К последнему десятилетию XV в. завершение Реконкисты создало новую политическую силу — Испанское королевство, объединившее Кастилию и Арагон. Его правители финансировали путешествие из Генуи, делового центра Южной Европы, предприимчивого мореплавателя, который случайно открыл Новый Свет. Начало эпохи европейских географических открытий и колонизаций, с одной стороны, увенчало техническую революцию в книгопроизводстве и в военном деле, с другой — предшествовало протестантской Реформации, и потому оно стало для историков удобной вехой, отмечающей конец Средневековья.

Реформация принесла новые взгляды на вопросы брака и семьи, а новые экономические условия оказали на то и другое глубокое и длительное влияние. Если бросить взгляд на тысячелетие Средневековья, то оба института могут показаться в некоторых отношениях почти статичными по сравнению с изменениями, которые они претерпели в последующее время. Тем не менее, Средние века существенно трансформировали их, подготовив по существу формирование современной семьи. И римляне, и варвары нашли бы брак и семью в 1500 г. кардинально отличными от тех, к которым они привыкли.

Главным отличием европейской семьи эпохи Реформации от семьи времен римского владычества было сокращение ее функций. Религия являлась теперь достоянием христианской церкви, юрисдикция перешла в руки светских и церковных судов. Феодальный обычай, ремесленные гильдии, национальные правительства и вооруженные силы, школы и университеты все глубже вторгались в экономическую, социальную и образовательную функции семьи.

Тем не менее, место домохозяйства-семьи как основного кирпичика в здании общества осталось неизменным, а в одном направлении оно даже возросло. Крупные родственные группы — кланы, линьяжи, группы кровных родственников — потеряли свое относительное значение. Произошла не та «прогрессивная нуклеаризация» семьи, о которой говорили раньше, а нечто более сложное. Эволюция включала такие важные тенденции для возрождения супер-семьи, как усиление роли патрилинейных связей в среде земельной знати XI–XII вв. и укрепление больших патрицианских кланов или линьяжей в итальянских городах примерно в то же время. Могущество кланов или семейных групп нарастало и убывало в зависимости от силы государства: когда правительство было слабым, супер-семья — сильной, а когда правительство становилось на длительный срок активным, клан ослабевал. Напротив, вертикальным возрастным группам Средневековье придало постоянное значение с помощью внедрения фамильных имен, в которых история отражалась в обратном порядке: индивид получал сначала личное имя, а затем уже фамилию.

На протяжении тысячелетия Средних Веков домохозяйство обнаруживает вполне очевидные изменения в размерах и структуре, но оно не развивается по своей сущности. В конце, так же как и в начале эпохи, между различными типами семьи существовали одни и те же различия: крестьянские семьи отличались от знатных, бедные от богатых (в противоположность современной пословице, богатые имели больше детей), городские от сельских (одна из причин: между детьми легче поделить деньги, чем землю). В конце, так же как и в начале эпохи, в любой заданный момент времени семьи были «несовершенны», то есть в них или присутствовали лишние члены, или недоставало обязательных членов условной супружеской семьи, или и то и другое: пара родителей плюс дети.

В конце, так же как и в начале эпохи люди, вероятно, лишь очень редко жили в том семейном окружении, которое они бы хотели иметь. Гипотеза Р. Ринга о крестьянах из Фарфы IX в. западает в память. Если жители Фарфы мечтали о безопасности и дружеских отношениях с большим кругом родственников, они вряд ли были одиноки в своих желаниях. В XV в. флорентиец Леон Баттиста Альберти писал: «Я бы хотел, чтобы вся моя семья жила под одной крышей, обогревалась у одного очага и сидела за одним столом»[890]. Стержневые и составные семьи, рассмотренные Ф. Ле Плэ, и обнаруженные Дж. Хоумансом у крестьян, живших в зоне открытых полей и в лесной зоне, возможно, и вправду представляли собой естественные идеалы, разбитые безжалостной действительностью. История семьи в этом, как и в других аспектах, вероятно, требует новых психологических и эмоциональных методов и подходов.

Была продемонстрирована опасность выводов, основанных на недостаточном материале. Гипотезы, выдвинутые в 1960-е – 1970-е годы Ф. Арьесом, Л. Стоуном и Э. Шортером и утверждающие, что в средневековье эмоциональная жизнь семьи была бедна, не выдержали проверки последующими исследованиями. Свидетельств супружеских и родительских чувств не так много, особенно в первые столетия Средневековья, от которых вообще осталось крайне мало источников. Но выявлена достаточно богатая информация более позднего времени, чтобы показать, что семейные чувства проявляли и римляне, и франки, и англосаксы, и английские крестьяне XIII в., и итальянские купцы XV в., а также другие представители средневекового общества. Как писал Д. Херлихи: «Средневековая семья никогда не была эмоционально глуха; чем она действительно бедна — так это источниками»[891]. В свете последних исследований, по этому вопросу больше не существует разногласий.

Разумеется, семейное окружение было суровым и нередко грубым. Экономические проблемы, от которых зависело выживание семьи, брали верх над всеми другими соображениями. Избирался такой брачный союз, который бы помог сохранить поместье, усадьбу или деловое предприятие; дети являлись элементом деловой жизни. В некоторых местах — в позднем Риме, в Фарфе IX в., в Тоскане XV в. — трех местах, о которых у нас есть достоверная информация, — отец осуществлял налагаемую на него обществом властную функцию до последнего дыхания. В других регионах его место в старости занимал его преемник, способный властвовать более жестко.

И в семье, и в ученичестве, и в школе детей воспитывали в уважении к власти. С. Трапп, говоря о лондонских подмастерьях, отмечает, что они должны были научиться «осознавать свою собственную роль как члена класса, который управляет и нанимает на работу», что понималось в первую очередь как «необходимость сдерживать характер, особенно перед высшими и низшими»: самообладание давало человеку «личное достоинство подобающее его положению»[892]. То же относилось и к клирикам. Гвиберт Ножанский искал помощи св. Ансельма, чтобы обучиться тому, «как управлять внутренним я» (хотя он и отвергал средства, применявшиеся его собственным наставником для тех же целей). Аристократы и крестьяне в равной степени должны были поддерживать самодисциплину. Чрезмерные увлечения детей поэтому осуждались. «Что можно назвать более ужасным, чем это… все позволяющее образование?» — с негодованием, которое находило отклик и много позже, писал Маффео Веджо, критикуя матерей XV в.

Правила наследования, измененные и преобразованные внешними воздействиями, благоприятствовали одним членам семьи в ущерб другим, часто они обогащали старших сыновей и оставляли в нищете младших, позволяли выдать замуж одних дочерей и обрекали на монастырь других. Но на смертном одре бесчисленное количество родителей обращали свои последние мысли к детям. Ральф Снут просил, чтобы «моя жена с нежной и верной любовью взрастила ее и моих детей, потому что она ответит за это перед Богом и мною»[893]. Старшие дети привлекались к уходу за младшими; наносились визиты к дедам и бабкам, дядям и теткам.

Потребности полей и мастерских вынуждали детей крестьян и ремесленников включаться в работу, они же вызывали небрежение родителей, которое иногда приводило к трагическому исходу. Тем не менее люди чувствовали к детям ту же смесь нежности, умиления и удивления, которые они испытывают и сегодня. Много других случаев можно добавить к картинам роняющего слезы Григория Турского, радостно играющего с младенцем у купели епископа Гуго Линкольнского, или умиляющихся первым словам ребенка соседей в книге Альберти. Вот одна совершенно неотразимая картина: Козимо Медичи прерывает переговоры с иностранным посольством, потому что его внук хочет, чтобы он сделал ему свистульку. Взяв нож в руки, дедушка Козимо сказал посетителям: «Мои господа, разве вы не знаете, что такое любовь к детям и внукам? Еще хорошо, что он не попросил меня поиграть с ним, потому что мне бы пришлось сделать и это!»[894].

То, что относится к родительским чувствам, относится также и к супружеской любви, чувству, которое Грациан считал обязательным для законности брака. Определение Грациана не пылилось на полках церковных библиотек. Миссал XII в. из Кагора поучает священника «твердо вопрошать об отношениях между вступающими в брак и любят ли они друг друга… Если они любят [и нет препятствий к браку], пусть они поженятся»[895]. Церковные деятели часто критиковали то значение, которое придавалось при заключении брака материальным соображениям. Острый на язык парижский проповедник Жак де Витри саркастически замечал, что в некоторых случаях в церковь следует вести не выходящую замуж даму, а ее денежный сундук или ее коров[896]. Брак был привилегией, и за него приходилось платить даже свободным от господского меркета. Размеры и формы передаваемого обеими сторонами имущества при заключении брака менялись в зависимости от изменений на брачном рынке. Германского жениха, выплачивающего «утренний дар» (Morgengabe) невесте на утро после физического подтверждения брака, сменил через несколько столетий флорентийский жених, спешащий поутру в Monte delle Doti забрать приданое невесты. Приданому предстояло еще пройти длинный исторический путь, а его непреходящее значение отразилось в сюжетах многочисленных произведений, как, например, в «Мера за меру» Шекспира. Однако завершился важный сдвиг в межпоколенной передаче имущества при вступлении в брак. Если германский муж времен Цезаря платил родителям невесты, то средневековые родители с одной или другой стороны или с обеих сторон участвовали в материальном обеспечении новых супружеских хозяйств.

Но среди всех приданых и вдовьих частей, утренних даров и совместных владений, вещей невесты и подарков жениха любовь, романтика и даже страсть умудрялись процветать. Бернар Клерже из Монтайю «безумно влюбился» в Раймонду, свою будущую невесту. Жена-фризка, которая ожидает возвращения своего мужа-моряка в «Экзетерской книге», «стирает его запятнанные морем одежды» и «дает ему на земле то, что требует его любовь». Владелец Гвинеса, которому один историк приписал (с восторгом) 23 незаконнорожденных ребенка, тем не менее питал такую любовь к своей законной супруге, что, когда она умерла при родах, заболел, лег в постель и запер дверь «до конца своих дней». «Мое сердце изнывает от желания [увидеть своих мужа и сына]», — пишет Дуода в IX в., а шестью веками позже ей вторит Марджери Бруз Пастон: «Сэр, я умоляю вас, если вы надолго задержитесь в Лондоне, пошлите за мной, потому что я думаю, что прошло уже много времени с тех пор, как я лежала в ваших объятьях».

Среди крестьянской молодежи страсть меньше сдерживалась экономическими соображениями, хотя земля и движимое имущество были еще более важны для них, чем шелка и драгоценности для представителей высшего класса. Пары, стоящие перед дверями церквей, испытывали истинную любовь друг к другу, о чем свидетельствуют завещания, составленные после долгих лет совместной жизни. Даже тайные браки, невзирая на их недостатки, предполагают романтический пыл. Хотя церковь рассудительно хмурилась на брачные клятвы, произнесенные «под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, в кухне, в таверне и на королевской дороге», само место, где была дана клятва, указывает на спонтанность эмоций.

Стремление молодых людей самим принимать решения о браке вызывало проблемы и сложности, которые не прекратились с завершением эпохи Средневековья. В жалобе, поданной в магистрат Авиньона в 1546 г., утверждалось, что «молодые женщины Авиньона сами отдают себя замуж без одобрения или согласия своих отцов и матерей и других родственников, — скандальнейшее и оскорбительнейшее для общественного благосостояния деяние»[897]. Важно, что здесь соединяются согласия родителей и родственников. Родительское согласие всегда частично было гласом супер-семьи, тогда как согласие вступающих в брак — возникающей супружеской семьи. Ясно сформулированный Грацианом приоритет согласия вступающих в брак даже наперекор жеЛанию родителей, явился радикальным разрывом с прошлым. Тайный брак, крайнее выражение господства согласия вступающих в брак над родительским согласием, стало распространенной мишенью критики протестантов, которые указывали на его удобство для соблазнителей. Ординант Цвингли, изданный в Цюрихе в 1525 г., предписывал присутствие на свадьбе двух заслуживающих доверия свидетелей, чтобы брак был признан законным[898], а католический собор в Тренте 1563 г. отказался от взглядов Грациана настолько, что упразднил институт тайного брака. Усиливалась тенденция к публичному, а на самом деле церковному оформлению брака с участием священника, что положило конец длительной двусмысленности в вопросе о том, имел брак место или нет. Неопределенность статуса сэра Джона Пастона в отношениях с мистрис Хот, то ли помолвленного, то ли женатого, была заменена ситуацией, при которой брак являлся событием, которое произошло благодаря определенным действиям и в определенный момент времени; по словам Ф. Арьеса, «без пяти одиннадцать человек холост, в пять минут двенадцатого он женат»[899]. Больше никогда уже тайному браку не удастся возобладать над священником, церковью, стягами, кольцами, засвидетельствованными обетами и свадебными пиршествами.

Была ли эта перемена улучшением? Во многих отношениях — конечно, но Дж. А. Брандидж делает оговорку: «Несгибаемая жесткость Тридентского брачного законодательства породила бесконечные трагедии. Возможно, что цена за иллюзорную определенность была слишком велика». Правило, гласившее, что пара «либо жената, либо не жената», не допускала «юридически приемлемых промежуточных положений»[900]. Таким образом, возникновение в конце XX в. неформального супружеского сожительства как прелюдии или замены брака может рассматриваться в исторической перспективе как надолго задержавшийся ответ на проблему, созданную Реформацией и Контр-Реформацией.

В XVI в. результатом ужесточения определения брака стало усиление влияния родителей. В длительной перспективе уменьшение роли доходов от земли делало свободный выбор вступающих в брак предвосхищением будущего. Обращение Хуана де Торквемада в 1457 г. оказалось красноречивым пророчеством: «Брак означает союз между Христом и церковью, который осуществляется через свободу любви. Поэтому он не может совершаться путем вынужденного согласия»[901].

Заключение брака создавало проблемы для низшего слоя мирян и для церковных судов. Для высшего слоя проблема состояла скорее в расторжении брака, которое беспокоило епископов и пап. Свободолюбивые короли и знать новых варварских государств были запуганы и задобрены до того, что отказались от лишних жен и по крайней мере начали скрывать своих наложниц, но стойко держались за односторонний развод, и в этом их поддерживало общественное мнение по причине необходимости наследников. Героические битвы, выдержанные Хинкмаром Реймсским и другими епископами и папами, помогали королевам и другим женщинам, угнетенным правом мужчин на развод, но создавали другие дилеммы для позднейших властей. Королевские пары ухватились за церковные правила о родственных узах, чтобы добиться аннулирования (в средневековом языке синонима развода) брака, несмотря на долгую совместную жизнь и наличие детей, как, например в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как IV Латеранский собор лишил знать этого способа, отказавшись от крайностей запретов на семь степеней родства, ищущие развода (или разрыва обручения, как сэр Джон Пастон) использовали и поощряли коррупцию Ватикана, что дало в руки протестантов двойной аргумент в борьбе с католичеством: против коррупции и за упорядоченный развод. Перетолковав св. Павла, Лютер и Кальвин нашли, что прелюбодеяние жены является достаточной причиной для развода, хотя прошло еще немало времени, прежде чем даже протестанты стали придавать прелюбодеянию мужа равное значение и в список причин развода были включены измена и жестокость любого из супругов.

В условиях доминирования мужчин позиция средневековой церкви в вопросах развода может рассматриваться скорее как освобождающая, а не угнетающая женщин. Не была она и абсолютно негибкой, как изображается иногда. На протяжении всего Средневековья супружеские пары получали развод в церковных судах, от светских властей или от обоих сразу по самым разным причинам. Нотариальные акты Авиньона засвидетельствовали много решений о раздельном проживании по взаимному соглашению, «что являлось субститутом развода»[902]. Городской совет Гента повседневно занимался делами о расторжении брака, пытаясь по возможности примирить супругов: в 1377 г. Кателине Кант было предписано соединиться с Жаном Кантом, но Жан должен был изменить свое поведение; если он «играет в азартные игры или неумеренно пьет или уносит драгоценности из дома или распоряжается имуществом в ущерб семье», ему придется обратиться в епископский суд в Турнэ и получить за свой собственный счет формальное разрешение на раздельное проживание, которое было согласовано раньше[903].

Лютер нападал также на ограничения браков из-за родственных связей, остававшиеся после IV Латеранского собора, особенно на запреты на «духовное» родство, из-за которого некоторые священники делали отпущение грехов процветающим источником доходов. «Берите себе в супруги кого хотите, крестных родителей, крестников, дочь или сестру воспреемника, — разрешал Лютер своим последователям, — и не обращайте внимания на эти искусственные, высасывающие деньги препятствия»[904]. Оказалось, что критиковать существующие порядки значительно легче, чем исправить их. Сам М. Лютер интерпретировал текст Левит. 18 как запрещение двенадцати видам родственников вступать в брак, но его последователь Андреас Осиандер полагал, что здесь подразумевается еще несколько запретов и что законы Моисея и другие тексты добавляют еще несколько случаев недопустимых брачных и сексуальных отношений. Осиандера также беспокоило зрелище людей в его родном Нюрнберге, злоупотребляющих новой свободой и вступающих в откровенно кровосмесительные отношения[905]. В конце концов в христианском мире, католическом и протестантском, установилось относительно стабильное, хотя и не всегда последовательное, определение степеней родства, препятствующих вступлению в брак, однако основополагающее обоснование запрета на кровосмешение еще не подвергалось сомнению. Антропологи, историки и психологи и ныне столь же озадачены этим вопросом, как и теологи. В целом общество склонно следовать крестьянину из Монтайю, который умерял предрассудки здравым смыслом и находил скорее постыдным, чем греховным спать с сестрой, матерью или двоюродной сестрой, троюродной же сестре можно было «задавать жару».

Реформация развенчала и предпочтение, отдаваемое средневековой церковью целомудрию перед браком. Семейная жизнь превыше целибата, заявлял Лютер; брак создает здоровое тело и совесть, защищает имущество и честь. Он закладывает основы домохозяйства, которое создало все общественные ценности[906]. Многие из достоинств, приписываемых Лютером браку, могли бы быть заимствованы у Хинкмара Реймсского, который еще за семь столетий до Лютера указал на то, что функция брака — внесение порядка в социальные отношения. Как и Лютер, Хинкмар ценил брак, но как и св. Павел, полагал, что целомудрие еще лучше.

Массовые представления Средневековья всегда включали секс, благодаря Боккаччо, фаблио, трубадурам и Андреасу Каппелану. Однако в литературе представлен только внебрачный секс. Современные исследования подтверждают, что он действительно существовал, но они проливают свет и на секс в браке — как замечал другой крестьянин из Монтайю: «И все же чаще всего люди занимаются любовью в браке». Церковь никогда не закрывала глаза на сексуальные потребности мужей и жен, на что указывают ее первые осторожные высказывания о взаимном «брачном долге» супругов. Секс как предмет для размышлений был даже более важен для церкви, чем для мирян, которые относились к нему более легко. Из пенитенциалиев видно, что церковь придерживалась очень узких взглядов на то, что пристойно в спальне, и возражала вдвойне против способов, которые способствовали контрацепции. «Супруги никогда не бывали одни на супружеском ложе, — пишет Дж.-Л. Фландрен, — тень проповедника витала над их шалостями»[907]. И действительно, церковные справочники информировали исповедника о тех приемах, которые квалифицировались как греховные, однако, сомнительно, чтобы он мог эффективно бороться с ними, поскольку его благоразумно предупреждали не вдаваться в детали, расспрашивая своих прихожан, чтобы не заронить дурные мысли в их головы.

Средневековые теологи в основном следовали св. Иерониму, а не св. Августину и осуждали секс для удовольствия. Однако этот грех было не так просто установить, и, вероятно, он не очень четко опознавался и самими супругами. Испанский теолог Фома Санчес был первым влиятельным церковным деятелем, который зашел столь далеко, что одобрил секс в браке без намерения произвести потомство, если произведению потомства не ставятся никакие препятствия[908]. Однако если учитывать средневековые представления о воспроизводстве, либерализм Санчеса и не был столь необходим. Было широко распространено мнение, что в момент оргазма женщина испускает собственные семена, которые, по крайней мере по учению Галена, важны для зачатия. Поэтому в теологических кругах обсуждался вопрос, не должен ли муж продолжать акт до оргазма своей жены. Антоний Гваинери, профессор медицины в университете в Павии в своем «Трактате о чреве» («Tractatus de matricibus»), написанном в начале XV в., утверждал, что удовольствие обоих супругов способствует зачатию. Поэтому Гваинери давал подробные указания для мужа, как возбудить свою жену поцелуями и ласками, пока не заблестят ее глаза и она не начнет говорить короткими словами, до полной готовности. Гваинери советовал применять вещества, увеличивающие удовольствие для дамы, которой он рекомендовал некоторые детали оптимального лежачего положения[909].

Гваинери соглашался с церковью в том, что целью брака является деторождение. В действительности же контрацепция и аборт не слишком обсуждались в Средние Века; история дебатов по этим вопросам начинается в Новое время. Напротив, детоубийство перестало быть спорным. Неустанные усилия христианской церкви привели к тому, что принятые в классическом мире средства контроля за ростом населения были категорически запрещены. К сожалению, гуманная идеология церкви не решала проблему. В соответствии с исследованием Р. X. Хельмхольца, кентерберийские документы конца XV в. содержат «много свидетельств» о продолжении традиций детоубийства и, хотя списка соответствующих случаев нет, можно полагать, что они были «достаточно обычным» явлением[910]. Постепенная передача дел о детоубийстве в светский суд на протяжении последующих веков, как оказалось, совершенно не решала проблему, и Дизраэли утверждал, что детоубийства едва ли менее распространены в викторианской Англии, чем в пользующейся дурной славой Индии. Трудно не согласиться с выводом В. Л. Ленгера, что только контрацептивные средства XX в. и легализация абортов — невзирая на противодействие церкви — «устранили все серьезные причины для нежелательной беременности и детоубийства»[911].

Область, в которой семейная жизнь улучшалась на глазах, особенно в позднее Средневековье, — это физическое окружение. К XV в. люди на обоих концах социальной лестницы выиграли в комфорте, пространстве и уединенности. Крестьяне превратили однокомнатные хижины в трехкомнатные дома и создали обстановку деревенского среднего класса. Земельная аристократия заменила свои холодные донжоны XII в. на уютные замки Кейстер. Наиболее бросающаяся в глаза купеческо-банковская городская аристократия, чьи величественные резиденции, совмещавшие жилой дом и контору, высились в патрицианских кварталах городов от Фландрии до Сицилии, украсили удобные помещения не только с роскошью, но и с эстетическим вкусом; обе эти концепции совмещались с третьей — семейная гордость. Генуэзский делец Франческо Сассетги, погрязший в долгах, надеялся сохранить свой палаццо: он «принес большой почет нашей семье» и «восхвалялся в Италии и повсюду, потому что он так красив и стоил столько денег»[912].

Старый укрепленный анклав, увенчанный башнями город внутри города, терял свои функции по мере упадка расширенной семьи, и его место занял, в первую очередь во Флоренции и Венеции, огромный ренессансный палаццо; три высоких и просторных этажа, иногда достигавших высоты современного семиэтажного дома, образовывали новый мир уединенности и роскоши. Его фасад, декорированный фресками, резьбой, чеканкой, гербами, карнизами и пилястрами, скрывал сводчатые лестницы, арочные дворики и личные садики. Чтобы выглянуть из окна, надо было подняться по ступенькам в нишу с высокими окнами, заглянуть внутрь через окна было невозможно. Шедевры Уччелло, Фра Анжелико и других мастеров выставляли напоказ вкусы и претензии владельцев картин[913]. Беноццо Гоццоли украсил стены капеллы дворца Медичи великолепным «Поклонением волхвов», панорамой, где некоторые лица являются портретами членов семьи Козимо де Медичи[914].

На протяжении Средних Веков моногамный брак возобладал над полигамией и правом мужчины на развод, и его цель постепенно смещалась от реализации интересов родителей и родственников к удовлетворению потребностей супружеской четы. Основываемая семья, несмотря на передачу ею некоторых важных функций церкви, государству и обществу, укрепляла свои позиции в качестве основной ячейки западного общества. Древний клан утратил свое значение и исчез. Постоянно меняясь по своему составу на протяжении жизненного цикла, семейное домохозяйство уже господствовало на всех уровнях социального ландшафта, когда Средневековье незаметно пересекало порог Нового времени.