцари, могли использовать обозначение «де Сейнелэ», пока они жили в замке, но, изменив место жительства, они принимали имя нового господина; так, Стефан де Сейнелэ женился на наследнице Пьер-Пертуи и с тех пор был известен как Стефан де Пьер-Пертуи. Настоящей фамилией обозначение «де Сейнелэ» стало не ранее XII в.[384]

В большинстве областей прослеживается сходный принцип распространения фамилий — сверху вниз: сначала фамилии получают крупные магнаты, затем кастеляны и, наконец, низшая знать. В Баварии, как установил В. Штёрмер, первыми приняли фамилии кастеляны, а затем низшая знать; крупных же магнатов знали достаточно хорошо и дополнительное средство для их идентификации не требовалось[385].

Изменения в динамике семьи имели результатом не только появление новых правил наследования и фамилий, но и существенное перераспределение власти внутри семьи. Morgengabe, древнегерманский «утренний дар» мужа невесте, вышел из употребления, вдовья часть — ранее прямая передача имущества от мужа жене — теперь ограничилась пожизненным пользованием, получаемым только после смерти мужа, и при отсутствии детей возвращалась в семью мужа. Жена не могла больше передать детям от второго брака земли, полученные в качестве вдовьей части после смерти первого мужа. Напротив, полученное от родителей приданое возродилось вновь после периода забвения, как часть семейного владения, наследуемого мужем и детьми. Жена сохраняла некоторые права на земли, которые она унаследовала до брака, но она не могла продать их без согласия мужа. Одним словом, земельные владения мужа и жены становились общей собственностью, но находящейся под управлением мужа и служащей его выгоде и выгоде сына-наследника.

Перемена в имущественном статусе жены согласовывалась с новой идеологией целостности поместья, которое теперь передавалось от одного поколения к другому по мужской линии. Семейное земельное владение и власть мужчины над ним объединились и по функции, и по имени; другие члены семьи занимали вспомогательное или подчиненное положение. Тем самым сыновья, не являвшиеся наследниками, стали жертвами второй радикальной перемены: вместо того, чтобы получить свободу в молодости благодаря выделению их части патримонии, они получали постоянный доход только, если оставляли мирскую жизнь. Если же они уходили из дома по другим причинам, то уходили с пустыми руками. Сын, женившийся при жизни родителей, не мог основать новое домохозяйство и был вынужден приводить жену в родительский дом. Выделенная ей вдовья часть оставалась общим владением, к которому добавлялось приданое[386].

Наконец, третьим изменением было заметное сокращение посмертных даров церкви. Даже если дарение было сделано, земля могла оставаться частью семейной патримонии: церковь, как овдовевшая невестка, получала лишь свою часть дохода[387].

Ослабление власти короля и графа вернуло семье ту функцию, которая была утрачена несколько веков назад: функцию защиты своих членов. Следствием этого стало возвращение прежнего значения узам кровного родства за пределами супружеской семьи. В документах X в. из Маконнэ в качестве свидетелей называется мало членов семьи; в актах же первой половине XI в. фигурирует все больше братьев, дядей, племянников, двоюродных братьев; после 1050 г. они присутствуют всегда и к ним присоединяются более отдаленные родственники[388]. Ж. Дюби рисует семейные советы, собиравшиеся время от времени, чтобы обсудить различные вопросы, причем члены семьи, жившие далеко, присылали своих представителей и даже монахов, которые отреклись от мира. Родственники пострадавшего человека приходили ему на помощь, предлагая себя в качестве мстителей, заложников на время суда или гарантов соглашения[389]. По словам К. Бушар, кровные родственники по мужской линии, consanguinei, «вместе сражались, вместе делали дары благочестия, помогали друг другу в светской и в церковной жизни, вместе они и погребались»[390].

Степень успеха семейной революции была различной в регионах с разными политическими и экономическими условиями. Исследователи этого процесса в отдельных местностях расходятся в определении времени, когда он происходил: от конца IX до XI в. Но существует почти полное согласие, что на протяжении этого периода в структуре и самовосприятии семей знати произошли радикальные изменения. Ранее доминировало подвижное горизонтальное родство: родственники группировались вокруг члена семьи, занимавшего королевскую должность. Наследование было делимым, и равный вес придавался предкам по материнской и по отцовской линиям. Денотатом индивида было его личное имя. Теперь же семья приобрела вертикальное измерение, прочно укорененное в поместье, патримонии, которая переходила от отца к одному из сыновей и которая давала семье новую, отличную от всех прочих фамилию.

Становление патрилинейности шло параллельно со становлением феодализма, социальной, экономической и политической системы, при которой господин давал землю вассалу в обмен на воинскую и другие службы, что торжественно оформлялось обменом клятвами защиты и верности. Личностные связи при феодализме подменили старую цепочку приказных: от короля к графу, затем к кастеляну и далее к рыцарю. Крупные аристократические семьи приобрели характер правящих династий, и на всех уровнях знати семья стала чем-то вроде мелкой династии с единственным наследником, к которому переходил домен. По словам Ж. Дюби, «положение семьи стало положением ее наследника»[391].

Два поразительных символа передавали новое мироощущение знатной семьи. Первым был герб, и возникла туманная система геральдики. Вторым — генеалогия. Англо-саксонские короли прослеживали своих предков по мужской линии до Бодана и Адама, но такие генеалогии не были распространены даже среди королей. В X–XI вв. начали составляться генеалогии крупных местных сеньоров: графов Фландрских, Вандомских, Бульонских, Анжуйских. С течением времени были написаны генеалогии менее знатных семей и, наконец, рыцарей. Первоначально генеалогии составлялись в аббатствах на принадлежащих данному лицу землях, но затем происходит их постепенное обмирщание и, хотя их подготовка по-прежнему находилась в руках клириков, их писали скорее при дворах, чем в монастырях[392].

Древнейшая сохранившаяся генеалогия знатного лица составлена для графа Арнульфа Фландрского в 950-е годы Виттером, монахом аббатства Сен-Бертен в Сент-Омере. Арнульф был потомком королей-Каролингов, чье происхождение старательно возводится в документе к меровингскому королю Хлотарю, прежде чем довести род до самого графа Арнульфа. Все поколения представлены мужчинами, за исключением двух ключевых моментов: Каролинги связаны родством с Меровингами через дочь короля Хлотаря, и Каролинги с графами Фландрскими через мать Арнульфа, правнучку Карла Великого, вышедшую замуж за графа Балдуина I. Таким образом, хотя агнатический (по мужской линии) счет родства был формальным правилом, там, где женская линия могла придать семье более высокий статус, агнатическая линия отбрасывалась без всяких церемоний. После восхваления Арнульфа за его благочестие, мудрость, великодушие и усердие в качестве «утешителя вдов и сирот», документ сообщает о его браке с Аделе, дочерью графа Вермандуа и племянницей двух французских королей; о рождении их сына Балдуина II; о браке Балдуина младшего с Матильдой, дочерью «благороднейшего принца Херимана». Завершается документ молитвами за Арнульфа и его сына: «Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь. Аминь»[393].

Ряд генеалогий, составленных в монастыре Св. Обена (Анжер), очевидно, с целью укрепить статус новой линии графов Анжуйских, также следует мужской линии, за исключением ключевых связей с династией Капетингов и графами Маконнэ и Безансона[394]. В хронике, написанной несколькими годами позже, граф Фульк Рехин приводит свою краткую генеалогию, опираясь на собственные воспоминания и сведения, полученные от дяди, его предшественника. Он предваряет генеалогию объяснением: «Я, Фульк, граф Анжу, пожелал записать, как мои предки приобрели свою честь [поместье] и сохраняли ее вплоть до моего времени, и как я сам держал ее, Божьей милостью». Он — «сын Жоффре Шато-Ландона и Эрменгарды, дочери Фулька [Нерра], графа Анжуйского, и племянник Жоффре Мартела, который был братом моей матери и графом Анжуйским на протяжении 28 лет»[395].

Таким образом, патрилинейность возобладала как система, но более высокий социальный или имущественный статус женщины заставлял без колебаний переходить к женской линии. Патрилинейность сохранила нетронутыми семейные владения как патримонию, ограничив возможные притязания на нее. Старое билатеральное родство не исчезло, но, по словам Д. Херлихи, «наложилось на линьяж, и не исчезло оно не только, чтобы обеспечить сохранение семьи, добавив лишних потенциальных наследников, но и из-за его эмоциональной ценности[396].

После пролога к «Гарену Лотарингскому», рисующего картину страны, обедневшей из-за стремления к индивидуальному спасению и невниманию к общим нуждам семьи, поэма приступает к своей главной теме — распре между двумя знатными родами, Лотарингцами и Бордосцами, бушевавшей по всей Франции. Почти все персонажи — мужчины: Гарен и его младший брат Бего, их сыновья, племянники и двоюродные братья. Только одной из семи сестер Гарена, старшей, дано имя; что же касается остальных, рассказывается лишь об их брачных союзах с различными графами, герцогами и другими аристократами[397]. Однако, их сыновья, племянники Гарена, играют важную роль и считаются членами семьи Гарена, равно как и членами семей своих отцов. Главный элемент повествования — линьяж, по отношению к которому каждый, отец, сын, дядя, племянник, двоюродный брат, чувствует ответственность; она обеспечивает взаимную защиту и мщение, гостеприимство и убежище для спасающегося бегством родича, готовность стать гарантом и заложником. Почва, в которой коренится линьяж, — семейное земельное владение, оно должно быть защищено от любых посягательств, оно — символ и фокус семейной солидарности.

Таково новое восприятие семьи европейской элитой после преобразований X–XI вв. Поместья больше не делились между сыновьями. Напротив, наследником земель отца, а вместе с ними и его замка и его имени становился один сын, создавая семейную династию, твердо укоренившуюся в фамильном гнезде и имеющую почти королевскую власть в своей округе. С воцарением примогенитуры понизился статус женщин, кастеляны же и рыцари, а также крупные независимые графы и бароны развлекались со своими новенькими гербами и генеалогиями.