На протяжении первых пяти столетий Средневековья на европейском континенте варварская и римская культуры взаимодействовали друг с другом и с христианской церковью. На Британских островах в силу меньшего влияния римской цивилизации, замедленной миграции варваров, определенной географической изоляции картина жизни этого времени несколько отличалась от континентальной, и германское общество предстает здесь менее искаженным. Англо-Саксонская хроника, рассказывающая о прибытии в Англию англов и саксов в конце V и начале VI в. и написанная четыре века спустя после самого события, характеризует его исключительно как военное вторжение. Однако археологические и документальные свидетельства указывают на то, что, как и при миграциях на континенте, прибывавшие целыми племенами германцы заселяли сельскую местность[294]. К этому времени римляне уже покинули Англию (410 г.), облегчив ее завоевание новым пришельцам, которые менее охотно смешивались с местным населением, чем их родичи на континенте. Если в Галлии межэтнические браки заключались регулярно, то в Британии они практически неизвестны. Захватчики сохранили почти нетронутым свой язык, а их обращение в христианство протекало медленно. Христианизация Англии происходила по преимуществу в VII в. и сопровождалась реставрациями язычества: историк и клирик Беда Достопочтенный (ок. 673–735 гг.) сообщает о случаях, когда некоторые королевства временно возвращались к язычеству.

Информация об англо-саксонской Англии содержится в хрониках (к несчастью, ни одна из них не столь богата сведениями, как «История франков» Григория Турского), литературных произведениях, материалах археологии и в двух других важнейших группах источников: в судебниках королей различных английских королевств, от Этельберта Кентского (ок. 560–616 гг.) до Альфреда Уэссекского (правил в 871–899 гг.) и в завещаниях и грамотах, датируемых в основном IX–X вв. Таким образом, источников по истории англо-саксонской Англии значительно меньше, чем по истории континентальной Европы, они менее информативны и касаются по преимуществу высших классов.

Как и другие германские народы, англы и саксы принесли с собой такую форму общественного устройства, при которой доминирующим элементом были большие родственные группы. Они являлись кланом не территориальным (сообщество на территориальной основе, возводящее свое происхождение к общему предку), а кровнородственным (эгоцентрическая группа, состоящая из близких родственников каждого индивида)[295]. Эта сеть пересекающихся групп родителей, дедов, детей, дядей, тетей и кузенов выполняла важные социальные, экономические и юридические функции. Она определяла статус ее членов, заключала браки и решала споры о наследстве. Она до определенной степени контролировала поведение индивида, давала защиту своим членами, осуществляла кровную месть и выплачивала или принимала компенсации. Как и Sippe на континенте, англо-саксонская судебная власть родственников разъедалась соперничающей с ней властью лордов и королей, которая расцвела на плодородных землях Англии[296]. Однако кровнородственные связи сохраняли социальное значение, определяя положение мужчины или женщины в обществе и даже их социальную идентификацию. Так, Беовульф представляется датскому королю Хродгару как «кровный родич Хигелака и приближенный дружинник», а затем уже перечисляет свои собственные героические деяния[297], он многократно определяется в поэме как «сын Эггтеова». В героической элегии VIII в. «Скиталец» выражаются чувства изгнанника, потерявшего ро_-дичей и господина, «человека, не имеющего друзей»:

Как и Sippe, англо-саксонская система родства была билатеральной, с приоритетом в семье отцовской стороны. Круг родственников, включавший тех, кто, например, должен был участвовать в выплате вергельда, вероятно, зависел от близости родства и доступности, но каждый индивид мог рассчитывать на основную группу близких родичей: вывод об этом ученые сделали на основе анализа древнеанглийской терминологии, всегда включавшей супружескую семью и нескольких родственников по боковой линии. Как в современном английском языке добавляется основа grand– или great-grand– к обозначениям father «отец», mother «мать», son «сын», daughter «дочь», так в древнеанглийском добавлялись слова «старый», «третий», «четвертый»: faeder «отец», ealda faeder «старый отец, или дед»; thridde faeder «третий отец, или прадед». Аналогичным образом — sunu «сын», sunasunu «сын сына, или внук». Наиболее часто употреблявшиеся термины для рбозначения дядей, тетей, племянников и племянниц указывали на линию родства: «сестра отца» — fathu, «сестра матери» — moddrige, «брат отца» — foedera, «брат матери» — earn. Сыновья и дочери братьев и сестер различались аналогичным образом. Однако специальных терминов для обозначения различных линий кузенов не было, что указывает на несущественность их различения[299].

Несмотря на приоритет патрилинейности в кровнородственной системе, брак не менял статуса женщины. Она сохраняла размер вергельда по рождению, а не принимала вергельд мужа. Хотя ее дети получали статус отца, она сохраняла свой добрачный статус — по своему отцу[300].

Центральное место в англо-саксонской литературе занимает женщина, разрывающаяся между вошедшими в конфликт долгом верности своей семье и долгом верности мужу, «миротворица», брак которой заключался ради того, чтобы примирить противоборствующие семьи. В поэме «Беовульф» на пиру дружинный певец рассказывает о датской принцессе Хильдебург, брак которой с фризским королем Финном должен был установить мир между враждующими династиями. Во время датского набега на Фризию были убиты брат Хильдебург Хнаф и ее сын, сражавшиеся на противоположных сторонах. «Скорбящая королева» велела положить сына на погребальный костер своего брата. После заключения мира Хенгест, преемник Хнафа, возвращается с подкреплениями, убивает короля Финна и, забрав Хильдебург на корабли, нагруженные сокровищами из разграбленного дворца и окрестностей, везет ее назад «к ее народу»[301].

Сходную, действительно имевшую место историю, рассказывает Беда: Острид, сестра Эггфрида из Нортумбрии, была выдана замуж за Этельреда Мерсийского; в 670 г. нортумбрийцы и мерсийцы сразились на Тренте, и в битве был убит ее восемнадцатилетний брат Эльфвин, «любимый обоими [и мерсийцами, и нортумбрийцами]»; два десятилетия спустя «королева Острид была убита своими собственными людьми — мерсийскими нобилями»[302].

Судебники англо-саксонских королей сообщают некоторые сведения о порядке наследования: женщины участвовали в получении наследства вместе с детьми и близкими родственниками, часть земли могла быть свободно отчуждена по завещанию, тогда как другие земельные владения, полученные от родича, должны были оставаться во владении семьи[303]. Законы Этельберта (конец VI – начало VII в.) устанавливают, — что женщина, родившая мужу ребенка, наследует половину его имущества[304]. Судебник короля Альфреда (IX в.) ограничивал круг наследников земельного владения, доставшегося умершему от родственников, его родичами любой степени[305]. Согласно законам короля Кнута (XI в.), если человек умирал, не оставив завещания, его имущество следовало разделить «очень справедливо между женой, детьми и близкими родственниками, каждому — причитающуюся ему долю», причем ни «близкие родственники», ни «доля» не оговорены[306].

В завещаниях англо-саксонского времени не заметно какого-либо предпочтения в наследовании земельных владений, отдаваемого сыновьям перед дочерьми или старшим сыновьям перед младшими. Земля оставалась жене, иногда с условием, что после ее смерти владение должно вернуться в собственность семьи мужа или быть передано церкви, иногда — без всяких условий. Земля могла быть завещана широкому кругу родичей, в том числе часто женщинам: матерям, отцам, сыновьям, дочерям и зятьям, братьям и невесткам, внукам и внучкам, как по мужской, так и по женской линиям, племянникам и племянницам с обеих сторон, даже пасынкам и падчерицам, крестникам и крестницам, а также воспитанникам[307]. В завещании короля Альфреда объясняется, что его дед оставил свои земельные владения родственникам по мужской линии, а не по женской — «по линии копья, а не пряслица», — подразумевается, что дед был свободен в своем выборе, но что, возможно, сделанный им выбор был обычным. Сам же Альфред предпочитает оставить свои земли всем детям, мужского и женского пола, с единственным условием: наследники могут выкупить землю у наследниц[308]. Один военачальник, современник Альфреда, оставил больше земли своей дочери, чем сыну (возможно, незаконнорожденному) и завещал часть своего имущества родственникам по отцовской, а часть — родственникам по материнской линии[309].

Однако наследование трона могло осуществляться только по мужской линии, и генеалогия королей велась агнатически (по мужской линии). Королевские династии насчитывали многие поколения, обычно через исторического деда и прадеда до мифологических предков. В раннее время первопредком считался германский верховный бог Водан, который после обращения англо-саксов в христианство был заменен Ноем, Адамом или Христом. Англо-Саксонская хроника пересказывает генеалогию короля Этельвульфа, отца Альфреда, возводя ее к «Скефу сыну Ноя» и поясняя: «он родился на Ноевом ковчеге», а затем через череду библейских имен к Адаму: «Ной — Ламех — Мафусаил — Енох — Иаред — Малелеил — Каинан — Енос — Сет — Адам, первый человек» (Бытие 5), и вниз вплоть до «отца нашего, который есть Христос»[310].

До конца X в. в наследовании трона англо-саксонскими королями действовал уникальный принцип. Королевство не разделялось между братьями и не переходило от отца к старшему сыну, но передавалось целиком от брата к брату. Королю Альфреду предшествовали на троне его старшие братья Этельбальд, Этельберт и Этельред. Не удивительно, что эта система создавала проблемы. Когда в 899 г. Альфред умер, сыновья его старшего брата короля Этельреда безуспешно оспаривали трон у сына Альфреда Эдварда. Сыновья Эдварда, Этельстан, Эдмунд и Эдред, правили затем один за другим, но к конце X в. возобладал принцип наследования трона от отца к старшему сыну[311].

Церковные обличения инцеста — не более, чем осуждающие замечания — позволяют судить о том, что в англо-саксонском обществе практиковались такие родственные браки, которые церковь запрещала. Общее отношение к инцесту отражено в одной из древнеанглийских загадок, сочиненной в VIII или IX в. и записанной в рукописном сборнике X в., известном под названием «Эксетерская книга» (the Exeter Book). Загадка основана на стихах Быт. 19:30–38, в которых рассказывается о том, как две дочери Лота, укрывшись со своим отцом в пещере в горах после разрушения Содома и Гоморры, опьяняют и соблазняют его, так что он становится отцом их сыновей. Древнеанглийская редакция этого библейского эпизода в поэме «Бытие» так передает его:

Загадка же «Эксетерской книге» гласит:

Сочинитель загадки, как кажется, не слишком строго относится к этой ситуации, как, впрочем, и автор соответствующего стиха в поэме «Бытие» (да и в самой ветхозаветной книге тоже).

Папа Григорий I, отвечая Св. Августину Кентерберийскому и осуждая браки между кузенами и кузинами, отчимами и мачехами, шуринами и золовками, придерживался значительно более строгих взглядов и утверждал, что многие англы находятся «в беззаконном браке» и должны страшиться «тяжести суда Божия»[314]. Невзирая на предостережения папы, англосаксонские короли продолжали придерживаться кровосмесительных традиций. В VII в. король Нортумбрии Осви женился на своей двоюродной сестре Энфлэд; не сохранилось никаких свидетельств противодействия церкви этому браку[315]. Предвидя, что его праву наследования будет угрожать двоюродный брат Этельвольд, сын Альфреда Эдвард женился на племяннице Этельвольда — в глазах церкви это был безусловно кровосмесительный брак, однако, и он, кажется, не был оспорен.

Пятьюдесятью годами позднее, однако, когда внук Эдварда Эдвиг женился на Эльгиву, другой женщине из той же ветви, архиепископ Кентерберийский, подстрекаемый Эдгаром, братом и соперником Эдвига, объявил брак недействительным по причине того, что супруги имели общего прапрадеда[316].

Англо-саксонские короли и представители знати, как и Меровинги во Франции, женились и на более близких родственницах. В VII в. Эдбальд Кентский женился на собственной мачехе, вдове своего отца, вызвав тем самым потрясенное замечание Беды[317]. В 858 г. Этельбальд Кентский женился на своей мачехе, французской принцессе Юдифи. Биограф короля Альфреда Ассер описывает брак как «противный запретам Божиим и христианскому достоинству, навлекший много бесчестия от всех, кто слышал о нем». Тем не менее, брак не был аннулирован[318].

Церковь осуждала англо-саксонских королей, как и их франкских современников, за полигамию и наложниц, но с двумя отличиями. Проступки англо-саксов были более скромными, а церковные осуждения — более сдержанными. Король Мерсии Этельбальд никогда не вступал в законный брак, ограничиваясь наложницами, что беспокоило св. Бонифация, который написал протест против королевского «греха похоти и прелюбодеяния». Убийство Этельбальда, не оставившего наследников, его собственным телохранителем в 757 г. рассматривалось как доказательство правоты Бонифация[319]. Эдвард Старший имел детей от своей наложницы Эггвины и заключил законный брак только после смерти своего отца короля Альфреда. В дальнейшем он женился еще дважды, возможно, разведясь с одной женой; его внук Эдгар развелся с одной, а возможно, и со второй женой, заключив три последовательных брака[320].

Брачные соглашения включали те же условия, что и у других германских народов на континенте. По Законам Этельберта, жених выплачивал выкуп за невесту, который в конце англо-саксонского периода, кажется, шел невесте[321]; жених дарил невесте также morgengifu «утренний дар», англо-саксонский вариант Morgengabe, в Англии выражавшийся обычно в форме земельного дарения[322]. Согласно документу, датирующемуся, вероятно, концом X в., во время обручения жених должен был дать обещание родственникам невесты «обращаться с ней по законам Божиим так, как мужчина должен обращаться со своей женой; а его друзья должны служить поручителями». Кроме того он был обязан предоставить свидетельства того, что способен содержать ее, а «затем объявить, чту он дарует ей за согласие принять его сватовство и что он дарует ей, если она проживет дольше, чем он», т. е. определить вдовью часть. Когда соглашение было достигнуто по всем пунктам, «родичи должны приступить к обручению своей родственницы в качестве жены и передаче ее в законный брак тому, кто просил ее».

В документе определено, что, «согласно порядку», должен присутствовать священник (хотя, видимо, это не было обязательным условием), чтобы «соединить их вместе благословением Божьим», и что следует позаботиться, чтобы «они не состояли в слишком близком родстве». Приготовления к свадьбе должны «угодить» не только родичам невесты, но и самой невесте[323]. Судебники Кнута свидетельствуют, что самое позднее в начале XI в. и государство, и церковь считали необходимым согласие вступающих в брак на его заключение. «И ни вдова, ни девушка не может быть насильственно отдана замуж за человека, которого она не любит, или выдана за деньги, если только он [жених] не захочет дать что-либо по своей собственной воле»[324]. Сомнительно, правда, что семьи будущих женихов и невест всегда подчинялись духу закона.

Завещания трех женщин X в. содержат списки передающегося наследникам или церкви постельного и столового белья, накидок на сидения и тканей для стен, что предполагает наличие приданого, дополненного их собственным рукоделием. Женщина из Сомерсета по имени Вулфвару оставила в наследство монастырю св. Петра в Бате «облачение для мессы со всем, что к нему принадлежит, и наилучший алтарный покров из всех, какие у меня есть, и набор постельных принадлежностей с гобеленом и пологом и со всем, что к нему относится», оставив гобелены, постельные принадлежности и столовое белье двум своим сыновьям[325]. Другая дама, Винфлэд, оставила своему внуку два сундука, содержащих «набор постельного белья — все, что необходимо для убранства одной постели», а внучке — два других сундука с ее «лучшим пологом для постели и льняным покрывалом и всем постельным бельем, которое входит сюда». Третья, Этельгиву, завещала распределить оставленные ею домашние принадлежности, включая гобелены и накидки для сидений среди ее родственников и женщин-служанок[326].

Единственные сохранившиеся брачные контракты — два англо-саксонских документа начала XI в. — показывают, каких даров могла ожидать невеста из высшего слоя, а также свидетельствуют, что эти дары получала скорее она сама, чем ее родичи. В одном документе знатный человек по имени Вульфрик, составляя брачный контракт с сестрой архиепископа, «обещал ей поместья в Орлетоне и в Риббесфорде в пожизненное владение… и дал ей поместье в Альтоне, которое она может подарить и передать тому, кому она захочет как при жизни, так и после смерти, как она найдет это нужным; и обещает ей 50 манкусов[327] золота и 30 человек и 30 коней». Другой документ определен как «соглашение, которое Годвине заключил с Брихтриком, когда сватался к его дочери. В первую очередь он дарит ей фунт золота, чтобы склонить ее принять его предложение, и поместье в Стрите со всем, что принадлежит к нему, и 150 акров в Бурмарше и сверх того 30 быков и 20 коров и 10 коней и 10 рабов»[328].

Как и римляне и Меровинги, англо-саксы ранней поры спокойно относились к разводам, инициированным мужчиной, но в отличие от них они почти так же спокойно относились и к разводам, инициированным женщиной. Законы Этельберта, составленные в VII в., содержат статью, которая устанавливает беспрецедентную вседозволенность: «Если [жена] хочет уйти, забрав с собой детей, то она должна получить половину всего имущества». Закон идет еще дальше: «Если муж хочет удержать [при себе детей], [она должна иметь ту же долю,] что и ребенок». В этом раннем судебнике прелюбодеяние рассматривается столь же практично. Обманутый муж должен получить компенсацию от любовника жены в виде выплаты вергельда, он же должен найти мужу другую жену «на свои собственные деньги и привести ее в дом» пострадавшего[329]. В следующем столетии король Нортумбрии Эггфрид развелся с Этельдрид, потому что она отказывалась спать с ним. Епископ Вилфрид рассказал Беде, что Эггфрид «обещал, что отдаст ему (Вилфриду) много земель и много денег, если он уговорит королеву согласиться на возвращение свадебного дара». Королева была отдана в монастырь[330]. Другие англо-саксонские короли успешно разводились со своими женами по неизвестным нам причинам, видимо, без вмешательства церкви. Во всяком случае, английские епископы не создали ни одного casus célèbre[331], аналогичного преследованию Лотаря II Хинкмаром.

Роль жены в англо-саксонской семейной жизни освещают и судебники, и литературные памятники. Как хозяйке дома, ей официально вручались ключи к «ее кладовым, ее сундуку и ее денежному ящику»[332]. Особой обязанностью женщины, будь то рабыня, разносящая чаши, или дама и хозяйка дома было угощение напитками. Одно из гномических стихотворений в «Эксетерской книге» предписывает:

Беда рассказывает, как жена одного тэна, излеченная епископом Иоанном Беверлийским от «острого недуга», встала с одра; «обнаружив, что ее прежняя сила восстановилась, она поднесла чашу епископу и нам и, выполнив эту обязанность, продолжала обносить нас напитками до конца еды»[334]. На одном из пиров, описанных в «Беовульфе», датская королева Вэлхтеов предлагает чашу с медом своему мужу, его дружинникам и Беовульфу, который «отпил из чаши, поданной Вэлхтеов, этот воин, ярый, как смерть». На другом пиру «чашники»-мальчики подают напитки большинству гостей, сама же королева подает чаши королю и Беовульфу[335].

Другое гномическое стихотворение в «Эксетерской книге» отмечает еще одну роль женщины:

От судебников VII в. королей Уитреда Кентского и Ине Уэссекского до свода законов XI в. короля Кнута англо-саксонское законодательство постоянно настаивало на том, что жену и семью человека, совершившего преступление, нельзя автоматически рассматривать как его сообщников. Подразумевается, что в прошлом все общество, а во времена составления судебников — многие люди считали их таковыми. Законы Ине устанавливают различные наказания за преступления, совершенные с ведома и без ведома семьи: «Если кто-нибудь украдет таким образом, что его жена и дети ничего не знают об этом, он должен заплатить 60 шиллингов в качестве штрафа; но если он украдет с ведома всей своей семьи, все они должны быть обращены в рабство».

Если муж был осужден за кражу крупного скота, он должен был отдать две трети семейного имущества. Жена могла очистить себя от обвинения, поклявшись, что она никоим образом не участвовала в преступлении и не ела мяса: «Если она заявит под присягой, что она не ела украденную пищу, она сохраняет свою треть» (семейного имущества; возможно, свою вдовью часть)[337]. Законодательство Кнута признавало, что жена не может запретить мужу внести в дом все, что он хочет, поэтому она не несет ответственности, если только краденое имущество не спрятано «под ее замок и ключ», т. е. в одно из трех мест, к которым она имеет ключи. Так же не несли ответственности, видимо, и дети, поскольку Кнут добавляет: «До сего времени случалось, что дитя, лежащее в колыбели, хотя оно еще никогда и не пробовало пищи, считалось алчными людьми виновным, как будто оно могло свободно действовать. Но отныне я настоятельно запрещаю это»[338].

Англо-саксонские судебники позволяли вдовам воспитывать своих детей, но под опекой родственников мужа. Законы Ине, короля Уэссекса, постановляют, что вдова должна «содержать своего ребенка и воспитывать его» на деньги, выделяемые для этой цели, и на «корову летом, быка зимой» и что «родственники должны заботиться об отцовском доме, пока ребенок не вырастет»[339]. Законы кентских королей Хлотхере и Эдрика имеют аналогичные статьи, где определено, что один из родичей ребенка по отцу должен быть назначен опекуном, «чтобы присматривать за имуществом, пока ему (ребенку) не исполнится десять лет»[340]. Более поздние судебники, защищая права вдов, указывают, что они находятся под покровительством, но не уточняют подробности[341].

Несмотря на то, что заключение брака всегда учитывало материальные вопросы, в хрониках проглядывают свидетельства нежных отношений между мужьями и женами. Беда сообщает нам, что матери Хильды, прославленной аббатисы в Уитби, жившей в VII в., приснился кошмарный сон, в котором она «упорно искала» своего изгнанного супруга «и нигде не могла найти»[342]. Другой человек VII в., описанный Бедой, Хильдемер, друг св. Кутберта, ухаживал за своей душевнобольной женой и рыдал, когда счел, что она умирает[343]. Беда описывает также радость короля Нортумбрии Эдвина, когда его молодая жена родила ребенка «благополучно и без боли». Эдвин, замечает Беда, «возблагодарил своих [языческих] богов», но ребенок был крещен как христианин и стал первым крещеным нортумбрийцем[344].

Среди литературных описаний семейной жизни — пассаж из того же гномического стихотворения, в котором описывалась жена, подносящая чаши:

Определяя отношения между мужем и женой, литературные тексты часто используют англо-саксонский термин freondscype. Он означает нечто большее нежели современное friendship «дружба», хотя и меньшее, чем «страсть»; вероятно, его можно перевести как affection «привязанность, любовь».

* * *

Литературные произведения проливают свет и на родительские чувства к детям. В «Беовульфе» мы находим скорбящую о своем сыне Хильдебург и дядю Беовульфа короля Хределя, «потрясенного горем», когда один из его сыновей убил другого. Отец не может отомстить убийце и «горько сетует», как сетует «некий старец, увидевший кровного чада тело на древе смерти в удавке пляшущее». «Отринув людские радости», Хредель уходит из жизни[346].

В поэме «Судьбы людей» из «Эксетерской книги» описывается воспитание ребенка:

Среди участей, которые года могут принести ребенку, несчастья:

Или, когда он еще подросток,

Жизнеописание св. Кутберта у Беды проливает свет на жизнь ребенка в VII в. Хотя родители Кутберта, видимо, были крестьянами (он начал свою жизнь пастушонком), в младенчестве его нянчила женщина, которую он, выросши, часто посещал и которую «он привык называть своей матерью». Вплоть до 8 лет — возраста, когда «детство сменяется отрочеством», — он «наслаждался весельем и криками; и, как и положено в его возрасте, находил удовольствие в компании других мальчиков и в играх с ними; и, поскольку он был по природе подвижным и находчивым, часто в мальчишечьих состязаниях он одерживал над ними верх, и нередко, когда все уставали, он один держался до конца и победно оглядывался, не осталось ли кого-нибудь оспорить его победу. Потому что в прыжках, беге, борьбе или любом другом телесном упражнении, он хвастал, что превосходит любого мальчика своего возраста и даже некоторых более старших». Однако однажды, когда группа мальчиков, в которой был и Кутберт «продолжала на поле обычные игрища», к нему подбежал плачущий мальчик, младше него, и увещал его отказаться от этих детских занятий. Кутберт успокоил его, «забросил свои суетные игры» и «посвятил себя молитвам, размышлениям и учебе»[348].

Проблемы сексуальных отношений широко представлены в англо-саксонских судебниках в связи с сексуальными преступлениями, в основном изнасилованием и совращением; размеры штрафов устанавливаются в соответствии с социальным статусом женщины. Законы Этельберта обязывают человека, который спал со служанкой знатного человека («чашницей»), выплатить штраф в 20 шиллингов, со служанкой керла (ceorl — «свободный крестьянин») — шесть шиллингов; за сношения с рабыней предусматривались меньшие штрафы[349]. Законы Альфреда содержат целую шкалу различных вергелвдов для мужчин, соблазняющих чужих жен. Если человек напал на женщину, имеющую статус керла, он выплачивает штраф самой женщине, и размер штрафа зависит от тяжести преступления: 5 шиллингов, если он схватил ее за грудь, 10 — если он повалил ее, но не изнасиловал, 60 шиллингов, если изнасиловал ее. Изнасилование рабыни керла влекло штраф в размере 60 шиллингов королю и выплату в 5 шиллингов керлу (и ничего самой женщине). Но если насильник был рабом, его кастрировали. Сексуальные домогательства монахини — хватание ее за одежды и за грудь «без ее разрешения» — карались двойным вергельдом. Человек, заставший свою жену, сестру, дочь или мать с другим мужчиной «за закрытой дверью или под одним одеялом», мог наказать его по своему усмотрению. Обрученная девушка выплачивала за внебрачную связь штраф, равный ее вергельду. Если эта девушка принадлежала к классу керлов, то штраф выплачивался скорее крупным рогатым скотом, нежели деньгами, причем штраф шел «поручителю», родственнику жениха и друзьям, которые свидетельствовали брачное соглашение[350].

Однако, к XI в. нормы были ужесточены. По законам Кнута, совершившая прелюбодеяние женщина становилась «общим позором, и ее законный супруг должен получить все, чем она владеет, а она должна потерять нос и уши»[351].

Ряд двусмысленных загадок в «Эксетерской книге» обнаруживают мужской сексуальный юмор, обычно обыгрывающий фаллические символы. Меч, «дивно содеянный, в бранях остренный», приносит смерть мужчине и горе женщине. В противоположность своему хозяину, он пребывает в безбрачии и «должен наносить удары в игре без невесты / без надежды на сокровище — ребенка»[352]. Ключ, кузнечные мехи, буравчик, рубашка, даже репчатый лук («Я чудесное создание, приносящее радость женщинам»)[353] занимают свое место в этой сексуальной игре словами. В одной из загадок сражаются молодой человек и женщина:

Ответ — маслобойка (англо-саксонское слово cyren — существительное женского рода).

В другой:

Ответ — тесто.

Подобные земные радости предполагают грубую простоту быта в IX в. Как и их современники на континенте, англо-саксонские крестьяне жили в домах с плетеными стенами, обмазанными известкой или торфом, и с крышами из соломы. Те же три типа построек, которые преобладали на континенте, возводились и в Британии, хотя использовались они немного иначе. В длинных коровниках размещались как животные, так и семья. Меньшего размера наземные постройки были только жилыми помещениями. Полуземлянки иногда служили кладовыми или укрытиями для животных, иногда ремесленными, прядильными или другими мастерскими — в нескольких были найдены ткацкие грузики, — а иногда использовались беднейшими семьями для жилья[356]. Главной опасностью для всех них был огонь, и как пожар, начавшийся в одном конце деревни, где жиля няня св. Кутберта, он мог угрожать всей общине[357].

Ранние поселения были небольшими и далеко отстояли друг от друга. На протяжении VIII–IX вв., в эпоху набегов викингов, многие из них были, видимо, заброшены; население перемещалось в новые более крупные деревни, группировавшиеся вокруг приходских церквей и окруженные общественными полями.

Раскопками не обнаружено жилищ знати и королей. Палаты короля Хродгара в «Беовульфе» описаны как большое длинное здание, которое «вздымалось ввысь, благородное и широкое, увенчанное рогами»[358], с деревянными стенами, завешанными гобеленами, которые сверкали золотом, с мощеным полом, скамьями вдоль стен, на которых спали воины, и такими широкими дверьми, что через них могли проходить кони. Отдельные помещения выделялись для супружеских пар и для незамужних женщин[359]. Однако создатель «Беовульфа», живший в VIII в., скорее передавал свои представления о датском дворце более раннего времени, нежели описывал современные ему англо-саксонские жилища. Ассер рассказывает, что король Альфред строил дворцы и палаты как из дерева, так и из камня[360]. Замки или укрепленные жилища, которые начали усеивать континентальный ландшафт в IX в., едва ли появились в Англии до 1066 г., хотя города, окруженные стенами — burh, — служили укрытиями для населения во время набегов викингов.

Завещания, миниатюры в рукописях и гобелен из Байо дают более надежную информацию об обстановке в доме. В богатых домах, судя по этим источникам, имелись сундуки, постели с пологами, столы, сидения, которые застилались покрывалами и, возможно, накрывались подушками. Стены обычно завешивались тканями, без сомнения расшитыми, как гобелен из Байо, а не затканными, как средневековые гобелены. Одним словом, богатые семьи имели более удобно и роскошно убранные жилища, чем крестьяне, но мало удобств и уединения.