Двое мужчин стояли на страже, по одному с каждой стороны двери старого особняка. Тот, что крупнее, стоял как положено, крепко сжимая винтовку, а другой, прислонившись к стене, спокойно курил под покровом темноты, приспустив вуаль.

Изнутри доносились голоса, на которые стражники не обращали ни малейшего внимания. Они так бы и стояли без дела, если бы в конце улицы не появился оборванный бедуин верхом на тощем осле. Его сандалии почти касались земли, и он заставлял бедное животное двигаться вперед с помощью кнута и криков.

В скудном свете, льющемся из одного из окон, эта сцена выглядела нелепой, особенно если вспомнить, что ишак не лошадь. В любой момент «всадник» рисковал перелететь через уши осла и сломать себе шею.

Курящий мужчина покачал головой, слегка улыбнувшись, но его напарник и бровью не повел.

Облезлый ишак плелся по улице, а его хозяин был, видно, настолько сосредоточен на том, чтобы удержать равновесие, что даже голову не соизволил поднять — поприветствовать стражников, как полагается.

Когда между ними осталось менее четырех метров, в его руке вдруг обнаружился тяжелый револьвер.

Не успев среагировать, крупный стражник упал на спину с дыркой между глазами.

Напарник его хотел было потянуться за пистолетом, но вторая пуля вошла ему в висок, прошила мозг и застряла в стене.

А тот, кто столь быстро и неожиданно расправился с ними, спрыгнул со своего измученного скакуна, побежал и через несколько мгновений скрылся за углом.

Когда из дома выскочили несколько мужчин, готовые дать отпор бандитам, они оказались перед хромым ослом, обнюхивавшим трупы.

Иншалла!

Гасель Мугтар, а это был он, пробежал почти пятьсот метров, прежде чем исчезнуть во тьме узкого переулка, через который он и покинул сонную деревню, в которой никто, кроме тех, кого охраняли погибшие стражники, не осмелился выглянуть и попытаться выяснить, что за выстрелы прозвучали.

Гасель продолжил свой путь при слабом свете звезд, а так как было тихо, через десять минут прилег, чтобы насладиться их созерцанием.

Это были те же самые звезды, что вели его во время долгих путешествий по пустыне. Это были те же самые звезды, но сам он теперь изменился, поскольку больше не был благородным имохагом, который стрелял только по злодеям, напавшим на караван или грузовик. Теперь он был убийцей, который взял да убил двух мужчин, не дав им ни малейшей возможности защититься.

Он тер руки песком, как будто с его помощью можно было стереть даже не забрызгавшую его кровь, и у него возникло почти неконтролируемое желание вырвать. Но он перетерпел, ограничившись проклятиями жестокой судьбе, внезапно перевернувшей его жизнь.

Гасель знал, что с той злополучной ночи пути назад уже нет. С тех пор как Хасан сообщил ему, что его выбрали в качестве карающей руки оскорбленного народа.

Может быть (только может быть!), если б годом раньше ему удалось расплатиться с долгами и жениться на Алине, у них уже был бы ребенок и он смог бы провести остаток своей жизни, не заботясь ни о чем, кроме своей семьи.

Однако теперь Алине придется найти другого мужчину, от которого она заведет детей, а он будет продолжать убивать джихадистов, пока у одного из них не появится возможность вышибить ему мозги.

Ну что ж, в конце концов, это будет сражение между равными: кто кого.

На ум пришла фраза деда:

«Туарег никогда не должен противостоять слабому, потому что победить его — это позор. Не следует также встречаться с равным себе, потому что результат поединка будет зависеть только от удачи. Сражаться можно только с тем, кто сильнее, потому что победа над сильным приносит истинную славу».

Эти слова всегда казались ему очень красивыми, но сейчас он не верил, что можно добиться славы, убивая ничего не подозревающих часовых.

Или можно?

Если хорошо подумать, он подстрелил не просто «ничего не подозревающих часовых», а наемников, хорошо знающих, на что они подписывались.

И их по-честному предупредили. Оповещение было послано месяц назад и облетело все уголки пустыни, от Алжира до Нигерии, от Судана до Мавритании. У туарегов-отступников и у тех, кто выдавал себя за них, было три недели, чтобы сложить оружие, а если не сложат, их ждала казнь, где бы их ни нашли.

Если эта пара кретинов оказалась настолько тупой, чтобы позволить ишаку обмануть себя, они заслужили своей участи.

Гасель вспомнил разговор с Хасаном.

— Это некоторые из тех, кто сопровождал полковника Каддафи, когда он пытался покинуть Ливию, и кому-то из его конвоя удалось бежать через границу, после чего он был убит, — пояснил Хасан. — Судя по всему, сейчас они ищут пути, чтобы присоединиться к какой-нибудь джихадистской группировке. Но, насколько нам известно, они не идейные — готовы продаться тому, кто предложит самую высокую цену.

— Сколько их? — спросил Гасель.

— Около пятнадцати, так что приказ очень четкий: постарайся убить как можно больше, но не рискуй. Нам не нужны герои, нам нужны исполнители.

Для Гаселя было ценно, что Хасан употребил слово «исполнитель», а не «палач», что, по его мнению, подходило гораздо больше. Хотя в итоге это не имело никакого значения — как его ни назови, он бы чувствовал такое же беспокойство.

Что действительно имело значение, так это то, что двое из наемников были уже мертвы, а остальные должны четко понимать, насколько серьезна угроза. С этого момента с каждой дюны и за каждым поворотом отступников будут ждать истинные туареги, для кого честь не пустое слово.

Хасан вышел из их с матерью дома, так и не показав лица, но они почти час разговаривали наедине. Инструкции, которые Хасан ему дал, не должна была знать даже Ассалама.

Первая — и, несомненно, самая болезненная — гласила, что он, Гасель, должен забыть, что у него есть друзья и семья. Как только он приступит к исполнению приказа, его единственной семьей и друзьями будут те, на кого укажет Хасан.

— Твоя мать должна говорить, что ты эмигрировал в Европу, а мы позаботимся о том, чтобы она могла жить достойно до самой своей смерти.

— Когда бы она за ней ни пришла?

— Даже если она проживет сто лет.

— И что я скажу Алине? Я был уверен, что мы скоро поженимся.

— Ничего, потому что ты ее больше не увидишь.

Это был тяжелый удар, возможно, даже самый тяжелый. Ассалама всегда будет знать причины, по которым потеряла сына, а бедная Алина проведет остаток дней, считая, что от нее отрекся человек, который, по ее твердому убеждению, должен был стать ее мужем.

— Это несправедливо… — горько пробормотал Гасель. — Это несправедливо по отношению ко мне, но прежде всего несправедливо по отношению к ней. Она так долго ждала… — Мы позаботимся о том, чтобы ее близкий родственник — не могу сказать, кто именно, но этому человеку мы абсолютно доверяем, — разъяснил ей, что произошло… — Хасан сделал короткую паузу, прежде чем добавить: — Но не сейчас.

— К чему все эти секреты? — позволил себе спросить Гасель. — Если туареги решили отстоять свою честь, было бы логично сделать это публично.

Казалось, его собеседник устал от того, что ему приходится давать одно и то же объяснение, но, будучи тем, кем он был, и понимая, что от него требуется, он заставил себя заговорить:

— Если по какому-то невероятному стечению обстоятельств французы решат отстоять свою честь публично, они будут иметь на это право, как и итальянцы, англичане, китайцы или американцы. Но, с юридической точки зрения туареги, живущие в Алжире, не имеют права отстаивать честь туарегов, которые живут в Нигере, а туареги, живущие в Чаде, не могут отстаивать честь тех, кто живет в Мали… Понимаешь?

— Полагаю, да.

— Есть страны, где проживают разные народы с разными обычаями, и к ним применяются одинаковые законы. Но туареги — особый народ. Они — кочевники, живут и тут и там. Здесь, в пустыне, границы четко не очерчены, и мы никогда не можем точно знать, какой закон действует в одном месте и какой будет действовать через три километра отсюда.

— Действительно хаос… — вынужден был признать Гасель.

— Вот-вот. И мы, туареги, в этом хаосе живем. В каждой из стран законы меняются со сменой правительства, а смена правительств происходит слишком часто. В этой части мира больше дней с переворотами, чем с дождем, и те, кто вчера были демократами, завтра становятся фашистами или коммунистами.

Он сделал паузу, потому что длинная тирада иссушила его рот, и, подняв обе руки ладонями вверх, как бы указывая на то, что это действительно нерешаемая проблема, спросил:

— Что можно сделать, когда перед тобой сто дорог, ведущих в сто разных мест? — Подождал ответа, но, поскольку его не последовало, добавил: — Выбрать единственный, который ты знаешь. Кодекс туарегов всегда был очень четким: кто совершает поступок, тот и расплачивается. После полувека осторожного молчания эттебели — наши священные барабаны — снова гремят, и враги обязаны их услышать, а если не услышат, могут считать себя мертвыми.

Гасель Мугтар прекрасно знал, что, когда имаджеганы принимали трудное решение ударить в огромные барабаны — символ власти, дающей им право созывать собрания, вершить суд и даже объявлять войну, у каждого туарега — неважно, кто он, мужчина, женщина или ребенок, — было только два варианта: либо немедленно откликнуться на призыв, либо скрыться в самых отдаленных уголках ада.

Некоторые могли бы посчитать абсурдным обращаться к такому устаревшему методу, как барабанный бой, в эпоху мобильных телефонов, но мобильный телефон есть даже у самого бедного уличного торговца, которого слушать никто не будет, что бы он ни сказал, а эттебели были только у имаджеганов, и они могли вынести смертный приговор, всего лишь ударив в барабан.

Хотя одно дело — выносить приговоры, и совсем другое — исполнять их, особенно если приговоренные к смерти скрываются среди бескрайних барханов и камней пустынь, чья площадь в два раза превышает размер Европы. — Мы понимаем, что наказать тех, кто отказывается слушать нас, будет нелегкой задачей, — добавил Хасан, словно прочитав его мысли. — Но выживать в самом беспощадном уголке планеты всегда было трудно, и только мы обладаем глазами и ушами там, где их больше нет ни у кого. Мы знаем, как добраться в места, куда не доберутся даже самые современные армии с их изощренным вооружением.

В этом он был абсолютно прав. В сердце Сахары ни одна машина не могла превзойти инстинкт туарега и ни один спутник последнего поколения не смог бы обнаружить следы кочевника, пересекающего пески.

Сила туарегов была в том, что они обладали армией терпеливых пастухов, хитроумных охотников, отчаянных контрабандистов и неутомимых караванщиков, готовых следовать приказам, которые отдал эттебель.

— Тебе укажут, где скрываются виновные… — сказал Хасан перед самым уходом. — А ты поможешь избавиться от них.

Иншалла!

Возразить было нечего, как и найти предлог отказаться, когда приказ поступил с самого верха.

И вот он избавился от двоих.

Наблюдая, как падающие звезды вырываются из пустоты, на мгновение овладевают небесами и затем снова исчезают во тьме, Гасель снова и снова пытался убедить себя, что ответственность за смерть этих двоих и за последующие смерти лежит не на нем, а на тех, чьи приказы он обязан исполнять.

В деревню он прибыл три ночи назад и сразу отправился в дом кожевенника, который подробно рассказал ему все, что следовало знать: сколько здесь врагов, где они находятся, каким привычкам следуют и какой путь будет лучшим для побега после завершения миссии.

— Их пятнадцать, под командованием некоего Омара аль-Хебира. Ливийское правительство назначило награду за их головы, обвинив в десятках убийств и бесчисленных изнасилованиях женщин и даже детей. По всей видимости, после битвы при Сирте[4], поняв, что все потеряно, они решили бросить Каддафи и двинуться к границе, оставляя за собой кровавый след. Однако с тех пор, как они прибыли в нашу деревню — почти пять месяцев назад, — ни одного инцидента у нас не было.

— Все они туареги?

— Большинство, хотя те, кто ими не является, выглядят так, словно могли бы быть ими.

* * *

Омар аль-Хебир участвовал в слишком большом количестве сражений и видел слишком много смертей, чтобы испугаться, обнаружив два трупа у ворот дома, который служил им убежищем. Но его настроение изменилось, словно по волшебству, когда он заметил, что на спине худого ишака, который смотрел на него голодными глазами, было написано одно-единственное слово символами тифинаг[5]. Это слово могли понять только туареги, независимо от их происхождения или национальности:

Эттебель.

Впервые за много лет холодок пробежал по спине боевого командира. Он понимал, что это сообщение, написанное неразборчивым почерком, лишенное гласных, из-за чего его лучше было читать вслух, чтобы язык сам подсказал истинный смысл, — было недвусмысленным смертным приговором.

Его взбесило, что ни один из туарегов, живших в этой жалкой дыре, не потрудился предупредить, что имаджеганы жаждут крови. А ведь он щедро одаривал этих олухов деньгами! Выдав длинную тираду проклятий, он приказал своим людям немедленно перерезать горло виноватым.

Однако его помощник, всегда рассудительный и невозмутимый Юссуф Касар, возразил, что, вероятно, услышав выстрелы, все попрятались, а если кого-то и найдут, это обернется потерей времени и еще больше осложнит положение.

— Хуже уже не будет… — последовал мрачный ответ Омара аль-Хебира. — Что бы мы ни сделали, они все равно нас уничтожат. Но признаю, ты прав: нам нельзя терять время. Разумнее всего как можно скорее выбраться отсюда и дать бой там, где мы умеем это делать лучше всего, — в пустыне.

Пустыня стала их единственным союзником, когда они решили уйти от этого проклятого полковника, от этого ублюдка, который, будучи во власти, обращался с людьми как с собаками. А когда почуял запах смерти, был готов вылизывать задницы всем, кто, как он думал, мог бы его спасти.

Он вспомнил Каддафи: жалкий, дрожащий, неспособный принять тот факт, что всего за несколько месяцев он превратился из высокомерного тирана, которого боялись и которому унизительно льстили многие из мировых лидеров, в вонючую куклу с отталкивающим лицом и безумными глазами. Когда он не скулил, он нервно грыз маленькую козью косточку.

Омар испытал двойное удовольствие, предав его. Не только потому, что тот был червем, которого вскоре насадят на крючок, но и потому, что, оставив его позади, забрал с собой часть денег, на которые рассчитывал подкупить пограничные патрули.

А те брали дорого, в этом можно было не сомневаться.

Карманы бесчисленных военных и политиков из соседних стран значительно потяжелели, поскольку целые толпы родственников, друзей и последователей полковника Каддафи платили огромные суммы, чтобы сбежать из ада, в который превратилась Ливия. Лишь немногие правительства предоставляли убежище бесплатно, исключительно по гуманитарным причинам, — предоставляли тем, кто годами вел себя бесчеловечно.

Редко простая возможность жить стоила так дорого, потому что тому, кто не был готов платить озвученную цену, оставалось одно — ждать, пока за ним придут и возьмут кровью за кровь, которую он пролил.

Омар аль-Хебир, осознавая это, в тот день, когда увидел на горизонте людей в форме, даже не подумал о сопротивлении. Он просто сказал лейтенанту, что готов заплатить сто тысяч долларов, если им позволят продолжить путь.

Варианты были очень простые: в случае отступления они бы искали другую точку на границе или другую страну, где военные были бы более сговорчивы, а в случае нападения им могут перерезать мешки с деньгами — сильный ветер разнесет купюры по всей пустыне, и в итоге они станут кормом для коз.

Оборванному лейтенанту и полминуты не потребовалось, чтобы принять решение, отчасти потому, что оно уже было принято ранее его начальством: восемьдесят процентов доходов, собранных на границах за право убежища, пойдут в государственную казну, а остальная часть будет распределена между пограничниками в соответствии с их рангом, поскольку именно они горят под палящим солнцем.

Честно говоря, «гореть» было очень даже комфортно: и солдаты, и офицеры одной из беднейших стран планеты чувствовали себя невероятно счастливыми, потому что за несколько месяцев смогли заработать больше, чем мечтали заработать за всю свою жизнь. Можно сказать, что беглецы-каддафисты стали для них манной пустыни.

Согласно международным законам у «политических беженцев» перед пересечением границы изымали оружие. Однако, едва они пересекли ее, находчивый лейтенант согласился перепродать им худшие из конфискованных образцов, прекрасно понимая, что идти безоружными через враждебные земли, где полно бандитов, было бы слишком опасно.

Хотя этот наглец лишил Омара эль-Хебира его любимого «ремингтона» и ночного бинокля, он вспоминал о нем с теплотой. Ведь если бы лейтенант не позволил им пройти, ливийские повстанцы, наступавшие на пятки, поступили бы с ними так же, как с ненавистным диктатором.

Они шли ночами, всегда на юг, несколько дней подряд, избегая дорог, колодцев, оазисов и любых обитаемых мест. Потом долго скрывались в горах возле сурового ущелья, где находилось крохотное озерцо, выживая за счет редких вылазок за провизией. Им нужно было переждать, позволить миру забыть о «наемниках Каддафи», потому что большинство тех, кому не повезло оказаться в плену, были растерзаны. Одно дело — погибнуть на поле боя и совсем другое — позволить толпе оборванных бродяг, алчных юнцов и беззубых старух забить тебя насмерть, облить бензином, которого тут было в избытке, и поджечь.

Не выдержав лишений, адской жары и, главное, отсутствия женщин, двое его людей дезертировали. Но, как и следовало ожидать, далеко они не ушли. Один застрелился, чтобы избежать расправы, а второго Омар лично оставил с переломанными ногами посреди пустыни, чтобы гиены и стервятники научили его, что значит верность данному слову.

Кто клялся служить Омару аль-Хебиру, обязан был служить ему до последнего вздоха.

Иншалла!

Однако, похоже, в этот раз Аллах распорядился иначе: гиены не пришли, вероятно, из-за удаленности местности, а стервятники не решались приблизиться, пока их потенциальный обед яростно размахивал палкой. Ограничились тем, что кружили над ним, ожидая, пока события примут нужный им оборот, без риска сломать себе крыло.

В самом сердце Сахары стервятник, неспособный летать, быстро погибнет под когтями своих собратьев.

Аллах, чьи пути, как известно, неисповедимы, пожелал, чтобы контрабандисты, которые, как тоже известно, предпочитают малолюдные маршруты, заметив со своего грузовика медленное кружение птиц, свернули посмотреть, что там, в надежде обнаружить тело какого-нибудь каддафиста, у которого могли остаться ценные вещи.

Каково же было их удивление, когда они обнаружили жалкого, изможденного человека. С переломанными ногами, но живого. Споры о том, забрать его или бросить на произвол судьбы, были долгими и горячими, но в итоге победил сострадательный дух бедуинов, и, пусть и без особого энтузиазма, они взяли его с собой.

Аллах пожелал также, чтобы это оказались контрабандисты, доставляющие медикаменты, — ремесло опасное, но невероятно прибыльное и весьма уважаемое в этой части пустыни. Каждый третий препарат, что продавался официально, был пустышкой, произведенной в Китае или Индии. Больных и их семьи приводило в ярость, а порой и в отчаяние то, что они тратили свои скудные средства на лекарства, которые зачастую приносили больше вреда, чем пользы, усиливая страдания. По этой причине местные жители все больше переставали доверять аптекам, зато доверяли контрабандистам.

Пятнадцать лет назад Нигер пережил страшную эпидемию менингита, во время которой беспринципные торговцы подменили восемьдесят тысяч настоящих вакцин на подделки, что привело к гибели почти трех тысяч человек, большинство из которых были дети.

Эта трагедия, а также другие, не столь масштабные, но не менее драматичные, стали причиной возникновения так называемого «Братства почтенных контрабандистов» — смелых авантюристов, чья деятельность, конечно же, находилась за пределами закона, но чьи доходы зависели от подлинности предлагаемых товаров. Особенно это касалось виагры, поскольку восемь из десяти таблеток, продаваемых в аптеках, оказывались окрашенной в синий мукой.

Омерзительный бизнес на пустышках мог приносить прибыль, в пятьсот раз превышающую вложения, даже больше, чем торговля наркотиками. Однако контрабанда подлинных медикаментов без уплаты таможенных пошлин тоже была крайне прибыльным делом и к тому же в некотором смысле «порядочным».

Контрабандисты, как и их клиенты, прекрасно понимали: если они осмелятся торговать поддельным товаром, это станет для них смертным приговором. Никто не хотел оказаться в тюрьме или просто исчезнуть навсегда в бескрайних пустынных просторах, тогда как жадный посредник отделался бы тем, что всего лишь замарал свою репутацию.

К счастью для того бедолаги, обезболивающие и антибиотики, которыми с ним поделились, оказались настоящими. В знак благодарности он без колебаний указал своим спасителям точное место, где скрывались те, кто оставил его инвалидом на всю жизнь. За их поимку новые ливийские власти предлагали более чем щедрое вознаграждение.

Несколькими днями позже, когда верный Юссуф вернулся с провизией и рассказал, что нашел останки дезертира, который застрелился, но не нашел ни следа другого, Омар аль-Хебир понял, что настало время сменить место.

А спустя еще пару месяцев, обнаружив сообщение, написанное на спине осла, словно отправленного самим шайтаном из глубин ада, он пришел к выводу, что одной смены места теперь будет недостаточно — теперь ему требовались союзники, достаточно сильные, чтобы помочь противостоять проклятым имаджеганам и их зловещим барабанам.

И первыми, кто пришел ему на ум, были джихадисты.

Он презирал фанатиков, особенно тех, кто взрывал себя с криками «Аллах Акбар!» Аллах настолько велик, что не нуждался в таких нелепых жертвах, чтобы доказать, что он единственный истинный бог. Омару были отвратительны те, кто бросался в бой слепо и безрассудно, забывая, что если Творец наделил людей разумом, отличающим их от зверей, то явно не для того, чтобы они вели себя как стадо буйволов.

И все же теперь он был вынужден затеряться среди этих буйволов, чтобы защититься от нападения одинокого льва.

К этому моменту он твердо знал, что имаджеганы не стремились к открытому столкновению между разными группировками туарегов. Они предпочли тактику анонимных ликвидаторов, которые решают каждую проблему индивидуально.

Если бы имаджеганы выбрали другой путь, они бы атаковали их всем скопом, уничтожив их убежище до самого основания.