Эта ночь для Ники Шевцовой выдалась бессонной. Она лежала словно в полудреме и слышала все происходящее в квартире. За стеной у свекрови долго работал телевизор, к тому же она несколько раз вставала и шаркала тапками до кухни и обратно. Раньше со сном таких проблем у Ники не было — наоборот, всегда хотелось спать, и девушка порой злилась на дочь, что та ей мешает. Приходилось носить ее на руках по комнате, слегка укачивая. Но иногда ребенок сильно капризничал и заходился в истерике, перебирая ножками и выгибаясь дугой. В такие моменты Ника терялась. Начинала будить мужа, но тот лишь зло отмахивался. Разговоры на повышенных тонах ни к чему хорошему не приводили. В комнату являлась свекровь и с порога строго заявляла: «Мужчина ночью должен спать, потому что днем он зарабатывает деньги!» Ника проглатывала ком обиды и уступала. Хотя внутри нее клокотала большая злость. Почему ей так не повезло с замужеством? Почему приходится жить в одной квартире со свекровью, а не в собственной? Почему у всех мужья нежные и заботливые, а она вынуждена постоянно угождать мужу: подавать завтрак, обед и ужин, — вместо того чтобы он хоть раз предложил ей свою помощь в уходе за дочерью? Свекровь любила повторять, что ей никто не помогал воспитывать сына, а она тоже была молодая и красивая, точно так же хотела сходить в кино и поболтать с подружками. Прикусив губу, Ника слушала, грея в душе надежду, что в скором времени они с Андреем съедут на квартиру и заживут другой жизнью.

Иногда Рита Петровна вдруг становилась доброй и заботливой. Угощала невестку блинами и с удовольствием возилась с внучкой. Брала ее на руки, играла с ней в ладушки, загибала маленькие пальчики, рассказывая «Сороку-ворону», что-то напевала, гладила малышку по головке. И получалось у нее это с любовью и особой нежностью. И Ника сделала вывод: свекровь не притворяется, она искренна, просто не хочет потакать молодым.

Теперь они стали врагами. Свекровь шипела на Нику и изводила ее слезами и причитаниями, обвиняла в безалаберности и называла кукушкой. На глаза Рите Петровне попадаться не хотелось, Ника старалась уйти из дому пораньше. Деть себя было некуда, и она брела в милицию. В отделении ей ничего нового не сообщали, старались быстрее выпроводить, накормив обещаниями, что обязательно позвонят, как только что-то станет известно.

И Ника бродила по городу, присматриваясь к мамочкам с колясками. Иногда девушке казалось, что это ее малышка, и она старалась подойти к коляскам поближе, чем немало пугала молодых мам.

Раньше дни пролетали незаметно: кормление, прогулка, потом снова кормление, домашние дела, прогулка, купание — и так по накатанной. Сколько раз она мечтала спокойно сделать себе стрижку, маникюр, массаж, посидеть в сауне. Но выпросить у мужа или свекрови поход даже к стоматологу было сложно, не говоря о личном времени для ухода за собой. Могла ли она тогда подумать, что это время быстро у нее появится? Но нужна ли ей такая свобода? Даже страшно представить, что она может больше никогда не увидеть малышку. Нике хотелось рыдать, кричать от беспомощности, но слез не было — только опустошенность и чувство вины.

Слушать Риту Петровну было тяжело, но еще тяжелее воспринималось бездействие мужа. Он не скандалил и не кричал — просто игнорировал ее. Спокойно ел под рыдания Риты Петровны, мылся в душе и уходил в спальню. Ника знала: долго она так нс протянет. Пусть бы лучше высказал ей все, что думает, не выбирая выражений, чем это мерзкое молчание.

Ника просыпалась среди ночи от плача Евы, вскакивала с постели и, ничего не понимая, растерянно смотрела на пустую кроватку. Так было и в этот раз. Только включив свет, она опомнилась, что малышки здесь нет. Это сон, просто очередной сон. Ника опустилась на пол и, обняв себя за колени, уткнулась лицом в подол ночной рубашки. Как же ей хотелось вернуть те бессонные ночи, когда она не понимала своего материнского счастья и проклинала все на свете!

— Сколько ты так будешь вскакивать? — поднял голову Андрей. — Выключай свет, мне завтра рано на работу.

— Я не могу, она снится мне. Где она? Может, с ней плохо обращаются. А вдруг ей что-то болит! Андрей, а если ее не найдут и мы ее больше никогда не увидим?

— Ее обязательно найдут, — сонно ответил мужчина. — Зачем ты так говоришь? Слушай, Ник, ложись в кровать. Я думал, что хоть сейчас высплюсь, так нет же — теперь ты скачешь, как полоумная, каждую ночь. Мне это уже надоело! Валерьянку, может, на ночь пей!

Ника резко стянула с мужа одеяло и, задыхаясь от гнева, прохрипела:

— Так, значит, она тебе спать мешала?! Она тебе мешала, оказывается! А я думаю: почему он такой спокойный? У тебя дочь украли, а ты только ешь, спишь и ходишь на работу, ты даже не думаешь о ней! Она тебе спать, понимаете ли, мешала!

— Успокойся! И не надо строить из себя заботливую мамочку!

— Что?!

— А то! Думаешь, я не помню, как ты мне жаловалась, что уже теряешь терпение из-за ее ночных капризов? Забыла, как говорила: «Ну когда же ты наконец заткнешься!»

— Да как ты смеешь! — разревелась Ника. — Я просто так… не со зла! Я люблю Еву! Мне плохо без нее!

— Вот и я сказал просто так. Не цепляйся к словам! Иди ко мне.

Он привлек жену к себе, и та поддалась, легла рядом, положив голову ему на грудь.

Неожиданно Андрей стал целовать ее мокрое от слез лицо, рука скользнула под ночную рубашку… Ника замерла в ожидании, а он начал целовать ее в губы, нежно обнял за шею.

— Как ты можешь? Мне сейчас не до этого, понимаешь?

— Ника, ну что ты ломаешься?

— Ты что, ничего не понимаешь? У нас ребенка украли, ее, может, уже в живых нет! Как мы будем дальше с этим жить?

— Родим еще одного. У тебя же с этим вроде все в порядке. Она ведь маленькая была, а они в таком возрасте ничего еще не понимают.

— Какой же ты подлец!

Ника отвесила мужу звонкую пощечину и выскочила из спальни, столкнувшись у порога с Ритой Петровной.

— И вы здесь? Подслушиваете?! Вот же семейка! А ваш сын тот еще фрукт! Безжалостный аморальный тип!

— Не сметь! — рявкнула Рита Петровна. — Ты во всем виновата и теперь хочешь переложить вину на других? Еще на моего сына смеешь гадости наговаривать! Иди ищи, куда ребенка дела! Сидишь здесь, концерты устраиваешь.

Неожиданно голос женщины сорвался, и она расплакалась.

— Бедная моя девочка, где ты, Евочка?

Наверное, в другой раз Ника так и поступила бы — хлопнула демонстративно дверью и ушла в ночь подальше от этой семейки. Но сейчас ей не хотелось бежать. Свекровь так искренне плакала, что Ника не выдержала и обняла ее, а та и не сопротивлялась. Тонкая ткань ночной рубашки быстро пропиталась слезами. На удивление в эту минуту Ника не чувствовала ненависти к этой женщине. Теперь горе объединило их.

— Да уйметесь вы, наконец?! Что за ночь сегодня! Я посплю или нет?

Андрей недовольно натянул на голову одеяло.

— Ах ты паршивец этакий!

Рита Петровна сама не выдержала и запустила в сына тапкой.

Они проговорили на кухне до утра. Свекровь достала из своих запасов калиновую настойку от давления, и они опустошили почти всю бутылку. Охмелев, Рита Петровна разоткровенничалась и рассказала, как нелегко ей приходилось одной растить непослушного Андрюшу. И чем старше становился сын, тем больше походил на непутевого отца, который не принимал никакого участия в воспитании мальчика. У Ники начали слипаться глаза, но она до последнего боролась со сном, внимательно слушая исповедь свекрови. Кажется, теперь девушка наконец обрела союзника.

Проснулась Ника к обеду. Риты Петровны дома не было. На столе под махровым полотенцем стояла тарелка с еще не остывшими блинчиками, а рядом лежала записка: «Ушла на рынок». Раньше свекровь перед ней не отчитывалась. Ника вытащила блинчик, откусила половину, посмотрела на творожную начинку и вернула его обратно под полотенце. Есть не хотелось. «Хорошо, что ее дома нет, — подумала Ника. — Можно спокойно уйти на улицу, не нужно объясняться, куда собралась и когда вернусь».

Она долго бесцельно слонялась по торговым центрам, рассматривала витрины, покупателей, но делать покупки не было настроения. Мимо нее спешили по своим делам люди — вот только ей, Нике, торопиться было некуда. Она зашла в первое попавшееся кафе, заказала кофе с собой и медленно побрела вдоль улицы, заглядывая в окна домов. Думая о своем, она наблюдала за скучающими котиками, одинокими стариками, детьми, прислонившимися лбами к стеклам.

Остановившись у здания фотостудии, Ника с грустью подумала о том, что им с Андреем даже не приходило в голову сняться с Евой. Сейчас многие семьи заказывают фотосессию. Она смотрела на большой рекламный щит и не могла оторвать глаз от красивой улыбающейся девушки с ребенком. «Какая же она счастливая!» — с завистью подумала Ника. Натуральная блондинка с голубыми глазами, очень красивая. Так нежно прижимает к себе малыша, и столько радости у нее в глазах! Взгляд Ники скользнул ниже, и тут ее будто током пронзило, кофе выпал из рук… «Это же Ева! Моя Ева!..»

Она вбежала в фотостудию и начала махать руками перед носом испуганной девушки, не в силах сказать ничего внятного. Прибежали еще несколько работниц, принесли ей стакан воды и попытались усадить в кресло. Наконец Ника вышла из ступора и разревелась.

— Кто она? Кто эта девушка на плакате?! Она держит мою дочь! Мою украденную девочку! Где, где она?

Из сумбурного объяснения бьющейся в истерике незнакомки никто ничего не понял — сотрудники фотостудии лишь смотрели на нее с удивлением и сочувствием, пожимая плечами. Администратор решила вызвать скорую помощь и на всякий случай милицию: пусть разберутся с их странной посетительницей.

…Ника сидела за столом, уставившись на лежащие на нем фотографии счастливой девушки и малышки.

— Вы уверены, что это ваша дочь? — задал вопрос старший лейтенант милиции Давидович.

— Ну конечно, уверена! — размазывала по лицу слезы Ника. — Это моя Евочка! За кого вы меня принимаете?! Я что, своего ребенка не узнаю!

— Мало ли — все маленькие дети на одно лицо! — заметила девушка на ресепшен.

— Я же сказала: это она! — огрызнулась Ника. — Вот только вещи на ней чужие.

— Вы нашли в картотеке данные этой девушки? — обратился милиционер к директору фотостудии.

— А данных никаких нет, — виновато улыбнулась та.

— Почему нет? Вы же ведете запись заказов, потом рассылаете фотографии на электронную почту, на почтовый адрес или лично их вручаете, не так ли? Как-то вы их себе помечаете, или они у вас все бесфамильные и безадресные?

— Разумеется, мы так и работаем, но здесь был особенный случай. На днях к нам в студию пришла девушка с малышкой и пожелала сфотографироваться. Естественно, мы предложили ей выбрать определенный день и время, так как у нас на месяц вперед все расписано. К тому же нужно было выбрать подходящую зону и костюмы, а это требует определенной подготовки. Но эта девушка сказала, что она проездом в нашем городе и ждать не может. Она выглядела очень расстроенной и подавленной: так ей хотелось сделать снимок с малышкой. Она даже не захотела делать макияж и подбирать наряды — попросила только напечатать ей несколько фото без обработки. Она была настолько приятной и милой, что я не устояла и согласилась. Снимков вышло очень много, и все качественные, но она взяла лишь несколько, а остальные попросила удалить. Но у меня рука не поднялась это сделать. Если честно, она — настоящий бриллиант! Истинная природная красота, чистая, никакими красками не испорченная. Она с малышкой такой счастливой мне показалась — да что и говорить, вы ведь сами на фотографиях видите. Украденный ребенок никак с ней не вяжется, это я вам точно говорю, — настаивала на своем администратор.

— Вы ее нигде не регистрировали, я так понимаю?

— Нигде.

— А она представилась? Может быть, к ребенку обращалась по имени?

— Не припомню.

— Что же вы нарушаете свои же правила? Вроде и был человек, но в то же время будто невидимка какая! Вы понимаете, что за укрывательство можно статью схлопотать? — серьезным тоном заметил старший лейтенант.

— Да не укрываю я ничего! И откуда мне было знать, что девочка не ее… Она с такой любовью и нежностью прижимала к себе малышку, что у меня и мысли не было, что что-то не так! Я и фотографию эту для рекламы специально выбрала, потому что чувство любви на ней искреннее.

— Как ее теперь найти? Вы поймаете ее? — всхлипнула Ника.

— Поймаем! Теперь уж точно поймаем! Фотография — это уже что-то. А с вашей стороны необходимо, чтобы девочку на снимке опознали и подтвердили, что это она. Кто-то из родственников сможет это сделать?

Ника первой взлетела на свой этаж и почти сразу же наткнулась на свекровь.

— Рита Петровна! Рита Петровна, представляете, я нашла ее! Нашла мою Евочку! Сама! — кричала восторженно Ника.

Первые секунды женщина не могла совладать с собой, хватала молча ртом воздух, а потом из груди у нее вырвалось нечто похожее на «ух-х-х», и она опустилась на пол в прихожей.

— Нельзя же так! — испугался работник уголовного розыска. — Еще сердечного приступа нам не хватало! Женщина в возрасте, с ними нужно поаккуратнее, что ли!

— Я еще не в возрасте! — возразила Рита Петровна уверенным тоном. — Вы нашли ее? Так где же она?

— У нас есть фотография Евы, ее сделали буквально на днях! Теперь проще будет с розыском! — смеялась сквозь слезы Ника. — Меня будто магнитом на то место притянуло! Я сразу ее узнала!

— Пока у нас только предположение, что это ваша пропавшая девочка. Посмотрите на фотографию. Это ваша внучка?

Он присел на корточки рядом с женщиной, протянув ей снимок.

— Я могу только сказать, что моя невестка бестолковая! — Рита Петровна начала приходить в чувства. — Ну что вы мне суете под нос эту фотографию! Я без очков ничего не вижу! Помогите мне встать!

— Да вот же ваши очки, берите быстрее! — начинала злиться на свекровь Ника.

Устроившись на стуле у подоконника, Рита Петровна всмотрелась в снимок.

— Это Евочка! Это она! — тихо расплакалась свекровь. — Значит, она жива? Она у этой женщины? Почему вы ее не забрали? Говорите, не скрывайте правду!

— Уверены, что это она? Почему вы так решили?

— Ну конечно же, уверена, что за вопросы такие! — начала раздражаться женщина. — Ева очень похожа на моего сына в таком же возрасте. И этот носик вздернутый, и залысинки такие же на головке, и глаза как у него! Она ничего не унаследовала от невестки! Наша порода, как говорят.

— А эта женщина вам знакома? Может быть, вы ее встречали когда-нибудь? Вспомните, пожалуйста.

— Незнакома она мне! — категорично заявила Рита Петровна. — Откуда эта фотография взялась? Почему вы не хотите мне все рассказать? Говорите правду!

— То, что известно на данный момент, вам расскажет невестка. А с фотографией уже работают наши сотрудники. Думаю, скоро мы обо всем узнаем.

— Ну сколько можно ждать! Чем вы там вообще занимаетесь, что не можете найти ребенка? — Брови Риты Петровны угрожающе сдвинулись к переносице. — За что вообще вам зарплату платят?

— Вот мой номер телефона, — невозмутимо сказал милиционер. — Если вдруг что-то вспомните — наберите.

Он протянул Нике вырванный из блокнота листок.

— Хорошо, — всхлипнула та. — Лицо этой девушки мне очень знакомо, но я не помню, где ее видела.

— Постарайтесь вспомнить, где и при каких обстоятельствах.

Павел решил взять несколько выходных. Встречаться с Лерой в офисе не хотелось. К тому же следует что-то решать с Верой. Как она додумалась украсть ребенка?! Ситуацию нужно срочно исправлять, но как? Здесь даже совета ни у кого не спросишь!

Вначале он ужасно злился на Веру, даже хотел поехать к ее родителям. Неужели они ничего не знают? Хотя вполне возможно — Александр Владимирович такого бы не допустил. Вера и раньше многое скрывала от отца из-за страха быть наказанной. А вот Нина Ивановна вполне могла покрывать дочь.

Он взял мобильный телефон и вышел на улицу. Вмешивать сюда свою мать ни к чему. К тому же она будто чувствовала что-то неладное и в последние дни часто заводила разговор о Вере.

Нина Ивановна не взяла трубку, чего и требовалось ожидать. Он несколько раз садился в машину, порываясь вернуться в Зеленое, но что-то сдерживало его. Ходьба по улице тоже не принесла облегчения. Тогда он зашел в кафе и заказал виски. Музыка раздражала и не позволяла расслабиться. Он уже хотел расплатиться, как на экране мобильного высветился номер Светы.

— Мне нужно с тобой поговорить, — без предисловий начала она. — Ты где находишься?

Павел назвал адрес, спустя полчаса к нему на такси подъехала Светлана и предложила выйти на улицу. Уже прилично стемнело, они свернули в парк и присели на первую свободную скамейку.

— Мне позвонила Нина Ивановна и попросила встретиться с тобой. Она не сняла трубку, так как боялась, что телефон может прослушиваться.

— Они с Верой на пару решили поиграть в детективов? Что за бред? — сморщился Павел. — Ты вообще в курсе, что Вера приволокла домой чужого ребенка?

— Тише, не кричи так, — она понизила голос до шепота, — нас могут услышать. Если честно, я сама такого от нее не ожидала. Скажи, это правда?

— Да, Света, это правда! Иначе что мы с тобой здесь делаем в час ночи, вместо того чтобы спать дома? — гневно бросил Павел.

— Поверить не могу! — Она закрыла руками глаза. — Ну как так! Что теперь делать? Паша, мы должны помочь ей выпутаться из этой истории! Ты же ее муж! Давай вместе придумаем, как дальше действовать. Может, уехать за границу с поддельными документами? Только как их сделать?

— И сесть в тюрьму за укрывательство? Ты это мне хочешь предложить? Да вы все чокнутые! Для кого законы существуют? А не проще вернуть ребенка обратно? Зачем усложнять! Знаешь, что я почувствовал, когда увидел у нее на руках девочку? Будто время назад вернулось и это наша Злата! Она так на нее похожа, я едва сдержался, чтобы не взять ее на руки!

— Я сама, честно говоря, в шоке от того, что Вера выкинула. Но сейчас мы не об этом. Надо придумать, как ей помочь.

— Я за то, чтобы сообщить в милицию. Не хватало еще причинить этой малышке вред! Мне еще одного несчастного случая в доме не пережить!

— Как ты можешь! А ведь все из-за тебя! Ты же видел, как Вера страдала, как бредила идеей усыновить ребенка. Почему ты не согласился и довел ее до такого состояния, что она детей с улицы воровать начала?

— Вот только не надо меня делать виноватым! — оскорбился Павел. — А вопрос с усыновлением закрыт: я не хочу пригревать чужих детей и ничего по этому поводу объяснять тебе не собираюсь.

— Мне кажется, или ты до сих пор винишь Веру? Паша, нельзя же так!

Она посмотрела ему в глаза.

— Да, так нельзя, — внезапно согласился Павел.

Он закрыл ладонями лицо. В какой-то момент Светлане показалось, что на его глазах выступили слезы.

— Вот здесь, — он приложил руку к груди, — у меня будто что-то зажало, и боль не проходит, и никогда не пройдет! Я ничего не могу с собой поделать! Не могу я ей простить смерть Златы! А усыновление чужих детей считаю предательством по отношению к дочери!

Павел сидел на скамейке, склонив голову. Ему не хотелось больше спорить. Пусть ее подруга думает что угодно и поступает так, как ей вздумается.

— Паша, вы семья, пока еще семья. Не всегда правда лежит на поверхности, иногда мы заблуждаемся. Я очень прошу тебя поверить Вере: не ее эта вина. Ты же сам знаешь, как она над дочерью тряслась, сто раз все перепроверяла. Она нуждается в тебе. Ты поедешь со мной?

— Нет, я никуда не поеду.

— Как быстро меняются люди! Меня всегда настораживала твоя излишняя порядочность! — вздохнула девушка. — Вот в такие моменты люди и проявляются, показывают свою сущность!

— Вы, журналисты, умеете раздуть ситуацию, с вашей колокольни всегда видней! — хмыкнул Павел.

Света заказала себе такси. Когда подъехала машина, она оглянулась на Павла в надежде, что тот передумал. Но ничего не изменилось: он, как и прежде, сидел на скамейке, уставившись в ночное небо.

Несколько раз звонила мать, но Вера не брала трубку. До позднего вечера она ждала Павла, то и дело проверяла сообщения в телефоне. Но в доме стояла полная тишина, и экран мобильного молчал. Значит, точно не вернется. Рано или поздно сюда придет милиция, малышку заберут, и она никогда больше ее не увидит. Вера на мгновение представила, как в дом ворвутся сотрудники милиции, заломят руки за спину и выведут ее на улицу. Соседки-старушки будут удивленно глазеть и перешептываться. А девочка? Что будет с ней? Ее напугают, она будет плакать…

После кормления Злата почти сразу уснула. Вера долго любовалась малышкой, а потом положила ее в кроватку. Телефонный звонок заставил вздрогнуть.

— Вера, я еду к тебе. Ты сейчас дома? — взволнованно говорила Светлана. — Я все знаю, мне твоя мама обо всем рассказала.

— Ты время видела? Уже ночь на дворе, тебе не стоит приезжать. Это ничего не решит, — как можно спокойнее ответила Вера.

— Как же я могу не ехать? Вера, мы с тобой подруги и всегда находили выход из любой ситуации! Через минут сорок буду.

— Из моей ситуации выход один, и ты сама прекрасно знаешь какой — если ты действительно в курсе. Я мечтала иметь большую семью и быть счастливой. Но моя дочь мертва, я не могу больше иметь детей, мой муж меня ненавидит и презирает! У нас с ним ничего общего не осталось. Я очень хочу быть настоящей мамой этой малышке, я привязалась к ней за эти дни и не собираюсь ее возвращать, если ты об этом со мной хочешь поговорить. Не собираюсь, слышишь? Можешь даже не тратить свое драгоценное время!

— Из любой ситуации есть выход, пока ты дышишь, из любой! Не смей раскисать! У тебя еще все впереди: и дети, и семья! Не зацикливайся на Пашке — ты обязательно встретишь своего мужчину. Ты еще будешь счастлива!

— Только не говори мне о счастье! — истерично рассмеялась Вера и положила трубку.

Она открыла большой платяной шкаф и достала оттуда вечернее платье, в котором они с Пашей ходили в театр. Закрутила волосы в небрежный пучок, обула туфли на высоком каблуке и поднялась на чердак. Не включая свет, пробралась к балкону и вышла на свежий воздух. Она задыхалась от волнения, в ней было столько решимости, что она готова была сразу прыгнуть вниз, но что-то задержало ее. Ветер трепал выбившийся из прически локон, он прилипал к векам, мешал смотреть. Она заправила волосы за ухо и измерила взглядом высоту.

Фонарь не горел, двор окутала сплошная темнота. Вера осмотрелась — вот там темнеет вдали лес, а там небо светится — это Минск. Она представила, как сейчас горят фонарями улицы, ездит транспорт, блестят огнями витрины магазинов, кафе и ресторанов, гуляет и смеется молодежь. Она даже ощутила запах вечернего Минска. Паша тоже там, и ему нет дела до нее — иначе бы приехал, сделал все возможное и невозможное, но был бы здесь.

И вдруг Вера ясно увидела себя лежащей на плитке с разбитой головой. Рядом мать, и лицо у нее мертвенно-бледное, будто вот-вот упадет в обморок. А Павла рядом нет…

— Его и здесь нет, — сорвалось с губ. — Так нельзя, я своих родителей сделаю несчастными, и они будут страдать так, как страдаю я.

Она вернулась в комнату, поменяла платье на спортивный костюм. Вытащив из шкафа большой дорожный чемодан, сложила туда вещи для Златы. Приготовила свежую смесь, поместила ее в термос и вызвала такси.

Спустя двадцать минут она уже ехала в Минск. Злата даже не проснулась. Вера всю дорогу целовала ее маленькую ручку и шептала слова прощения. Плакать она не могла: к горлу подступил ком, он мешал говорить, мешал дышать.

Таксист как-то странно смотрел на нее в зеркало заднего вида. Вера несколько раз пересеклась с ним взглядом, но надвинутая на глаза кепка скрывала лицо.

— Вера, это ты? — неуверенно спросил водитель.

— Я. А мы знакомы?

— Вера! — радостно воскликнул мужчина. — Я так обрадовался, когда тебя увидел, но потом засомневался: вдруг ошибся!

— Герман? — удивилась она.

В одиннадцатом классе у них вспыхнула любовь. Они переглядывались на уроках и краснели при встрече. Он ждал ее на повороте у школы, и они вместе шли на занятия. Ребята подшучивали над Германом и Верой, а они делали вид, что ничего не происходит. Он писал стихи и незаметно подкладывал ей на парту. Вера находила их в учебниках и тетрадях, густо краснела и прятала листки в портфель. До сих пор они еще где-то хранятся в родительском доме. Несколько раз пара встречалась на дискотеке, и он приглашал ее на танец. Она чувствовала его горячие дрожащие руки сквозь тонкую ткань блузки, а потом они вместе гуляли по деревне, болтая о разной ерунде. Может, эти отношения и переросли бы во что-то большее, если бы отец не запретил Вере вечерами гулять на улице и ходить с подругами на дискотеки.

Потом она уехала учиться, а Германа забрали в армию. Встретив Павла, об однокласснике Вера забыла.

— Да, это я! Вот так встреча! Надо же! Вера, я очень рад тебя встретить! Ты и представить не можешь как… Мы же после школы и не виделись с тобой. Я ушел в армию, потом служил по контракту некоторое время, узнал от твоей матери, что ты вышла замуж.

— Да, вышла, — вздохнула Вера. — А ты как?

— Я тоже женился, — неохотно признался Герман. — Только разбежались потом. Она уехала в Польшу, там нашла свое счастье. А я здесь, воспитываю дочь и кручу по вечерам баранку.

— Она что, вот так просто оставила тебе ребенка? Разве такое возможно?

— Я сам не позволил ей дочь забрать. Да малышка и не особо ей там нужна. Изредка звонит, когда что-то нужно. Тогда и про Аленку спрашивает.

— И как ты один справляешься?

— Нормально. Мать моя помогает. А ты как живешь? Вижу, у тебя тоже ребенок маленький? Как муж? Говорят, он у тебя при деньгах? Ты счастлива с ним?

— Да, — горько улыбнулась Вера.

— Ты не хочешь ничего о себе рассказывать? — Он оглянулся назад, пытаясь рассмотреть в свете фар ее лицо. — Куда ты так поздно едешь? Поругались, может?

— Ты лучше на дорогу смотри, — равнодушно ответила Вера. — Ни с кем я не ругалась. В гости еду.

Дальше они ехали молча. Вера чувствовала, что Герман очень рад ей и настроен на общение, но ее мысли сейчас были заняты другим. Всю дорогу он смотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Приехали. Кальварийская, 41, - нарушил молчание Герман. — Тебе точно сюда?

— Точнее не бывает.

— Я подожду?

— Нет, не жди, — вздохнула Вера. — Я нескоро вернусь.

— Тебе точно этот адрес нужен? Это отделение милиции. Может, другой дом? — засомневался мужчина.

— Точно этот. Помоги мне только с чемоданом. А дальше я сама.

— Ну как знаешь, — не стал навязываться Герман. — Мне очень приятно было тебя увидеть.

Он помог ей с ребенком выйти из машины, достал из багажника чемодан. Вера поблагодарила его, оплатила поездку, не спеша поднялась по длинной лестнице, решительно потянула дверную ручку на себя. «Вот все и закончилось, — подумала она. — Тридцать один день украденного счастья».

Дежурный за стеклом вопросительно уставился на нее. И Вера ровным голосом заговорила:

— Я украла девочку, а теперь хочу ее вернуть. Вернее, не хочу, но возвращаю.

— Вы украли этого ребенка? И сейчас сами пришли сюда? — Лицо милиционера стало серьезным.

— Да, именно так.

Вера не смогла сдержать слез.

Елена Игоревна с каждой минутой распалялась все больше. Ее злило молчание сына.

— Почему я обо всем узнаю последней? Это же надо — до такого додуматься! Ты хоть понимаешь, во что она тебя втянула! Это же реальный срок, ей много лет дадут! Твоя жена — уголовница! А ты работаешь в приличной компании, получаешь хорошие деньги! И что теперь? Все потерять? Тебе нужно срочно с ней развестись! — истерила Елена Игоревна. — Ты хоть слушаешь меня?

— Мама, перестань, мне и без твоих нотаций плохо!

— Ты как разговариваешь со мной?

Она еще что-то кричала ему вслед, но Павел уже спускался по лестнице и не намеревался возвращаться.

Он поехал к Лере, ему очень хотелось застать ее дома. Поэтому, когда, сонная, она открыла ему дверь, он искренне обрадовался. Навалился на нее и потащил в постель. В первые секунды она еще сопротивлялась и пыталась оттолкнуться, но постепенно ее руки ослабли, и она поддалась его воле. Когда бурная страсть улеглась, Лера откинулась на спину и нащупала на тумбочке сигареты, но Павел перехватил ее руку.

— Нельзя курить в постели, — сказал он.

— Ты прибежал попрощаться? Или морали мне читать в такую рань? Что-то случилось? — засыпала Лера вопросами.

Только сейчас Павел заметил на полу открытые чемоданы и сложенные стопками вещи. Вероятно, сборы были в самом разгаре: многое еще оставалось в шкафу на полках.

Она запустила руку в его шевелюру.

— Да, случилось, но мне меньше всего с тобой хочется это обсуждать.

— Вот те на! — вспыхнула Лера. — Я что тебе — перевалочная база или усыпительная подушка? Вали сейчас же к своей жене, пусть она тебя успокаивает! А мне и так собираться нужно!

Вскочив с кровати, она натянула черный топ. Потом взяла большой пакет и охапками стала сгребать в него свои безделушки с верхней полки трельяжа.

— Моя жена в тюрьме, она ребенка украла. Сегодня утром к родителям из милиции приходили.

Лера побледнела. Нижняя губа ее дрогнула, косметика выпала из рук и рассыпалась по паркету.

— Ну что ты, в самом-то деле.

Павел подхватился с кровати и потянул ее за руку, чтобы посадить к себе на колени.

— Она сама виновата.

— Это из-за смерти дочери? — упавшим голосом спросила Лера.

— Нет, совсем нет. Она решила украсть ребенка, и у нее это получилось.

Он поднял с пола привлекшую его внимание маленькую коробку из-под часов.

— Кстати, красивые часики, ты чего их не носишь? На твоей руке они смотрелись изящно.

— Я их потеряла, — соврала Лера.

Легкий румянец залил ее лицо. Она попыталась встать с колен Паши, но тот крепкой хваткой держал ее за ноги.

— Растеряша!

Он всунул коробочку в карман брюк (Павел любил порядок и имел привычку убирать сразу то, что валяется под ногами) и приник губами к Лериному плечу, запутался в ее светлых локонах, приятно щекочущих кожу.

Как она сейчас ему напомнила Веру! Вот это несвойственное Лере смущение, легкий румянец на бледном лице, даже взгляд такой же — грустно-испуганный.

Павел настойчиво искал ее губы, крепко удерживая в объятиях, и девушка не стала сопротивляться, поддалась его напору.

…От Леры он уходил спокойным. Мысли о Вере ушли на второй план, злость испарилась. Сейчас нужно заняться рабочими вопросами: Владимир Николаевич названивал с самого утра. Павел забрал со стоянки внедорожник и направился в компанию.

Рита Петровна ворвалась в их спальню, щелкнула выключателем, стянула на пол одеяло.

— Вставайте, быстрее вставайте! Нашу Евочку нашли, нужно немедленно ехать за ней!

Ника с Андреем подскочили одновременно. Она кинулась к шкафу за одеждой, а он закатил недовольно глаза и снова откинулся на подушку.

— Ма-а-а-ма, что ты делаешь! Я спать хочу. Можно, вы без меня на такси съездите?

— Андрей, что ты мелешь! Собирайся немедленно! Иначе я за себя не отвечаю!

— Ты в своем уме?! Тридцать один день нашу девочку искали! А теперь ты заявляешь, что хочешь спать? — возмутилась Ника. — И потом… вдруг это не она? Вдруг чужой ребенок? Я сама уже не уверена, узнаю ли ее… Мне теперь все дети кажутся похожими на нашу Еву!

— Ну вот, сама сказала, что все они на одно лицо, — оправдался Андрей, пытаясь попасть ногой в пустую штанину. — Чем я вам помогу?

— Прекратили всякие разговоры, — заявила Рита Петровна. — У вас обоих ровно столько времени, сколько будет ехать такси. Я его уже вызвала.

…Риту Петровну и Андрея в комнату не пустили, объяснив это тем, что они могут напугать ребенка. Ника в нерешительности стояла у порога, всматриваясь в фигурку маленького человечка, спавшего на руках у сотрудницы правоохранительных органов. Девушка сразу отметила, что вещи на ребенке недешевые, фирменные, позволить такие дочке она не могла. В душе дрогнуло сомнение: вдруг это не Ева? К чему чужого малыша так одевать?

Стараясь ступать тихо, Ника приблизилась на расстояние вытянутой руки. Первым желанием было закричать: «Ева! Ева! Это моя Ева!» Но она боялась нарушить молчание, боялась, что девочка проснется и начнет плакать, а она, Ника, не сможет ее успокоить.

Девушка так и стояла некоторое время, погруженная в свои мысли, разглядывая спящий комочек. Наконец, собравшись с силами, выдохнула: «Это мой ребенок!» — и взяла малышку на руки. Девочка потянулась, открыла глаза и захныкала. Ника попробовала ее покачать, но та расплакалась еще больше.

— Поговорите с ней — может, она узнает ваш голос, — сочувственно посоветовала женщина в погонах.

Но у Ники будто пропал голос, горло сжалось, словно в тисках, и она не смогла вымолвить и звука. Дышать стало тяжело, каждый вдох давался с трудом.

— Ну что же вы, не теряйтесь! Такое бывает от волнения, — успокаивал тихий шепот. — Говорите с ней. Та женщина называла ее Златой…

— Она Ева! Ева! — неожиданно прорвало Нику. — Понятно вам?! Никакая она не Злата!

Немного успокоившись, спросила:

— Мы можем ехать домой?

— Да, да, конечно! Вот и вещи заберите, здесь целый чемодан вещей.

— Какие вещи?

— Целый гардероб для девочки. Вот посмотрите.

— Не нужно нам ничего! У нас все есть!

Не попрощавшись, Ника выскочила за дверь.

В такси малышка уснула, и девушка призналась, что ее беспокоит странное чувство.

— Я так ждала этого дня, засыпала и просыпалась с одним только желанием — найти Еву. А сейчас держу ее на руках и мне кажется, что она не моя. Я едва сдержалась, чтобы не сказать это там. И пахнет она чужими духами, и смотрит на меня так серьезно, будто упрекает в чем-то. Неужели она забыла меня?

— Можешь не сомневаться — это Ева! — радостно заявила Рита Петровна. — Конечно, девочка подросла за это время, поменялась немножко. А что касается детской памяти, то она у них короткая в этом возрасте. Когда Андрюше было семь месяцев, я попала в больницу с аппендицитом. Вернулась домой, а он — в слезы и идти ко мне на руки ни в какую не хотел: не узнал. Так что не расстраивайся: через день она уже и забудет ту воровку.

— Она целый чемодан вещей ей передала — фирменных, новеньких. Но я даже смотреть их не стала.

— Это еще почему? Пика, ты нормальная вообще? Ей бесплатно вещи дали, а ты их не взяла! — разозлился Андрей. — Тебе лишь бы разбрасываться!

— И правда, Ника, почему ты не взяла, если вещи хорошие? — подала голос Рита Петровна.

— Да как вы не понимаете?! — вскипела Пика. — Эта ненормальная столько боли нам причинила, а теперь задобрить хочет! Не нужны мне ее шмотки!

— Лучше помолчи! Эта воровка нам еще и должна будет! Поворачивай назад, — скомандовал Андрей таксисту. — Не тебе дали, а Еве!

Вера не спала всю ночь. Завтра должен состояться первый суд. Находясь в изоляторе, она только и думала о малышке. Иногда Вере казалось, что она плачет где-то совсем рядом. Обычно это случалось ночью, и девушка вскакивала с нар в холодном поту.

От адвоката толку было мало. Суд дважды переносили на другую дату. Ожидание и неведение причиняли невыносимую боль. Дни летели за днями… И вот уже завтра состоится заседание, и она сможет увидеть Пашу, родителей. Какой будет эта встреча?

— Стыдно! Стыдно-то как! — шептала Нина Ивановна, оглядываясь по сторонам.

— Ваш паспорт, пожалуйста, — спросил при входе дежурный.

— А паспорт зачем? — оторопела женщина.

— Для удостоверения личности. Не бойтесь, никто на работу вам сообщать не станет, — успокоила Светлана, легонько толкнув ее в бок.

— Ой, спасибо, Светочка, что ты со мной поехала, — расчувствовалась Нина Ивановна. — Александр Владимирович ни в какую не захотел. Сказал, что уголовнице не место в его доме. Что бы я здесь одна делала?

— Вера — моя подруга с самого детства, как мне было не поехать?

Светлана вчитывалась в таблички на кабинетах.

— А вот и наш зал. Меня могут не пустить, а вот вы попадете внутрь и увидите ее. Разговаривать там нельзя — только обмениваться взглядами, иначе вас удалят из зала суда.

— Как же так? Я ее столько не видела и даже ничего не скажу? — расстроилась еще больше женщина.

— Хотя… — Светлана задумалась. — Когда ее будут вести по коридору, вы сможете ей сказать пару слов. Но, опять же, на расстоянии: вас не подпустят близко. Мы станем в выгодном положении, чтобы увидеть ее.

Девушка обвела взглядом коридор и предложила отойти к окну.

— Вот лестница, вести ее будут оттуда, всех попросят уйти с дороги. Если мы сразу станем здесь, то не будем никому мешать. Она увидит нас, а мы ее. Вы сможете тихонько сказать ей два-три слова.

— Откуда ты знаешь? Здесь же две лестницы. А вдруг не с той стороны, и тогда она будет далеко от нас! — волновалась Нина Ивановна. — А про фразу из трех слов сама придумала или в фильмах подсмотрела?

— Вы, наверное, забыли, что я журналистка? — улыбнулась Светлана. — Когда я присутствовала на одном судебном процессе, мать обвиняемого крикнула, что у него родилась дочка, хотя и не знала, кто на самом деле родится. Ей очень хотелось его поддержать, он мечтал о дочери. А невестка в это время в самом деле рожала.

— И кто родился?

— Девочка!

— Надо же!

— Всем отойти к стене! — раздался голос конвоира.

Нина Ивановна застыла в ожидании. Сейчас она увидит свою девочку! Надо ей что-то сказать! Но что? Мысли метались в поисках тех самых, единственно верных слов, которые нужны были ее дочери.

На лестнице послышались шаги. И вдруг Нина Ивановна оторопела, все мысли разлетелись. Веру конвоировали в наручниках, заломив руки за спину в неестественно полусогнутом положении.

— Зачем в наручниках? Она же не преступница, Вера моя… — только и прошептала испуганно женщина.

— Тише, тише, вам нужно взять себя в руки и успокоиться. Это только начало. Впереди еще долгий процесс, это дело не одного дня. Не показывайте Вере свои страдания — ей и так там непросто. — Светлана обняла ее за плечи. — Сейчас вас пригласит туда, постарайтесь не плакать.

Девушка спустилась на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, села на лавочку у здания суда, приготовившись ждать. К большому ее удивлению, спустя несколько минут на крыльце показалась заплаканная Нина Ивановна.

— Что случилось? Вас удалили из зала? — встревожилась Светлана.

— Да что это за суд такой — я даже не успела на нее толком посмотреть, как они перенесли заседание на другой день! Сегодня только обвинение зачитали. Бедная моя девочка! Бледная такая, синяки под глазами, небось плачет там каждый день. Так высматривала своего «интеллигента», а он даже на суд не явился! Пропади он пропадом! И адвокат какой-то другой, не тот, что раньше был.

— Ну конечно, нельзя человека за один день осудить, не разобравшись. Знаете, сколько еще этих судов будет? И каждый раз за присутствие адвоката платить нужно! — И вдруг Светлана спохватилась: — Кстати, а кто вам адвоката советовал?

— Да никто… Сам откуда-то взялся, я уже и не помню, — растерянно пожала плечами женщина.

— Нина Ивановна, адвокат — это главное в нашем деле! Сюда все нужно включить: и характеристики с места работы, и справки из психоневрологического диспансера. Вы же знаете, какой ей диагноз поставили? Нам сейчас это на руку, понимаете?

— Да нет там никакого диагноза, — вздохнула Нина Ивановна. — Вера не хотела, чтобы кто-то об этом знал, и все выписки уничтожила.

— Ничего страшного, можно сделать запрос. Не думайте о репутации — сейчас главное ей срок сократить. По этой статье до пятнадцати лет впаять могут.

— А-а-ах! — невольно вырвалось у женщины. Ноги подкосились, и она чуть не упала.

— Держитесь, Нина Ивановна! — Светлана подхватила ее под руки. — Мы найдем Вере самого лучшего адвоката. Я и с Пашей поговорю! Не получится ему в сторонке отсидеться.

Павел до последнего не верил в отъезд Леры. Прежде она часто шантажировала его, сыпала угрозами, но дальше этого дело не шло. Однако теперь Лера поспешно собралась и уехала, не оставив даже записки. Павел давно уже привык к ее выходкам, поэтому особо не огорчился.

Почти два месяца он прожил у родителей, не решаясь вернуться в пустой дом. Мысли о Вере не давали покоя, но простить ее Павел так и не смог. Обида не отпускала, обжигала невыносимой болью. Всю его сущность заполнила пустота, и от нее не было спасения.

И вот наступил момент, когда ему захотелось вернуться домой, вдохнуть родные запахи, вспомнить, как они были здесь счастливы с Верой. Закончив работу в офисе, Павел забрал со стоянки машину и отправился в Зеленое.

Дом встретил его призрачной тишиной. Неприятно скрипели под ногами половицы, за окном время от времени от сильных порывов ветра взвывала водосточная труба.

Павел поднялся на второй этаж. Некоторое время не решался заглянуть в детскую, но все же переборол себя. За долгое его отсутствие все изменилось: комната преобразилась, было видно, что Вера старалась для девочки.

На стене рядом с большой фотографией Златы висел еще один снимок — качественный, профессионально сделанный. Но почему Павел не помнит этого фото? Присмотревшись внимательнее, ахнул. Вера держала на руках чужую малышку — это была не их дочь. Но какое удивительное сходство! Павлу стало нехорошо. Он снял со стены оба портрета и поставил их на столе, присев в кресло напротив.

Его жена беззаботно улыбалась, держа на руках маленькую девочку и нежно прижимаясь к ее щечке. Столько радости и счастья было на их лицах, что вряд ли, увидев это фото, кто-то посторонний мог бы догадаться о пережитой Верой трагедии. Она выглядела жизнерадостной, глаза были широко распахнуты, лицо украшал легкий румянец, будто только что вернулась после легкой пробежки. Павел уже давно не видел свою жену такой…

Он перевел взгляд на Злату. Она широко улыбалась, во рту сияли два крошечных зубика. Павел хорошо помнил историю этого снимка. Он сидел наготове с включенной камерой, а Вера за его спиной дурачилась и строила малышке рожицы, стараясь развеселить ее. А потом они вместе спустились во двор, и Павел качал их на качелях, пока дочь не уснула на руках у жены. Сейчас ему подумалось, что это было словно не с ними. Вера разрушила их семейную жизнь, лишила его дочери, осквернила память о ней, притащив в дом чужого ребенка! О чем она вообще думала, что хотела этим исправить? Златы больше нет, и никто ее не заменит! Раздраженно отбросив в сторону фотографии, Павел вышел во двор, чтобы успокоиться.

Осень пришла незаметно. Деревья сменили зеленую листву на яркие разноцветные наряды. Под ногами толстым слоем лежало желто-бурое покрывало. Давно пора было заняться уборкой участка, но руки у Павла все никак не доходили. Теперь же ему не мешало бы отвлечься.

Павел вернулся в дом, переоделся в рабочую одежду и снова вышел на улицу. Он принес из сарая инвентарь и принялся сгребать листву в небольшие кучи. Быстро втянувшись в работу, даже успел немного успокоиться, как вдруг под кустом шиповника что-то звякнуло.

Павел нагнулся посмотреть и с удивлением обнаружил на земле пропавшую погремушку — теннисную ракетку. Дрожащими пальцами он поднял игрушку, очистил ее от грязи. Попытался подцепить крышку, но вспомнил, что надо выкрутить крохотные винтики.

Не снимая обуви, он забежал на кухню и самым узким ножом попробовал открутить винтики, но отверстие оказалось слишком глубоким. Вспомнил, что в бардачке есть набор миниатюрных отверток, и быстро сбегал за ними. Но все равно с винтиками пришлось немало повозиться: ржавчина сделала свое дело.

Павлу не терпелось быстрее удостовериться в своих подозрениях. И вот крышка поддалась. К его огромному удивлению, все батарейки были на месте. Но Павла смутила одна деталь: почему-то они всегда казались ему крошечными, а сейчас выглядели довольно крупными. Он бросился наверх, в свой кабинет. Где-то здесь, в столе, лежала коробочка со злосчастной батарейкой. Тогда он спрятал ее в надежде когда-нибудь во всем разобраться.

И вот теперь на его ладони лежали две батарейки. Та, которую проглотила Злата, была крошечной, в два раза меньше той, что он извлек из игрушки. Неужели он так заблуждался?! Откуда тогда эта проклятая батарейка? Откуда?!

Павел достал из бара бутылку виски, наполнил доверху стакан и уже поднес его к губам, как внезапно застыл как вкопанный. Он вспомнил пустую коробку от часов Леры. Она должна где-то быть, он точно ее не выбросил! Молнией забежав в спальню, Павел принялся проверять карманы брюк. Так и есть, крохотная коробка на месте. Рассмотрев марку часов, начал искать о ней информацию в интернете. Внимательно прочитал строку о том, какой элемент питания подходит. Маркировка на экране мобильного и на батарейке в его руке совпадала. Сердце бешено колотилось, мысли цеплялись одна за другую, мешая сосредоточиться. Надо увидеть эти часы вместе с батарейками, чтобы удостовериться в своих подозрениях!

Павел несся по дороге на предельной допустимой скорости. До закрытия магазина оставалось полчаса, ждать до завтра он не мог.

И вот у него в руках такие же часы. С замиранием сердца он наблюдает за изящными пальцами продавца. Она демонстрирует ему точь-в-точь такую же батарейку, как та, что у него с собой. Сомнений быть не может! Павла бросает в дрожь. Лера! Лера — негодяйка! В памяти всплывают слова матери о бывшей невестке, которая приходила к ней в тот роковой день. Теперь понятно, почему Лера так быстро укатила! Как же он сразу не взял ее в счет, почему не обратил внимания на то, что она в тот вечер приходила к матери? Вот почему она не носила часы! А ведь они дорогие, и она постоянно хвасталась ими…

Павлу хотелось кричать. Как же он ошибался, обвиняя Веру! Уже слушалось дело в суде, и ему приходила повестка, но он проигнорировал это и никуда не пошел! Какой же он идиот!

Вере разрешили свидание, и она очень надеялась, что это Павел. С замиранием сердца следовала за конвоиром, обдумывая, о чем они будут говорить.

Но в комнате для переговоров сидела мать. Большей частью она плакала и ничего толком нс могла сказать. Вера шаталась у нее узнать, почему Паша не приходит на суд. Как у него дела? Может, из-за судебного процесса у него на работе неприятности? Где он сейчас живет, вернулся ли домой? Где Лера, не уехала ли в Россию? У Нины Ивановны не было ответов на эти вопросы.

Но больше всего Веру волновала девочка. Теперь она знала ее настоящее имя — Ева. Дающая жизнь. И Вера надеялась, что жизнь у малышки будет светлой и счастливой.

Мысли не давали Павлу уснуть. К утру созрело решение — найти Леру и во всем разобраться.

Владимир Николаевич несколько раз спросил Павла, все ли в порядке, смерил его неодобрительным взглядом и все же подписал заявление за свой счет. Теперь у Павла в распоряжении было три дня — успеть бы! Как найти Леру в Питере? Скорее всего, она сменила номер, чтобы оборвать все контакты. Вычислить ее можно только через подруг или бывшего бойфренда — музыканта. Но кроме того, что молодого человека зовут Марк и он играет в нетрадиционном музыкальном жанре, Павел ничего о нем не знал.

Он решил посмотреть страницы Леры в социальных сетях. В одном только «Инстаграме» их было три. Не найдя там никаких зацепок, Павел принялся тщательно изучать аккаунты питерских подружек Леры. И это принесло результат. На одной из фотографий у барной стойки он разглядел свою бывшую. Просмотрев бесконечное количество снимков на аккаунтах подружек Леры, Павел обнаружил еще одно ее фото — на этот раз в объятиях двух молодых людей с гитарами. Удалось разглядеть и название кафе, где больше всего тусовалась компания: «Елли-Пилли».

Павел решил пока не говорить правды родителям. Он набрал номер матери и как можно более спокойно поговорил с ней, предупредив, что в ближайшие дни будет очень занят работой и пока не сможет приехать в гости. Она, конечно же, снова напомнила ему о Вере, в голосе чувствовались раздражение и неприязнь. Навел мягко ушел от обсуждения жены.

В дорогу он выехал в четыре утра. Город еще спал, улицы были пустынны. Шел мелкий снег, падал на мокрый асфальт и тут же таял.

Он думал о том, как застать Леру врасплох. Она явно испугалась, что рано или поздно правда вскроется, и тогда ей несдобровать. Он очень надеялся, что Лера не изменила своим привычкам таскаться по барам и ресторанам.

К вечеру он рассчитывал быть на месте и уже завтра вернуться домой. К тому же ему удалось найти телефоны Марка и нескольких подружек Леры. Раньше времени их беспокоить нельзя, ведь они сразу же свяжутся с ней. Лучше действовать по ситуации.

Питерские улочки продувались холодным северным ветром. Снег запорошил крыши домов, тротуары, кусты и деревья, искрясь в свете фонарей. Наслаждаясь красотой вечернего города, мимо не спеша проходили пожилые и молодые пары. Павел поежился. Зря он не взял с собой теплый свитер. Вставив в запасной телефон новую сим-карту, отправился к кафе, где часто бывала Лера с подругами.

Он присел на одну из заснеженных скамеек в парке. Отсюда хорошо просматривался вход в кафе. Одни люди заходили, другие выходили. Казалось, их поток бесконечный. Павел всматривался в каждого в надежде увидеть Леру. Вскоре к нему привязались две хохотушки-брюнетки, очень веселые и назойливые. Они раздражали своей пустой болтовней и мешали вести наблюдение. Девушки очень хотели раскрутить его на угощение, и Павла это даже немного смешило. Но, заметив, что за ним наблюдают из иномарки с тонированными стеклами, безо всяких объяснений собрался и ушел. Дамы еще что-то кричали ему вслед, пытаясь догнать, но вскоре вернулись — вероятно, в поиске новой жертвы.

Павел вышел к станции метро «Ломоносовская» и не поверил своим глазам. Надо же! Прямо перед ним в коротком песцовом полушубке стояла Лера. Вероятно, она кого-то ждала, делая затяжку за затяжкой. Тонкая сигарета так и мелькала в ее изящных пальчиках. Руки мерзли, и она часто их меняла, пряча одну в карман. Ветер беспощадно трепал светлые локоны, и девушке пришлось набросить капюшон.

Несколько раз Лера доставала из сумочки мобильный телефон, набирала чей-то номер, но быстро возвращала его на место. Скорее всего, ей не отвечали. Может, тот человек, которого она ждет, едет на метро, и там не ловит сигнал. И этот «кто-то» скоро может быть здесь. Значит, времени мало.

Павел незаметно подкрался к Лере сзади и закрыл ей глаза ладонями.

— Убери свои руки! Я уже околела тебя ждать! — злобно отозвалась девушка, пытаясь высвободиться.

Но Павел не шелохнулся.

— Ты что, не понял?! Руки быстро убрал! Я не собираюсь, как школьница, на метро кататься и по часу ждать тебя! — злилась Лера.

— Чем тебя питерское метро не устраивает?

Павел ослабил хватку, позволив ей повернуться.

— Паша?! — Лера выглядела испуганной. — Ты чего? Ты как здесь?

— Приехал тебе кое-что показать.

Он извлек из кармана коробку с батарейкой. Увидев ее, Лера бросилась бежать. Каблучки застучали по плиткам, но узкая юбка мешала делать широкий шаг, девушка смешно семенила ножками, пытаясь не упасть. Без особых усилий Павел догнал ее во дворе и схватил за капюшон. Верхняя пуговица на полушубке с треском отлетела, а Лера, запыхавшись, выкрикнула:

— Я ничего не знаю! Я не хотела, не хотела, понимаешь?!

— Чего ты не хотела? Говори!

Он прижал ее к стене дома.

— Что ты хочешь от меня? Я ничего не понимаю! Пусти!

Слезы текли по щекам, размазывая тушь и оставляя на коже черные полоски. Голова разрывалась от судорожных мыслей. Никто не сможет ничего доказать, ведь свидетелей нет! Вина в смерти девочки не давала Лере покоя, ее мучила совесть. Страх не позволял рассказать правду. Признание поставит жирную точку в их отношениях с Павлом, уже не говоря о том, что ее могут посадить в тюрьму…

— Я и сам все знаю! Только хочу услышать от тебя, как эта батарейка попала в ротик Златы! Как?! — перешел на крик Павел. Он с силой встряхнул ее за плечи. — Говори!

— Я хотела заменить батарейку в часах, достала новую, а она взяла и куда-то закатилась… — выдала Лера. — А потом смотрю — малышка засунула ее в ротик и проглотила. Я не хотела, не хотела!!!

— Ты почему никому не сказала? Почему?

— Я же думала, что ничего страшного, дети часто что-то глотают. Отпусти меня, я правда не хотела, мне очень жаль, очень, — плакала Лера. — Девочка такая миленькая была, так улыбалась мне, на тебя очень похожа… Прости…

— Как ты можешь! Я же на Веру все это время думал! Я же ее винил! Какой же я идиот!

Павел схватился за голову. Воспользовавшись моментом, Лера снова бросилась бежать, но тут же за что-то зацепилась и упала в снег. Он навалился на нее всем телом, прижав к земле.

— Да я задушу тебя здесь, и все! Ты отравила мою жизнь! Ты лишила нас с Верой самого дорогого, что у нас было! И еще хватило подлости жить рядом и дышать одним воздухом?! Ты сделала мою семью несчастной! Тебя жизнь ничему не научила! Только и делаешь, что кайфуешь за чужой счет! Шубки дорогие носишь, побрякушки разные, а Вера в тюрьме сидит!

— Так не из-за меня же сидит!

— Замолчи, слышишь?! Замолчи!

Схватив пригоршню снега, Павел растер его по ненавистному лицу.

— Дурак! Я же беременная! Зачем ты так со мной?

— Ты? Беременная? — с иронией спросил он.

— Да, и, возможно, от тебя! — честно призналась Лера, вытирая ладошкой лицо.

— А возможно, что и не от меня, да?

Павел истерично рассмеялся.

— Я же правду тебе сказала. Скорее всего, ребенок твой, а не Марка. Он пока еще ничего не знает, не успела рассказать. Я хочу начать новую жизнь, понимаешь?

— Знаешь что! Вали отсюда побыстрее, чтобы я больше тебя никогда не видел! Какая же ты… Чтоб духу твоего в Минске больше не было! Беременная она! Не попадайся мне на глаза, иначе я за себя не ручаюсь!

— Я правду тебе сказала, хотела же, как лучше! Был дураком, дураком и остался! — уходя, шептала себе под нос Лера.

Несколько раз она останавливалась в надежде, что Павел передумает и захочет с ней поговорить, но он так и сидел на снегу, уткнувшись лицом в колени. Ярость и отчаяние переполняли его. Сколько он так просидел — неизвестно. Опомнился только тогда, когда руки и ноги стали неметь от холода.

Быстрая ходьба позволила немного успокоиться и согреться. Он дошел до парковки, на которой оставил автомобиль, и поехал в ближайшую гостиницу.

Заселившись в номер, включил телевизор. Музыка заполнила все пространство. «Танго смерти», — вспомнилось название композиции. Вера очень часто слушала Вивальди, когда была беременна, причем на всю громкость. Иногда она по нескольку раз прокручивала один и тот же трек.

Павел увеличил громкость и, закрыв глаза, рухнул на кровать, раскинув руки. Звуки скрипки разрывали душу на части, унося его в прошлое, где они с Верой катались на лыжах, валялись в копне сена, целовались украдкой, чтобы не попасться на глаза строгой тети, и были счастливы. Он словно забыл, как улыбается его жена. И весь ее образ расплывался в памяти, будто сквозь густой, непроглядный туман. Казалось, он помнил лишь глаза — голубые, ясные, как у ребенка. Они всегда светились теплыми огоньками. Бесхитростные, немного наивные и нерешительные. Он и влюбился в Веру потому, что она не была похожа ни на одну из тех девиц, которые мечтали запрыгнуть к нему в постель после первой встречи. Сами звонили, сами приглашали, сами готовы были расплатиться за столик в ресторане — лишь бы потом иметь большее. Дерзкая показная независимость, демонстрация свободных отношений, этакий дорогой бриллиант, требующий хорошей оправы для показа в обществе. Только Павел не хотел быть оправой к этим бриллиантам. После неудачного брака он в каждой девушке видел Леру.

Встреча с Верой перевернула его жизнь. Он поверил, что ангелы существуют. Тонкая, изящная, неуверенная в себе провинциальная девушка заняла все его мысли, ему стало спокойно и уютно. Вера не охотилась за деньгами, не требовала подарков и походов в кафе. Павел впервые променял тесные рубашки и галстуки на майки и спортивные брюки, чтобы было комфортнее гулять с любимой на природе. И какое же невероятное удовольствие получал он от этих прогулок!

Он никогда и никого не любил так, как Веру.

Удивительная штука — прощение. Ты клянешься, что не простишь. Никогда! Ведь есть вещи, которые не должны быть прощены. Но когда обстоятельства меняются, пелена спадает — и разум, наконец, просыпается. И тогда уже не просто хочешь простить — ты умоляешь, чтобы и тебе даровали пощаду.

Почему он не верил ей? Почему?

Боль невыносима, а поверх нее — еще и ее презрение. Если бы не его слепые амбиции, Вера не оказалась бы на краю… а сейчас была бы рядом.

Если бы…

Каждая клеточка его тела дрожала, растворяясь в музыке. От злости и раздражения не осталось и следа — жгучая боль заполнила его сердце. Он боялся пошевелиться. Неожиданно страх сковал его тело. Павел с трудом дотянулся до телефона на прикроватной тумбочке и попросил вызвать скорую помощь.

Вера очень надеялась увидеть Павла на заседании суда, но он снова не пришел. От досады хотелось расплакаться, но она старалась держать себя в руках.

Зато присутствовало все семейство Шевцовых. Муж Ники ей почему-то сразу не понравился, показался дерганым и суетливым. Он все время вертелся, часто смотрел на Веру, и взгляд его был холодным и неприятным. Рядом с ним сидела солидная ухоженная дама, судя по внешнему сходству — его мать. Даже на расстоянии можно было почувствовать, как злость переполняет ее. Если бы этой женщине разрешили разговаривать с обвиняемой — испепелила бы ее своей ненавистью. От негодования ноздри ее широко раздувались, а грудь в пышной блузке то и дело поднималась и опускалась. Чуть поодаль, в первом ряду, расположилась Ника. Вере показалось, что девушка нс хотела встречаться с ней взглядом.

В воздухе сгустился мощный грозовой фронт, и Вера приготовилась метать молнии.

С помощью Светланы мать наняла нового адвоката. Его услуги стоили в разы больше, но отношение к работе было совсем иное. Кристина Олеговна, невысокая молодая девушка лет тридцати, с большими темными глазами и длинными прямыми волосами, оказалась очень инициативной и сразу расположила к себе. Вера даже удивилась, насколько тщательно она ее допрашивала. Вопросы коснулись и учебы, и работы. Привлекались новые свидетели, врачи и акушерки с роддома. К материалам дела добавились положительные характеристики, копии благодарностей и дипломов и, конечно же, выписки, в том числе и из психоневрологического диспансера. И если раньше Вера была настроена понести заслуженное наказание и получить любой срок, то сейчас у нее словно открылось второе дыхание, проснулось желание жить. Конечно, она виновна и должна за это ответить. Но у нее есть смягчающие обстоятельства, и надо бороться за то, чтобы наказание было минимальным, — хотя бы ради подруг и матери, которые очень за нее переживают.

— Скажите, вы знакомы с подсудимой Верой Александровной Смирновой? — спросила Нику судья.

Это была пожилая женщина с гладко зачесанными назад волосами и бледным, лишенным косметики лицом.

— Нет, мы с ней незнакомы, — неуверенно ответила девушка, не глядя в сторону Веры, а потом добавила: — Может, где-то и пересекались, она же медик.

— Ваша честь, у меня есть документ, подтверждающий, что Ника Шевцова, в девичестве Вертушкина, лежала в отделении роддома с прерыванием беременности на двадцать четвертой неделе. Там же работала на тот момент моя подзащитная.

Подойдя к судье, Кристина Олеговна показала ей бумаги. — Ах ты …! — супруг Ники выругался, вскочив с места.

— Еще одно замечание — и мы удалим вас из зала суда! — крикнула судья, постучав молоточком.

— Так как же тут не ругаться, товарищ судья, если я узнаю освоен жене такие подробности! — вспылил Шевцов.

— Мы вынуждены вас удалить.

Продолжая нецензурно выражаться, Андрей Шевцов хлопнул дверью. Рита Петровна даже не пошевелилась. Она сидела неподвижно, словно сказанное ее абсолютно не касалось. Выражение ее лица оставалось нейтральным — ни напряжения, ни беспокойства.

— Подсудимая, вы можете рассказать суду, какой конфликт произошел между вами и Никой Вертушкиной?

— Она поступила к нам в отделение 23 февраля, я хорошо это помню, — начала взволнованно Вера. — Мне по смене передали, что положили молодую девушку на сроке двадцать четыре недели для прерывания беременности. Хочу сказать от себя, что мои коллеги, в том числе и я, негативно относятся к таким пациенткам. Беременность у Вертушкиной протекала хорошо, плод не имел пороков развития, то есть у ребенка был шанс родиться доношенным и вполне здоровым. Прерывание беременности на большом сроке встречается не так часто, у таких пациенток обычно есть веские показания к аборту. В большинстве случаев это связано с генетическими заболеваниями, реже бывают случаи, когда беременность несет угрозу здоровью и жизни женщины. И вы бы видели этих несчастных, какие душевные страдания причиняют им медики, вынося вот такие приговоры на прерывание! Эти решения принимаются тяжело, и психологические травмы остаются на всю жизнь, многие из них не могут потом отважиться и вновь забеременеть. А Ника Вертушкина не думала о ребенке! Она заботилась лишь о себе, о своем благополучии, просила обезболить схватки. А сам факт, что здоровый живой малыш терпел такую же боль и постепенно умирал лишь потому, что матери был не угоден, ее вообще не волновал! Ведь роди она этого малыша — у нее, возможно, проснулся бы материнский инстинкт, она полюбила бы его. До таких мамочек и не доходит, что они совершают самый страшный грех — детоубийство! Я не думала, что моя профессия будет связана вот с такими пациентками. Все мое естество протестовало, по сути, я была пособницей в этом детоубийстве! Поэтому и не задержалась надолго в этом отделении, перевелась в другое. Мои коллеги и пациентки не понимали, почему я не могу выполнять такую работу. И вот спустя столько лет я увидела Нику с коляской.

Здоровую, цветущую, счастливую. Она так просто оставила малышку одну у магазина, даже не осмотревшись по сторонам, будто собачонку какую. Я не хотела красть ребенка. Правда, у меня и в мыслях ничего подобного не было. Я поддалась минутной слабости и заглянула внутрь. Не зная, какого пола ребенок, я сразу решила, что эта девочка — моя Злата. Я увидела свою дочь, маленького спящего ангелочка, взяла на руки и уже не смогла вернуть ее на место. Это было свыше моих сил. До этой минуты я чувствовала себя никому не нужной, душевнобольной, сидящей на антидепрессантах. У меня было все и в то же время ничего. Огромный пустой дом и деньги на любые расходы. Муж, которого я сильно любила, а он ненавидел меня за смерть дочери, в которой я не виновата! Любящие меня родители, которые стеснялись психически неуравновешенной дочери и, вместо того чтобы не бояться огласки и помочь мне выбраться из ямы, топили еще больше, закрывая глаза на мои проблемы и пряча ото всех мое состояние. Я была на грани помешательства. И вот этот маленький брошенный у магазина ребенок вернул меня к жизни. Эта малышка была моей Златой, и я искренне ее любила и сейчас люблю.

— Что заставило вас вернуть ребенка?

— Круг сомкнулся, я вдруг ясно осознала, что пришел конец нашей спокойной жизни. Узнала моя мама, узнал мой муж, потом моя подруга. Муж ведь мог заявить на меня. Я испугалась, что может нагрянуть милиция, и они ошибочно расценят мои действия как угрозу для малышки. Шум, крики, применение силы — это все напугает ее, она расплачется, а мне не позволят ее успокоить. Я не хотела, чтобы это произошло. К тому же в последнюю ночь я вдруг вспомнила о Нике, и мне стало жалко ее как мать. Наверное, она тоже сходила с ума от мысли, что никогда не увидит свою дочь. Во всяком случае, я очень надеюсь, что родители малышки любят ее и дадут ей хорошее воспитание.

….Ника боялась покидать здание суда, ведь на улице их ждал Андрей. Рита Петровна шла рядом с ней молча. Когда они спустились на первый этаж, свекровь неодобрительно посмотрела на нее, но ничего не сказала.

— Это что еще за прерывание на большом сроке? Я не понял, Ника! Оказывается, мы про тебя ничего не знаем?! Да ты опозорила нас!

Стоявший на крыльце Андрей в ярости рванулся к жене, сжал ее плечо мертвой хваткой, заставив вскрикнуть от боли.

— Отстань от меня! Я не обязана тебе что-либо объяснять! — огрызнулась Ника, вырываясь.

— Прекратите оба! Нашли место для выяснения отношений! — рявкнула Рита Петровна. — Дома будете разбираться!

Подъехало такси, и Ника рванула к машине первой, сев на переднее сиденье. Рита Петровна что-то пробурчала себе под нос, но возражать не стала, устроившись рядом с сыном.

Ника действительно уже забыла о той беременности. Казалось, это случилось с кем-то другим. Она прокручивала в голове воспоминания, словно кадры из фильма. Будто со стороны чувствовала эмоции героев, ей было больно, как и им, хотелось плакать вместе сними. А потом всему пришел конец, расставились все точки над «ì», и, с облегчением вздохнув, она вытерла слезы, радуясь, что все закончилось хорошо и жизнь продолжается.

В первое время после аборта Ника была взбудоражена и постоянно прокручивала в памяти то, что случилось. Но потом все стало забываться, жизнь наполнилась новыми событиями, боль сменили другие чувства и эмоции.

А тогда она и сама не понимала, что с ней происходит… Одиннадцатый класс, репетиторы по химии, биологии и русскому, на которые потрачена уйма денег и времени, экзамены, централизованное тестирование. Шикарно отмеченное с родителями, а потом и с друзьями восемнадцатилетие. Успешное поступление в медицинский вуз.

Надежды на светлое будущее рухнули в одночасье в кабинете гинеколога. Мать была ошарашена беременностью дочери. Немедленное УЗИ подтвердило предварительный диагноз и еще больше усилило враждебную настроенность родительницы. Она и слышать не хотела о сохранении беременности. Столько средств потрачено на обучение! И сейчас пустить все коту под хвост? Мнение Ники не учитывалось. Собственно говоря, его и не было. Больше, чем сама беременность, ее волновал однокурсник Ваня, смуглый, улыбчивый брюнет, мечта всех девчонок. Он так и не узнал, что мог бы стать отцом: Нике запретили кому бы то ни было рассказывать об этом.

Влиятельная и предприимчивая мать подключила все связи и добилась своего. С Никой обстоятельно поговорили, и она согласилась на прерывание, даже не представляя, как это будет происходить. Боль, неприязнь и унижение. Для чего ей пришлось это вынести? Конечно, она думала тогда только о себе. Настоящим шоком для неокрепшей психики стало то, что она увидела после искусственных родов: маленькие ручки и ножки… А мама говорила, что на этом сроке все по-другому… И она, Ника, ей безоговорочно верила.

В университет она не вернулась. Нику сорвало с катушек окончательно, она стала неуправляемой и дерзкой. Отношения с родителями совсем испортились, и дочери прямо указали на дверь.

Съехав на съемную квартиру, почти сразу же Ника выскочила замуж в надежде хоть как-то устроить личную жизнь. Она даже окончила курсы парикмахера и нашла хорошую работу. Жизнь налаживалась. Вскоре девушка осчастливила мужа беременностью — она протекала легко и без осложнений. Вот только накануне родов появилась паника: перед глазами стояла ужасная картинка, увиденная в больничных стенах, и Ника очень боялась, что это повторится. Поэтому, когда показали ребенка, она зажмурилась и не хотела открывать глаза.

Впрочем, все быстро забывается. Ника вернулась домой, и семейный быт, несмотря на определенные трудности, стал налаживаться. Пока не похитили Еву…

Когда они приехали домой, Рита Петровна велела сыну пойти на прогулку с Евой, а сама уселась за стол переговоров.

Ника не собиралась ничего объяснять и тем более оправдываться перед чужим для нее человеком. Голову она держала высоко и смотрела в лицо свекрови, слегка прищурившись и нагло.

Несколько минут царило молчание — вероятно, Рита Петровна собиралась с мыслями.

— Мне, конечно, не все равно, что там у тебя было. Честно говоря, я таких женщин презираю. Мне неприятно, что я узнала об этом, и мне хотелось бы это забыть. Не знаю, смогу ли. Ты в нашей семье уже несколько лет, и не о такой невестке я мечтала. Как бы то ни было, Андрею с тобой хорошо, он прислушивается к тебе, старается для вас, приносит в дом деньги. Скажу, что первым моим желанием после всех этих событий было выгнать тебя, лишить родительских прав. Но никому от этого легче не стало бы. Ева нуждается в родителях. Ей нужны мама и папа одинаково. Я всю дорогу вспоминала ту женщину, похитившую нашу Евочку. Вначале мне хотелось растерзать ее за ту боль, которую она причинила моей семье. А сегодня я ее пожалела: она глубоко несчастная, одинокая, и сидеть ей, судя по всему, очень много лет. Кем она выйдет оттуда? И кто ее будет ждать, если даже муж из-за позора не пришел ни на одно заседание? Она выйдет на свободу законченной уголовницей. Там ломают людей. А все из-за чего? Ей просто не повезло, ведь не оказалось рядом тех, кто сумел бы ее вытащить из этой ямы. А ведь она просто хотела быть матерью, иметь ребенка и любить его. Муж не согласился на усыновление, вот она и украла нашу Евочку. Могла и любого другого ребенка похитить. Я не оправдываю ее поступок, но — ох как понимаю материнские чувства.

Рита Петровна поднялась, налила в стакан воды, выпила его залпом и продолжила:

— Даже кормящая сука, потерявшая своих щенят, принимает слепых котят и вылизывает их до взросления. Природа берет свое. Чувства матери ни с чем сравнить, и осуждать никто не имеет права. Вот за такую невестку надо бороться. — Она тяжело вздохнула. — Я хочу, чтобы твоя дурья башка поняла наконец-то, как важно сохранить семью, сохранить гармонию и научиться прощать. У вас с Андреем есть маленький ангелочек. Теперь ты знаешь, каково это — потерять его и остаться ни с чем. Ваша семья награни развода. Вы оба должны найти силы и сохранить ее, нормально воспитать дочь. Я поговорю с Андреем — я знаю, что ему сказать. Но и ты должна взяться за ум и найти в себе силы объясниться с мужем и выслушать его.

Рита Петровна перевела дыхание и более высоким тоном добавила:

— Ника, я даю тебе шанс стать нормальным человеком. Будь хорошей мамой и женой. И… перестань щеголять в драных шортах на обозрение всего двора и не хами нашим соседкам — они ведь так и ждут этого, чтобы тут же мне с превеликим удовольствием доложить! И не кури на балконе и в парке! Это видят наши знакомые. Ты же мама, это дурной пример девочке! Ты представь меня с сигаретой в зубах! Представляешь?!

Ника молчала. Впервые в жизни ей стало за себя стыдно. Опустив глаза, девушка растерянно рассматривала узоры на скатерти. Обычные для нее напыщенность и надменность исчезли с лица.

Не зря Елену Игоревну мучили дурные предчувствия. Сегодня выяснилась причина длительной командировки сына. Владимир Николаевич не выдержал и рассказал ей, что у Павла случился инфаркт. Он сразу же поспешил успокоить, что сейчас уже все хорошо и его жизни ничего не угрожает. У Елены Игоревны от такой новости у самой едва не случился сердечный приступ. Выпытав все подробности, она выпила успокоительное. Надо решать, как действовать дальше.

Перед тем, как попасть в больницу, Павел звонил ей несколько раз по «Вайберу» с неизвестного номера, но разговаривал недолго. Он и раньше часто уезжал в командировки, в том числе и за границу, и ничего необычного в этом не было. Но именно сейчас Елена Игоревна чувствовала, что он что-то недоговаривает. К тому же сын почему-то очень просил ее сходить на суд к Вере. Аргументировал он свою просьбу тем, что якобы вскрылись какие-то новые обстоятельства. О них Павел обещал рассказать по приезду домой.

Пойти на суд было свыше ее сил. Да и Елена Игоревна была не в курсе, в какие дни проходят заседания. Как свидетеля женщину не вызывали. Тем более плотно засевшая обида на невестку не прошла, и каждый раз при упоминании ее имени внутри поднималась волна негодования и злости. О прощении не могло быть и речи.

Первым желанием хотелось позвонить сыну и сказать, что она об этом всем думает. Но, узнав о том, что Павел попал в больницу с инфарктом, Елена Игоревна, конечно же, не стала этого делать. Нельзя Павла сейчас волновать. Неизвестно, как организм с этим справится. Елена Игоревна никогда не слышала, чтобы с такими молодыми мужчинами случался сердечный приступ. В глубине души она очень надеялась, что инфаркт — это преувеличение, что петербургские медики просто перестраховались и придержали ее сына для его же безопасности и предотвращения серьезных последствий для организма.

Владимир Николаевич не забывал звонить матери и уведомлять ее о состоянии своего подчиненного. И пообещал, что, как только врачи разрешат его транспортировать, он в лучшем виде будет доставлен домой. Елене Игоревне оставалось ждать.

В почтовом ящике она нашла заждавшуюся повестку в суд для Павла. Немного посомневавшись, отправилась по указанному в ней адресу.

Никогда раньше Елене Игоревне не приходилось бывать в суде. Волнение не покидало ее, и довелось выпить успокоительное, но и оно не принесло облегчения. На лестнице и в коридорах было много народу: одни подпирали стены в ожидании, другие маячили из угла в угол.

Елена Игоревна сняла мутоновую шубу, натянула на глаза шапочку и намотала как можно выше легкий шелковый шарф, будто желая ими отгородиться от незнакомых людей. Но на нее итак никто не обращал внимания — все были заняты своими переживаниями. Женщина стала присматриваться к табличкам на дверях, взглянула на наручные часы: до начала суда оставались считаные минуты. Внезапно Елена Игоревна наткнулась на мать Веры и ее подруг. От неожиданности все растерялись. Лицо Нины Ивановны выражало искреннее удивление. Они не успели опомниться, как соседняя дверь распахнулась и им предложили войти.

Сердце Елены Игоревны дрогнуло и сжалось в комочек. За железными решетками под охраной конвоя стояла Вера. Они встретились взглядами, и, как показалось женщине, в глазах невестки вспыхнул и огоньки надежды и радости. Вера попыталась улыбнуться, уголки сухих губ немного приподнялись, щеки слегка зарделись, но вскоре снова приобрели нездоровый землистый цвет: было видно, что девушке приходится несладко. Она заметно похудела и осунулась, но в тоже время волосы были чистые, ухоженные, аккуратно зачесанные назад в тугой хвост. Спортивный костюм, купленный после родов, буквально висел на ней сейчас, а его розовый цвет еще больше оттенял нездоровую мраморность кожи.

Елена Игоревна, при всем своем желании улыбнуться в ответ, сдержалась. Вытерпев секундный взгляд невестки, приземлилась на последний пустой ряд. Самая удобная позиция — когда ты видишь всех, а тебя рассматривать неудобно. Вера и в ее сторону больше не поворачивалась. Увидев двух незнакомых женщин, Елена Игоревна пришла к заключению, что это мать и бабушка ребенка. Они не выглядели настроенными воинственно — женщина постарше была спокойна и словно даже равнодушна, а у молодой девушки вид был и вовсе подавленный. Елена Игоревна подумала, что за время судебных разбирательств все порядком подустали и теперь с нетерпением ждут правосудия.

Пропустив все заседания, Елена Игоревна постепенно вникала в процесс и внезапно обнаружила, что это последний суд и сегодня выносится приговор по делу Веры, так что она, можно сказать, заскочила в последний вагон.

Елена Игоревна с удовольствием вдохнула на полную грудь свежий морозный воздух. Она решила не брать такси и прогуляться пешком до метро, чтобы немного взбодриться. Чувствовала она себя неважно. Перед глазами то и дело всплывала картина последних минут суда.

Вере дали пять лет общего режима. Свой приговор девушка приняла спокойно, ни один мускул не дрогнул на ее лице. А вот Нина Ивановна… Ее резкий, как от удара ножом, крик разорвал зал. Женщина судорожно хватала ртом воздух, пальцы впились в скамью, а слезы хлынули градом — хриплые, надрывные.

У Елены Игоревны была возможность подойти к маме Веры в коридоре, но она подумала, что сказать ей все равно нечего. Да и что говорить? Успокоить, что люди там тоже живут, пожелать скорейшего возвращения? А кто ее, Елену Игоревну, пожалел, когда она оплакивала свою внучку Злату? Эта боль до сих пор сидит в ее сердце и не исчезнет никогда.

Прошла неделя, а Елена Игоревна находилась под впечатлением от произошедшего. Вера не выходила у нее из головы. Как такая милая, скромная девушка могла так низко пасть? А ведь поначалу невестка очень понравилась ей, и Елена Игоревна с удовольствием приняла ее в семью. Трагедия перечеркнула все. Как же судьба иногда жестока и непредсказуема!

Она стояла у окна, положив руки на теплую батарею, и думала о том, как Вере там, в тюрьме. Холодно или тепло? В какой одежде ходят заключенные? И разрешены ли им свидания?

Щелкнул дверной замок, и прихожую заполнили возбужденные голоса. Выглянув из-за двери, Елена Игоревна всплеснула руками. У порога топтались Владимир Николаевич и Павел.

— Паша! Паша, сынок! — Она бросилась в объятия сына. — Ну что же ты наделал! Как же это? Я так переживала за тебя! Ведь я уже давно все знаю, просто боялась по телефону признаться, чтобы тебе не навредить.

— О чем это ты?

Павел сверкнул глазами в сторону Владимира Николаевича. Тот сконфузился.

— Прости… так получилось. Сам понимаешь: материнскую душу не обмануть.

Они попили чаю на кухне, обсудили здоровье Павла, и Владимир Николаевич, вспомнив о неотложных делах, попрощался и ушел.

Когда за начальником закрылась входная дверь, Павел сразу же спросил мать о Вере.

— А что Вера? Получила по своим заслугам. Теперь будет время подумать! Тебе нужно с ней развестись, пока еще не все в курсе. Иначе у тебя на работе будут неприятности из-за нее. Я навела справки: разведут вас сразу. Так что пойдешь и напишешь заявление.

У Павла словно земля ушла из-под ног.

— Ей уже вынесли приговор?

— Пять лет общего режима!

— Ты ничего не перепутала?

— Ничего!

Елена Игоревна отодвинула стул и присела напротив.

— Я бы еще ей и за первое преступление впаяла!

— Мама, ты зря так злорадствуешь. Не было никакого преступления. Мы ошибались. Это Лера меняла батарейку в часах и обронила ее на диване. Она знала, что Злата ее проглотила, и тем не менее спокойно ушла, никому ничего не сказав.

— Подожди. Как Лера?

Елена Игоревна нахмурила брови, что-то припоминая, и глаза ее сузились в маленькие щелочки.

— Да, она приходила в тот вечер…

— Не знаю, почему так вышло, что мы тогда даже не обратили на ее визит внимания, — виновато сказал Павел.

— Откуда тебе это известно? Ты почувствовал свою вину перед Верой и хочешь ее выгородить? — серьезно спросила Елена Игоревна.

— Мама, я лично услышал признание Леры. Ты думаешь, я просто так в Питер поехал? Она же удрала туда потому, что я стал ее подозревать. Я бы еще здесь выколотил из нее признание, но она улизнула, оборвав все связи, — голос Павла звучал грустно.

— Я столько времени винила в этом Веру и даже возненавидела ее… что сейчас мне трудно принять эту информацию. Господи, какой же я грех взяла на душу, прости меня! Как же я заблуждалась! Бедная девочка, на суде она с такой надеждой на меня смотрела, а я, как каменная, прошла мимо, будто плюнула в ее сторону…

— Вера так сильно любила Злату! Она не раз говорила мне, что не виновата в смерти дочери, но я не верил ей. Представляю, как она себя чувствовала, когда вместо слов поддержки слышала в свой адрес одни обвинения, — сокрушался Павел. — А Лера спокойно себе жила, развлекалась по барам с подружками! Если бы не случайность, она и не призналась бы ни за что.

— А я еще и откровенничала с ней, надеялась, что она изменилась. Ну попадись она мне!

Елена Игоревна с грохотом задвинула стул и молча отошла к окну. Она смотрела на заснеженные крыши домов, переваривая полученную информацию.

— А ты точно уверена, что Вере пять лет дали? — спохватился Павел.

— Пять лет общего режима. И уже ничего нельзя изменить. Мне очень жаль, что так вышло, но тебе все равно придется с ней развестись. Она никогда уже не станет той прежней Верой, которую мы знали. Тюрьма ломает таких, а сильных закаляет еще больше. Наша Вера слабая, она не выживет там.

— Мама, ну что ты такое говоришь! Надо что-то делать! Нельзя ей такой срок отбывать! Я очень виноват перед ней… А куда ее отправили?

— Ничего не знаю. Может, родители ее в курсе? Правда, я не решилась к ним подойти. Ты же всегда был с Ниной Ивановной в хороших отношениях, позвони ей. Но… тебе ведь нельзя волноваться, сынок!

Павел и правда не стал звонить. Он сел за руль и поехал к теще без предупреждения. Нина Ивановна чистила во дворе снег. Услышав, как хлопнула дверка машины, она с любопытством выглянула на улицу, но, заметив зятя, переменилась в лице.

— Зачем приехал? — оглядываясь на дом, спросила она. — Вера тебя в суде ждала, каждый раз о тебе на свидании спрашивала.

— Я в больнице лежал с сердечным приступом. Это правда, что ей пять лет дали?

Павел заглянул в глаза Нины Ивановны, будто боясь, что она обманет его.

— Да, пять, — всхлипнула женщина.

— Но почему так много? Почему не учли то, что она лечилась в психиатрической клинике? Может это сократило бы срок?

Он стоял, ссутулившись, так, будто стеснялся своего роста.

— Все учли — я адвоката хорошего наняла. Вера не страдает никакими психическими заболеваниями! — разозлилась вдруг женщина. — То, что она находилась в больнице, нс даст тебе права причислять ее к психам! У нее после родов было временное расстройство. На момент похищения ее признали вменяемой.

— Я не хотел вас обидеть, простите. А можно к ней на свидание попасть? Куда ее отправили?

— Вот буквально на днях в Гомельскую колонию этапировали. Сейчас она будет на карантине, а потом определят, в какой отряд. Она сама мне напишет. А свидание разрешат не раньше, чем через полгода.

— Это еще что за явление?

В дверях показался Александр Владимирович. Грузно переваливаясь, он вышел за ворота и, схватив из рук жены лопату для чистки снега, неудачно замахнулся на Павла. Тот едва успел отскочить, и лопата звякнула о плитку.

— После всего ты еще осмелился ко мне домой приехать! Вон! Вон пошел!

— Саша, я прошу тебя: успокойся! Люди же вокруг, они все видят! Что про нас подумают?

Нина Ивановна схватила мужа за руку.

— Что подумают? — огрызнулся он, высвободившись из цепкой хватки. — А что им думать? Здесь уже и так все думано-передумано и ясно как белый свет! Вера в тюрьме, вся деревня уже эту новость перетирает, а все из-за твоего воспитания! Потакала ее капризам, да еще за этого пижона замуж выдала! Смотри, чем теперь это все обернулось! В дом его еще пригласи и чаем напои!

Павел не стал дослушивать ругань свекра, сел в машину и уехал. Александра Владимировича не переделаешь, он все равно останется при своем мнении и будет его во всем винить. Для перемирия и нормального общения должно пройти время.

Спустя месяц Вера получила письмо от Павла. Оно было теплым и многообещающим. Он просил прощения и поклялся ждать, даже если весь мир будет против. Их переписка длилась полгода. Из нее Вера узнала, что мужу пришлось покинуть работу и заняться поиском новой. В интонации письма улавливались нотки негодования. Они вместе ждали длительного свидания.

Но на свидание приехала лишь мать. Она пробыла у Веры три дня, и они впервые в жизни не могли наговориться. Будто подруги детства, вспоминали и вспоминали прошлое — где-то с иронией, где-то со смехом. Нину Ивановну было не узнать. Она много шутила, нежно обнимала Веру, прижимая ее к своей груди. Они подолгу так и сидели обнявшись. Потом вместе готовили и объедались разными вкусностями. За эти дни Вера узнала мать совершенно с другой стороны — она совсем не была похожа на ту, прежнюю, которая во всем ограничивала свою дочь. Девушка зарядилась энергией и настроилась жить дальше. Нужно вытерпеть посланное ей испытание и вернуться домой. Вернуться к тем, кто не потерял с ней связь и ждет по ту сторону колючей проволоки.

…Два месяца от Павла не было никаких писем. И неожиданно пришло заявление на развод.

Вера не могла понять, что произошло. Она проплакала всю ночь. Сколько еще всего она должна выдержать, чтобы судьба перестала преподносить ей суровые сюрпризы? Срок и правда большой, и ей не стоило тешить себя надеждой, что спустя столько лет и после всего, что случилось, они будут вместе. Многим сокамерницам прилетели такие письма еще в самые первые месяцы…

Не раздумывая, Вера дала согласие на развод. Хотя, как ей сказали, оно почти никакой роли не играло, это была просто формальность. Их развели бы и без ее одобрения, только процесс занял бы немного больше времени.

А потом нашлись затерявшиеся письма, в которых все и объяснилось. Швейцарская трейдинговая компания одобрила кандидатуру Павла, и в ближайшее время он собирался покинуть страну. Судимость жены могла помешать ему. Он уверял, что развод никакого значения для него не имеет, что он по-прежнему ее любит. Вот только в их пустом доме ему находиться невыносимо — грустные воспоминания не дают покоя. В каждой вещи он видит ее, Веру, и с этим тяжело справиться. Уговаривал ее продержаться. Он будет работать в хорошей компании, получит приличные деньги. Потом они смогут купить себе новый дом или вообще уехать из страны.

Павел обещал писать как можно чаще, просил простить и не обижаться. Просто так сложились обстоятельства.

Письма из Швейцарии Вере вручали каждый месяц, но шли они почему-то через Елену Игоревну. Девушка прочитала только первое, остальные не открывала — сразу выбрасывала. Павла хватило на год, потом он перестал писать. Вера дала себе слово не возвращаться к прошлой жизни и не тешить себя пустыми надеждами.

Павла нужно отпустить — он не обязан расплачиваться за ее ошибки. Это решение пришло к Вере не сразу и далось нелегко. Ей помог тюремный храм, в котором впервые за много лет девушка искренне исповедовалась. Будто камень с души свалился. Головные боли, мучившие ее столько времени, вдруг отступили. Тяжелые мысли о прошлом исчезли, будто все происходившее до этого было не с ней.

Задумавшись, Светлана проехала свою остановку.

Утром, опаздывая на работу, она заглянула в почтовый ящик и обнаружила там письмо от Веры, пухлое, с несколькими марками. От знакомого почерка где-то внутри екнуло, захотелось быстрее вскрыть конверт, пробежаться глазами по долгожданным строчкам. Но, взглянув на часы, девушка поняла, что не успевает. Она на ходу запихнула письмо в сумку и вызвала такси.

День пронесся в бешеной суматохе. К вечеру Светлане уже не хотелось ехать домой. В голову пришла идея остаться ночевать на рабочем месте, чтобы не тратить время на дорогу. Можно подремать несколько часов за столом и снова приступить к редактированию и обработке информации. Но потом она передумала и все же отправилась на остановку.

Общественным транспортом Светлана пользовалась редко — больше ездила на такси или на своей старенькой «ауди». Но в машине что-то поломалось, и она уже месяца три стояла во дворе. Отдать ее в ремонт времени не было.

Светлана не захотела переходить улицу и возвращаться автобусом к своему дому. Свежий ветерок приятно обнимал тело. Уже середина лета, а она и не заметила этого. Работа, работа, сплошная работа, и совсем некогда отдохнуть. Даже прогуляться вот так по улице — и то не удается.

Когда-то девушка безумно любила бродить по тихим улицам Минска, заглядывать в незашторенные окна и думать, какие люди там живут. Ей нравилось рассматривать старомодные люстры, высокие потолки, интересно было фантазировать, что жильцы той или иной квартиры сейчас готовят на ужин. Особенно любила Светлана окна с котами на подоконниках. Домашние питомцы всегда выглядели довольными и вальяжными. С высоты своего этажа они тоже изучали прохожих, беззвучно мяукали и терлись об оконные рамы.

Заглядывая в чужие квартиры, Светлана мечтала о своей. Обязательно с довольным котом на подоконнике, кучей детишек, прилипших носами к стеклу, и мужем, мелькающим за их спинами на заднем плане. Вот только ни квартиры, ни мужа, ни детишек, ни кота пока не предвиделось. Она загрустила.

Немного пожалев себя, Светлана поднялась в супермаркет и уже хотела взять тележку для продуктов, как неожиданно ее окликнули.

— Извините, девушка, можно с вами поговорить?

Перед Светланой стояла незнакомка с маленькой девочкой. Лицо ее показалось знакомым. Только откуда?

— Слушаю вас.

Светлана улыбнулась малышке.

— Вы были в зале суда. Наверное, вы подруга Веры? — уверенность девушки таяла на глазах, она заметно волновалась.

— Вы та самая Ника?! А это… — Светлана запнулась, уставившись на малышку.

— Да, я. А это Ева, — тихо ответила девушка, поглаживая ребенка по головке.

Они с минуту стояли молча.

— И что вам нужно от меня? — со вздохом спросила Светлана.

— Вы можете мне дать адрес Веры?

— Адрес Веры? Зачем? Вам мало ее страданий? Хотите совсем ее добить?

Светлана вглядывалась в лицо Ники, пытаясь понять ее намерения. Девушка заметно похорошела и округлилась с лица.

— Нет, нет, ни в коем случае, вы не подумайте! Наоборот, я хочу ее поддержать, — убедительно заявила Ника.

— Поддержать? — искренне удивилась Светлана. — Интересно как?

— Письмом. Я хочу написать ей письмо. Не знаю, как вам это объяснить, поймете ли вы меня, но мне правда очень нужно.

И Светлана вдруг вспомнила о непрочитанном письме, лежащем в сумочке. С минуту она сомневалась в правильности своего решения, потом расстегнула замок и извлекла оттуда конверт.

— Вот адрес. Есть у вас ручка, чтобы записать?

— Нет, я на телефон сниму, — обрадовалась Ника. — Спасибо вам.

Вера получила сразу два неожиданных письма. Одно — без обратного адреса. Мелкий прыгающий почерк был незнаком. Девушка вскрыла конверт, достала сложенный листик, развернула его и ахнула, едва не присев на пол. Ей писала Ника.

«Здравствуйте, Вера!

Мое письмо, наверное, вас удивит, но я не могла вам не написать.

Я долго думала, стоит ли его вам отправлять, и все же решила, что стоит. Вы должны выслушать меня, потому что именно вы изменили мою жизнь, именно вы заставили меня ценить то, что у меня есть.

Знаете, ведь я вначале очень сильно ненавидела вас. Мне казалось, что вы разрушили мою семью и уже никогда мы с мужем не будем счастливы. А ведь на самом деле все очень просто: нужно научиться любить, научиться прощать тех, кого любишь, иначе никогда не будешь счастлив. Я хочу простить вас, так как именно благодаря вам я познала истинное счастье.

Мне казалось, что я люблю Еву и делаю все, что для этого нужно. Я далее не вспоминала о своей первой беременности. Не думала о ней серьезно. Но после того, как пропала Ева, я испугалась, что могу навсегда потерять малышку. Впервые я задумалась о своем страшном поступке. Да, я совершила его под давлением, но сейчас не считаю это оправданием. Словно не было тогда у меня воли, я была совсем молода и совершенно не понимала, что делаю. Теперь я осознала, что натворила тогда.

Потеряв Еву, я поняла, что плохо заботилась о ней, раздражалась, когда малышка плакала ночами, мне хотелось выспаться. Когда она пропала, у меня начались еще более бессонные ночи.

В суде я узнали, что вы потеряли ребенка и очень из-за этого страдали. Я понимаю, как вы привязались к моей Евочке. Хоть мне и неприятно об этом говорить, но я заметила, как дочка подросла и похорошела. Вы столько всего для нее купили. Находясь с вами, она даже отвыкла от меня и некоторое время скучала по вам. Сперва я злилась и проклинала вас. Но потом будто озарение пришло. Я перестала винить свекровь и мужа в нелюбви ко мне и поняла, кок важно любить самой близких, не быть эгоисткой. А когда человека искренне любишь, он чувствует это, отвечая взаимностью. Только любящие близкие люди могут разделить с тобой горе.

Вы научили меня любить, спасибо вам за это.

Надеюсь, мы никогда больше не встретимся. Искренне желаю вам обрести свое счастье».

Вера перечитала письмо несколько раз, словно желая разглядеть что-то между строчек. Она искренне не понимала, зачем Ника написала его. Хотела еще раз напомнить, что малышка не принадлежит ей, Вере? Или Ника Вертушкина действительно осознала все и стала хорошей, заботливой матерью? Очень хотелось в это верить.

Во втором письме прощупывалось что-то твердое. Вера с нетерпением вскрыла его. Внутри был вложен пустой конверт с обратным адресом, листок в клеточку, исписанный знакомым со школы почерком, и фотография Германа и маленькой девочки лет пяти. Они стояли у озера, малышка прижималась щекой к его ладони. На обратной стороне крупными буквами было написано: «Мы с Аленкой». Дата стояла свежая.

Вера отложила письмо в сторону: ей не хотелось его читать. А вот фотографию спрятала и время от времени внимательно ее разглядывала. Волосы у Аленки были светлые, непослушные, небрежно стянутые резинкой на макушке и торчащие в разные стороны. Челка, словно казацкий завиток, свободной прядью была ловко закручена за одно ухо. Майка и короткие лосины смотрелись гармонично, но вид портили сбитые коленки.

Спустя две недели пришло еще одно письмо от Германа. Он не спрашивал, почему нет ответа, а просто рассказывал Вере о своих буднях. Она читала и молчала. Письма сыпались одно за другим. Герман много писал о дочери, часто просил совета. Девочка занималась плаванием и рисованием, давала хорошие результаты. Присылала рисунки и Вере.

И вот спустя несколько месяцев письма перестали приходить. Она уже ждала конверт со знакомым почерком, но Герман прекратил переписку. Вера решила, что так будет лучше. Не стоит тешить себя надеждами, ведь впереди еще целых четыре года.

Но спустя полтора месяца вновь пришло письмо, в котором Герман объяснял причину долгого отсутствия. Аленка сломала правую руку, и пришлось делать две операции по восстановлению функции локтевого сустава. К сожалению, детская ручка хоть и срослась, но до конца никак не сгибалась. У Аленки начался непростой период, она захандрила и перестала рисовать.

И Вера ответила. Она написала девочке очень теплое письмо со словами поддержки. И какая же была радость, когда в конце ответа на это письмо появилось целых два предложения, старательно выведенных детской рукой! Сердце Веры оттаяло, она уже не могла без этих писем жить, ожидая их с нетерпением.

Она думала об Аленке постоянно. Читая неумелые детские каракули, представляла крохотные пальчики, выводившие эти строки. Вдыхала запах бумаги и очень надеялась на продолжение дружбы с девочкой. Наступит тот час, когда Вера познакомится с Аленкой и сможет погладить ее непослушные волосы.

Прошло четыре года

Многие подумают: как сладок запах свободы, как сильно бьется сердце у человека, только что освободившегося после заключения! Как радостно перешагнуть линию, отделяющую заключенного от нормальной жизни…

Для Веры свобода пахла иначе — неуверенностью и тяжелыми воспоминаниями. Железные двери с грохотом закрылись, а она все стояла и стояла, вглядываясь в небо. Мимо нее пулей пронеслась молодая девушка Алла из тринадцатого отряда, освободившаяся с ней в один день. Синее «рено», вероятно, уже давно одиноко скучало на обочине. Из машины навстречу Алле выскочил мужчина. Девушка издала громкий гортанный вопль и бросилась на шею худощавому лопоухому мачо. Они с минуту кружились в объятиях, а потом нежно смотрели друг другу в глаза, весело что-то рассказывая и хохоча.

Слезы потекли по щекам, и Вера уже не различала лиц, они смазались в одно расплывчатое пятно. Ее тоже мог встретить Герман, он просил сообщить ей дату, но Вера не хотела. Она ждала этого часа и боялась его. За решеткой каждый день проходил по расписанию, все было ясно и понятно. Она привыкла к грубости, психологическому давлению, лжи, тяжелым непривычным работам, научилась справляться с эмоциями и выживать. А сейчас растерялась. Кто ждет ее в этом мире? Как дальше строить свою жизнь? За четыре года переписки они прекрасно поладили с Аленой, она заметно вымахала и уже училась в третьем классе. Герман неоднократно предлагал Вере расписаться прямо в стенах тюрьмы, не видя в этом ничего зазорного. Но она не соглашалась. Вера ждала новостей от Павла, но письма от него почти не приходили. Ночами снился один и тот же сон, как она держит на руках маленькую Злату. Вот только с каждым разом черты ее лица стирались из памяти…

Алла помахала из машины своей подруге по несчастью и предложила подвезти ее до вокзала. Вера согласилась. Спустя минуту они мчались по дороге, опьяненные веселыми голосами из магнитолы.

Минск встретил приятным теплым дождиком. От знакомых запахов на железнодорожном вокзале заныло под ложечкой, и Вера почувствовала легкую слабость. Она не помнила, как купила билет и оказалась в полупустом вагоне пригородной электрички. Вместо того, чтобы сесть в маршрутку и сделать сюрприз своим близким, где ее с нетерпением ждут, она ехала туда, где прошли самые счастливые и самые горькие годы их с Павлом семейной жизни. Страх сковал ее тело.

Вера шла по улице, прислушиваясь, нс едет ли навстречу машина, не идут ли на ближайшую электричку дачники. Но в округе висела сплошная тишина, даже ветер совершенно беззвучно раскачивал верхушки берез.

У дома Вера остановилась, переведя дыхание, и несколько минут не решалась подойти к воротам. В конце концов, сделала шаг, дернула за ручку, но та не поддалась.

Вера осмотрела дом с улицы. В комнатах поменялись шторы, на кухне висели новые жалюзи. Вроде бы ничего существенного, но все выглядело иначе, даже стены словно дышали по-другому. Обойдя высокий забор, девушка прислонилась к старому частоколу, за которым хорошо просматривались детская площадка и крыльцо.

Вере показалось, что она умерла, от внезапной боли сердце будто остановилось.

На качелях сидела маленькая девочка лет трех-четырех, раскачиваясь взад-вперед, а рядом с ней в кресле-качалке в темных очках сидела деловая дама в купальнике. Это была Лера — Вера сразу ее узнала.

Она так и стояла, не сводя глаз с малышки, горячие слезы беззвучно стекали по щекам и капали на запястье. Вера крепко вцепилась руками в забор, чтобы не упасть от внезапного головокружения.

Вдруг, откуда ни возьмись, со стороны двора к ней подскочила лохматая собачонка. Заметив незнакомого человека, громко разлаялась.

— Кто здесь? Кто здесь лазит, я спрашиваю? — раздался совсем рядом гневный голос, и прямо перед носом Веры из-за кустов смородины возникла бывшая свекровь.

Лицо ее как-то странно перекосилось, ведерко с ягодами упало на плитку. Она замахала руками, будто хотела, чтобы видение исчезло, а потом писклявым голосом выдавила из себя удивленно: «Вера?»

Нo Вера уже ничего не слышала и не видела. Она с трудом разжала руки и, спотыкаясь и падая, сбивая колени в кровь, неслась к железнодорожной станции.

Всю дорогу до Минска ее колотило, она никак не могла успокоиться. Слез больше не было.

На последней маршрутке она добралась до родной деревни и не спеша направилась к своему дому. Их собака попробовала залаять, но, принюхавшись, виновато завиляла хвостом, затанцевала, радостно повизгивая. И девушке стало тепло и уютно на душе: не все ее забыли за эти годы.

Она остановилась напротив кухонного окна и наблюдала за матерью, накрывающей на стол. Как сильно она постарела! Сейчас мама позовет отца и не будет садиться до тех пор, пока не сядет он, потом даст ему вилку, придвинет к самому носу тарелку с едой.

Все так и произошло — Нина Ивановна позвала мужа, подождала, пока он усядется, и сама устроилась на диванчике напротив. Вера видела отца со спины. В его волосах заметно проступила седина, плечи стали острыми и сухими. За эти годы он значительно потерял вес и стал похож на щуплого старика.

Вера смотрела, как родители молча едят, и не могла сдержать рыданий. Она судорожно всхлипывала, глотая слезы.

Почему ей всегда казалось, что отец очень строго и предвзято относится к ней? Почему он всегда был так холоден и суров? Может, он считал своим долгом вырастить ее хорошим человеком и поэтому не хотел баловать? Почему она не могла найти с ним общего языка? Может, он просто любил ее по-своему, по-отцовски, и воспитывал так, как когда-то воспитывали его? И хоть он ни разу ей не написал, теперь, увидев его, постаревшего, осунувшегося, Вера точно знала, что он страдал. Он точно думал о ней и ждал ее возвращения!

В окно тихонько постучали.

— Вера! Наша Верочка вернулась, смотри, отец! — закричала Нина Ивановна и бросилась к двери.

— Родные мои! Я так давно вас не видела! — шептала Вера, целуя соленые щеки родителей. — Простите, что я столько боли вам причинила!

— И ты нас прости, дочка, — сдавленно прохрипел Александр Владимирович.

…За день Вера устала, и уже за столом ее начало клонить ко сну, но, как только она улеглась в постель, сон ушел. В полумраке голубого светильника она разглядывала свою комнату. Родители сохранили ее такой, какой она была прежде, даже обои нс меняли.

Вера подумала, что завтра ей будет чем заняться. Нужно вливаться в жизнь, заново учиться строить планы на будущее.

Белье приятно пахло озерной свежестью: мать по старинке полоскала его у берега, и от этого уже забытого родного запаха на душе полегчало. Но кое-что не давало ей покоя. Несмотря на принятый душ, тюремный запах не исчез. Он оставался в волосах, в вещах, которые она спрятала в целлофановый мешок, чтобы завтра избавиться от них.

Вера уже отвыкла от таких уютных постелей, мягких подушек и наглаженных простыней. Совсем близко, под самыми окнами, весело смеясь, прошла молодежь, послышались звуки гитары. Потом наступила тишина, веки отяжелели, и она погрузилась в сон, впервые за долгое время спокойный и глубокий.

— Вера, Ве-е-ера, просыпайся! — тормошила ее за плечо Нина Ивановна. — К тебе гости.

— Какие гости?

Вера подскочила с постели.

— Да не пугайся ты так. Герман приехал. Он меня утром набрал, а я и сказала, что ты уже дома. Не думала, что возьмет да и примчится так быстро.

— Он один приехал?

— Нет, с дочкой. Сидят на улице в беседке, с отцом разговаривают. Девочка во дворе играет.

— Мама, что мне делать? — разволновалась Вера, щеки вспыхнули румянцем.

— А что делать? Выходи и не бойся. Чего ты боишься? Па-рень-то хороший, ждал тебя. Да и девочка очень спокойная, миленькая, мне тебя в детстве напоминает, — Нина Ивановна улыбнулась.

— Я знаю, что он хороший. Я сама к Аленке привязалась, хоть и знакома с ней только по письмам, рисункам и фотографиям… Но я не люблю Германа. Я чувствую, что он особенно ко мне относится, а я не могу ему дать то, чего он ждет от меня.

— Дурочка ты моя! — Нина Ивановна нежно прислонила голову дочери к себе. — Кто же так легко от своего счастья отказывается! Он еще со школы по тебе сохнет. Да и ребенок у вас будет. Аленке мама нужна. Кто, как не ты, о ней лучше позаботится? Ее мамашка уже и забыла, что у нее дочь есть. Не упускай свой шанс.

— Мама, ты меня уговариваешь? — Вера серьезно посмотрела ей в глаза. — Вам лишь бы меня только пристроить?

— Да что ты такое говоришь! — вспылила Нина Ивановна и отошла к окну. — Мы просто хотим с отцом, чтобы ты наконец-то была счастлива. Но ты же никого не слушаешь! Еще тогда мы тебя предупреждали насчет твоего муженька. А ты все равно сделала по-своему. И что из этого вышло? Где он сейчас? Нет его!

— А знаешь, может, ты и права, — вздохнула Вера. — Я тебе не сказала, что вчера ездила в Зеленое. И знаешь, кого я там увидела?

— Верочка… — Нина Ивановна зажала себе рот рукой. — Что ты делаешь! Он же развелся с тобой, а ты еще туда поехала!

— А почему я не могу? Что в этом такого? Там мои вещи остались, — запротестовала Вера.

— Не поверю, что ты поехала туда за вещами.

— Да, мама, ты слишком хорошо меня знаешь. Просто… меня как магнитом туда потянуло. А там во дворе Лера и девочка маленькая. Представляешь? — В глазах Веры заблестели слезы. — Он придумал какую-то заграницу, чтобы со мной развестись. А сам меня предал. Да с кем?! С Лерой! Почему именно с ней? И она родила ему дочь! Судя по возрасту ребенка, он недолго по мне печалился.

— Успокойся, родная, не вздумай плакать. Тебе нужно жить дальше, и у тебя есть чудесная возможность начать новую жизнь с достойным человеком, — мягко шептала дочери Нина Ивановна.

…Они так по-домашнему вели разговор в беседке, что Вере па мгновение показалось, точно это уже когда-то было в ее жизни. Отец оживленно что-то рассказывал Герману, активно жестикулируя. Потом мужчины поднялись и пошли вглубь сада. Александр Владимирович показывал Герману яблони. Гладил ствол, крутил в пальцах ветку с зелеными плодами.

— Нашли общий язык, — кивнула в их сторону Нина Ивановна, расставляя миски с салатами на деревянный дубовый столик. — Родители Германа — ты же сама помнишь — из нашей деревни, мы все друг друга хорошо знаем, а сам он с детства привычный к деревенской жизни. Всегда есть о чем поговорить. Отец будет очень доволен вашим браком. Только посмотри, как они увлеченно разговаривают.

— Мама, ну при чем здесь это, — вздохнула Вера. — Не папа же с ним будет свою жизнь строить! И вообще, я хочу вначале прийти в себя.

Девушка присела рядом с рисующей Аленкой. Та сразу застеснялась и опустила руку с карандашом на коленку, а другой ладошкой прикрыла часть листа.

— Здравствуйте!

Девочка широко улыбнулась и красивые ямочки заскакали на щечках.

— Ты та самая Аленка?

— Да. А вы тетя Вера? Вы уже вылечились и больше не поедете в больницу?

— Да, я та самая тетя Вера.

Она обняла девочку за плечи и прижала к себе.

— Ты права, я вылечилась и теперь никуда не поеду. Спасибо тебе за твои письма и рисунки, они очень меня поддержали! Надеюсь, мы с тобой подружимся?

В ответ Аленка согласно закивала головой, с любопытством рассматривая Веру.

— А на фотографии у вас красивые длинные волосы. Вы постриглись?

— Да, мне пришлось укоротить волосы, но я ничуточки не жалею. Ведь их всегда можно отрастить. А что за фотографию тебе папа показывал?

— Дома у нас есть большая ваша фотография, — заявила девочка и развела руки в стороны.

— Как интересно, — улыбнулась Вера.

…Давно уже не было в ее душе такой радости. Почти до вечера они просидели в саду. Много говорили, много вспоминали, особенно школьные годы. Родители тоже разоткровенничались. Они и словом не обмолвились о том, где Вера провела последние годы, словно всего это и вовсе не было. И она была благодарна им за это, наконец-то отпустив свои страхи и расслабившись.

Аленка не отходила от Веры, постоянно вертелась рядом, иногда робко прижимаясь к ее плечу. Под вечер девочка сдалась — уснула, положив голову к ней на колени.

Герман отнес дочку в дом и, укутав легким пледом, оставил под присмотром Нины Ивановны. Александр Владимирович пошел вслед за ними, попрощался с Германом за руку и тоже не спеша двинулся в свою комнату.

— Я завтра заберу Аленку у тебя, а сам сегодня переночую у родителей, — сказал Герман, выйдя на улицу и присев рядом с Верой на скамейку.

— Конечно, пусть спит. В доме хватает места. Она такая серьезная и самостоятельная у тебя!

Чувство неловкости не покидало Веру. Она точно знала, что Герман очень серьезно настроен по отношению к ней, но на данный момент девушка не была готова ни к каким отношениям. И очень боялась, что сейчас он заговорит именно об этом.

— Вера, выходи за меня замуж! Я буду любящим мужем и сделаю все, чтобы ты была счастлива со мной, обещаю! Мы столько лет переписывались, и я постоянно думал об этом дне. Сегодня, когда тебя увидел, я понял, насколько ты мне близка. И для Аленки ты будешь самой лучшей мамой!

Герман нежно повернул ее к себе и пристально посмотрел в глаза.

Легкий ветерок пробежал между ними и запутался в ее волосах, высвободив одну прядь. Вера сама не могла привыкнуть к своему каре, порою рассыпчатые непослушные волосы и вовсе злили ее. Резинка то и дело соскальзывала с маленького хвостика. Вера изящно заправила локон за ухо, выдержала пристальный взгляд и, с минуту помолчав, ответила:

— Знаешь, Герман, я не хочу тебя обманывать, не хочу что-либо обещать. Ведь я знаю, что чувствует человек, когда его предают. Мне нужно время, чтобы восстановиться, привыкнуть к новой жизни. Спасибо тебе за Аленку, я рада с ней познакомиться и надеюсь, что мы подружимся. Моей Златушке сейчас было бы чуть меньше. Иногда я представляю, какой бы она сейчас выросла. Во что бы одевалась, какая бы у нее была прическа. Мне до сих пор тяжело и не верится, что это случилось со мной. — Слова Веры звучали как исповедь. — Интересно, как дела у Евы. Я не рассказывала тебе, но в тот день, когда я забрала ее из коляски, то увидела в ней мою Злату. Не знаю, сможешь ли ты меня понять… Тогда я была на грани помешательства, мне везде грезилась доченька. Можно сказать, Ева меня и спасла — если бы не она, я не знаю, до чего бы дошла. Я каждый день варилась в своих мрачных мыслях. Меня считали сумасшедшей, мне не верили, более того — обвиняли в смерти дочери. У меня было много времени, чтобы подумать.

— Дело в Павле, ты все еще любишь его? — дрогнувшим голосом спросил Герман.

— Я ездила в наш дом и видела там Леру с ребенком. У них родился ребенок, понимаешь? — Она прижалась лицом к его груди. — А он мне писал, что уехал работать в Швейцарию…

— Иногда человеческая подлость не имеет границ. Старайся отпустить свое прошлое, не держи его. Я помогу тебе начать все с нового листа.

— Не могу я его отпустить. Хочу, но не могу. Мне очень больно вот здесь.

Она приложила руку к груди и горько расплакалась. Герман обнял Веру за плечи, и они сидели так некоторое время, пока она не успокоилась.

— Может, прогуляемся, комаров немного покормим? — улыбнулся Герман. — Еще только десять вечера, рано ложиться спать. А потом по домам. Посмотри, как там Аленка, спит ли, а заодно и кофту потеплее набрось. Я пока покурю на улице.

Родители тихо смотрели в комнате телевизор. Аленка сладко посапывала, раскинувшись на всю кровать. Вера несколько минут всматривалась в лицо девочки, потом нагнулась и поцеловала ее, поправив одеяло. Аленка слабо улыбнулась, перевернулась на другой бок и мило засунула ладошку под щеку.

Вера сняла с вешалки свой старый клетчатый пиджак и уже хотела выходить, как вдруг услышала, что к дому подъехала машина и хлопнула дверца. Девушка залезла с ногами в кресло, но из-за сирени, растущей под окном, все равно ничего не было видно. Тогда Вера напрягла слух, и ей вдруг показалось, что она слышит голос Павла. Безумно захотелось выбежать на улицу, но она сдержалась. Дрожащими пальцами как можно тише Вера потянула на себя ручку, открыв форточку. Говорил Герман.

— Веру тебе видеть незачем. Ты только расстроишь ее своим приездом. Где ты был все эти годы, когда она нуждалась в твоей поддержке? — голос звучал раздраженно и резко.

— Кто ты такой и почему я должен тебе что-то объяснять? — небрежно заявил Павел.

— Скоро буду кем-то очень важным для нее, а сейчас самый близкий друг. И я не позволю ей страдать из-за таких неприличных людишек, как ты. Собирайся и уезжай к своей новой жене и ребенку. Думаю, что они не в курсе, где ты сейчас находишься? — язвительно спросил Герман.

— Ах, вот ты о чем! Вера неправильно все истолковала. Я и приехал объясниться с ней. Между мной и Лерой ничего нет. Ребенок действительно мой, мне пришлось даже тест пройти на установление отцовства. Но в остальном мы с Лерой чужие люди. Это моя мать поспособствовала, чтобы она переехала в мой дом: ей очень хотелось понянчиться с внучкой. Я там не живу. А за границу я уехал специально, чтобы найти там хорошую работу, жильем по возвращении Веры забрать ее с собой. Я много передумал и даже готов усыновить ребенка, как она хотела, лишь бы она была со мной.

— Мне неинтересно слушать, что ты там хотел. Если в тебе еще осталась хоть капелька достоинства, то прошу тебя: уезжай немедленно, пока Вера тебя не увидела. Она очень много натерпелась из-за твоей семейки. Ей надо прийти в себя, а не разбираться с тобой.

Герман выглядел довольно воинственно.

— Дай мне пройти! Вера сама должна решать, с кем ей быть, — настаивал Павел.

— Заводи свою машину и дуй отсюда!

За окном послышалась возня и треск одежды. Девушка пыталась стать повыше, чтобы разглядеть хоть что-то, но ей мешали густые ветки.

Вера аккуратно слезла с кресла. Стараясь не разбудить Аленку и родителей, пробралась в прихожую и выскользнула за дверь. Машина в этот момент завелась и отъехала. Пробежав мимо Германа, Вера выскочила за ворота. Он сделал глубокую затяжку, красный огонек вспыхнул на секунду и погас.

— Кто это был? — взволнованно спросила она, вернувшись.

— А, этот? Мужик какой-то, — пожал плечами Герман. — Остановился прикурить, увидел открытые ворота и зашел. Зажигалку свою потерял где-то.

Он отбросил в сторону потушенную сигарету.

— Ну что, пойдем погуляем? Вечер сегодня замечательный.

— Не обижайся, пожалуйста, но мне не хочется никуда идти. Я безумно устала за последние дни, хочу отоспаться. Да и Аленка неспокойно крутится, раскрывается. Лучше я пойду домой, — попробовала улыбнуться Вера.

— Хорошо, тогда до завтра.

Он взял ее за руки и, отважившись, поцеловал в щеку.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — помахала ему вслед Вера.

Она стояла не шевелясь до тех пор, пока желтая майка не скрылась в темноте. Вернувшись в дом, прислушалась: все спали. Волнение переполняло ее. Вера посмотрела на часы. Прошло уже больше получаса, как уехал Павел.

Решение пришло моментально. На мгновение Вера задержалась у кровати, где спала Аленка. Наклонившись, поцеловала ее маленькую головку. Девочка улыбнулась во сне. Вера провела рукой по шелковым кудряшкам, поправила подушку. Набросив на плечи пиджак, она на цыпочках пробралась к выходу и выскользнула во двор.

Прикрыв за собой ворота, Вера через огород вышла на соседнюю улицу.

Чем ближе она подходила к школе, тем сильнее билось ее сердце. Под развесистыми липами стоял белый «лексус». Вера замедлила шаг и в метрах десяти от машины в нерешительности остановилась.

И вдруг сзади послышался тихий, очень знакомый голос, от которого радостно затрепетало сердце, как тогда, в их первую встречу:

— Здравствуй, Вера! Я знал, что ты придешь!

2018–2023 гг.

Галина Сергеевна Перун

Окончила Борисовское медицинское училище и Могилевский государственный университет им. А. А. Кулешова.

Автор книг: «Прости» (2013), «Воля судьбы» (2013), «Прыгоды сяброў і парады ад Усімдапамагайкіна» (2017), «Лясныя свавольнікі» (2022), «Закаханы скі-дзень» (2023). Произведения вошли в сборники: «Ка-хаць і верыць» (2013), «Калі цвіла чаромха» (2014), «Скажы, што кахаю…» (2018), «Лучнасць сэрцаў і дум» (2022); опубликованы в журналах: «Цветные строчки» (Москва), «Маладосць», «Алеся», «Вясёлка».

Дипломант Германского международного литературного конкурса русскоязычных авторов «Лучшая книга года — 2019» (Берлин — Франкфурт), лауреат литературного конкурса «Бацькаўшчына светлая мая…» (2019), Международного литературно-художественного конкурса «Листья дуба — 2020». Награждена дипломом победителя в I Республиканском конкурсе творческих письменных работ «За што я люблю родную зямлю» (2021). Победитель Республиканского литературного стартапа LitUP (2023).

Член Союза писателей Беларуси.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.