Вот черт.

Леха понимал, что ничего путного из этой затеи не выйдет, но не думал, что она придет к бесславному финалу так быстро.

По улице шел человек. Это был средних лет мужчина в сером деловом костюме. Мужчина был среднего роста, среднего возраста и комплекции, и лицо у него было совершенно непримечательное. Скользнешь по такому взглядом в толпе и забудешь уже через секунду.

Именно таких обычно и набирают в отдел наружного наблюдения.

Мужчина остановился рядом с арендованной Лехой машиной и согнутым указательным пальцем постучал в водительское стекло. Леха нажал кнопку, открывая окно, и перед его глазами сразу же, как по волшебству, возникло раскрытое удостоверение.

— Капитан Васильев, Комитет Госбезопасности. Предъявите ваши документы, гражданин.

Вторую руку капитан Васильев держал в кармане пиджака, который оттопыривался так, словно кроме руки в нем присутствовало и что-то еще. Например, «вальтер».

Неторопливо, чтобы не провоцировать коллегу, Леха сунул руку в карман и показал свое удостоверение.

— Хм, — сказал капитан. — И что ты тут делаешь, лейтенант?

— Провожу оперативно-следственные мероприятия, — сказал Леха.

— Горбатого мне тут не лепи, — сказал капитан. — Это не Седьмого отдела епархия.

— Номер дела назвать?

— А похоже, что я вчера родился, лейтенант? Вали отсюда и не путайся под ногами, а то я вашему Папе Карлу позвоню.

— Ты не дозвонишься, — сказал Леха.

— Даю пять минут, — сказал Васильев. — Потом будут последствия.

— И какие? — полюбопытствовал Леха. — Колеса мне прострелишь?

— Лучше сразу колено, — сказал капитан. — Слушай, по-хорошему прошу, уезжай. Не мешай работать.

— Ладно, — сказал Леха.

Все равно идея была дурацкая.

Капитан ушел. Леха вернул сиденье и руль в нормальное состояние, завел машину и вырулил на улицу, пристроившись за только что отъехавшим от гостиницы черным фургоном службы доставки.

И действительно, чего он хотел добиться, на что рассчитывал? Что генерал Дельгадо выйдет именно через эту дверь и отправится встречаться с диверсантами, избавившись от наружки, но не от Лехи? Николай прав, надо больше спать, потому как в своем нынешнем состоянии пользы от Лехи, как от стеклянного молотка.

Леха выкатился за фургоном на проспект и принялся вбивать в навигатор маршрут до дома, когда в окружающем мире что-то изменилось. Леха несколько раз моргнул и принялся озираться по сторонам в попытке найти эти изменения.

В высшей школе КГБ было такое упражнение на внимательность.

Курсант заходил в комнату, и у него было несколько секунд, чтобы запомнить обстановку. Потом инструктор менял некоторые предметы местами, и зашедший повторно курсант должен был рассказать, что изменилось и как оно было раньше. Конечно, в статике отслеживать это было гораздо проще, чем в уличном движении, но Леха был уверен, что ему не показалось.

Что-то было не так.

Он снова бросил взгляд на фургон службы доставки, и оказалось, что ответ все время был у него под носом. Изменился государственный номер. Раньше на белом фоне была комбинация «н8737мм», теперь «ф5297мо».

Получается, регистрация еще и в область переехала.

Леха бросил взгляд налево. Направо.

Проспект был забит автомобилями, но другого черного фургона, который мог бы перестроиться в другой ряд и уступить место этому, среди них не нашлось. Кроме того, Леха не мог вспомнить и самого момента перестроения.

И это значит…

Может быть, это просто значит, что кому-то надо больше спать, но Леха все равно решил проследить за загадочным фургоном дальше.

* * *

— Как там наверху? — спросил призрак.

— Скоро осень, — сказал Бунге. — Последние теплые деньки.

Призрак вздохнул, протянул полковнику сухую ладонь — несмотря ни на что, рукопожатие по-прежнему было крепким — и с облегчением опустился в одно из кожаных кресел.

— Не помню уже, когда последний раз там был, — пожаловался он. — Когда последний раз видел настоящее небо, а не этот проклятый потолок. Но каждый выход отсюда надо согласовывать с множеством служб. Безопасность, секретность… В последние годы добавилась еще одна проблема — спутники. Нельзя выйти отсюда просто так, нужно убедиться, что в этот момент над нами не кружат чьи-то спутники-шпионы, и таких моментов становится все меньше и меньше… А ты знаешь, какое небо у нас в горах?

— Такое же, как везде, — сказал Бунге и снова покрутил в руках пачку сигарет.

От внимания призрака этот жест не укрылся.

— Да ты кури, — сказал он. — Мне наши эскулапы давно запретили, да меня самого уже и не тянет, но запах мне все еще нравится. Тебе-то не запрещают еще?

— Кто мне запретит? — спросил Бунге.

— И то верно.

Бунге выбил сигарету из пачки, закурил, достал из кармана пепельницу с крышкой.

— Рекомендуют бросить, конечно, — сказал он. — Но медицинских показаний нет.

— Здоровье у тебя всегда было богатырское, товарищ… как тебя сейчас зовут-то?

— Карл Бунге.

— Товарищ Бунге, получается, — сказал призрак. — Опять немец. Это хорошо, что ты продолжаешь держаться корней. Кто мы без нашего прошлого?

— Те же самые, что и с прошлым, — сказал Бунге. — Коба, зачем ты меня позвал?

— Тревожные вести приходят из Москвы, — сказал призрак. — Вот решил лично тебя спросить, что там происходит.

— Испанцы активизировались, — сказал Бунге.

— Очень любопытно, — сказал призрак. — Значит, в Москве, столице нашей Родины, активизировались испанцы. А что ты, товарищ Бунге, предпринял, чтобы этого не произошло?

— Это вопрос к контрразведке. У моего Седьмого отдела другие задачи.

— Я помню, ты всегда любил охотиться на «бывших», — сказал призрак. — И выбрал занятие, которое тебе по душе. Вместо того, в котором действительно нуждается страна.

— Новый «смерш» достаточно эффективен, — заметил Бунге.

— Почему же тогда он позволил испанцам активизироваться?

— Ну, они привыкли иметь дело с противником новой формации, а сейчас против них играет старая школа. Генерал Дельгадо, думаю, ты его помнишь.

— Мне докладывали, что он в Москве.

— Не соврали.

— Еще мне докладывали, что ты встречался с ним лично.

— Еще один факт, — Бунге стряхнул пепел в карманную пепельницу.

— И ты его не убил.

— Времена меняются.

— Не думал, что ты изменишься вместе с ними.

— Хавьер никуда не денется, — сказал Бунге. — Но мне любопытно, что он задумал.

— Генерал Дельгадо «златоуст», — сказал призрак. — Если он лично прилетел в Москву, значит, речь идет о вербовке кого-то высокопоставленного. Кто у тебя на подозрении?

— Кандидатов десятки, если не сотни, — сказал Бунге. — Но я не думаю, что дело в этом. Ради обычной вербовки он не стал бы заявляться сюда столь явно. Или, по крайней мере, прикрылся бы дипломатическим паспортом.

— Тогда в чем его цели?

— Я думаю, что он пытается разыграть какую-то сложную многоходовку, и ее точная координация требует его непосредственного присутствия на месте событий.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Как я уже говорил, Седьмой отдел испанцами не занимается.

— Ладно, оставим это, — сказал призрак. — Пока оставим. Давай поговорим о том, чем непосредственно занимается твой отдел. Что можешь сказать по поводу убийства молодых ребят из бывших?

— Это как раз часть испанской операции, — сказал Бунге. — На поверхностном плане они стараются создать неблагоприятный информационный фон. Дескать, посмотрите, в Союзе убивают «бывших», даже если они не выступают против кровавого коммунистического режима. А если и не убивают, то до их смерти все равно никому нет дела. Думаю, то, что они скажут, будет зависеть от ситуации.

— Ты уверен, что это испанцы?

— Более чем. Их лидер в ходе допроса сам признался, что работает на Мадрид. Кроме того, мой человек видел сотрудника их посольства на месте одного из убийств.

— Но мне почему-то не докладывали, что мы объявили кого-то из испанцев персоной нон-грата.

— Эта информация еще не выходила за пределы моего отдела.

— Почему?

— Ты же знаешь нынешних. Они наверняка постараются замять дело. Не доводить до скандала, спустить на тормозах.

— Вижу, ты не слишком высокого о них мнения.

— Они не застали ни революции, ни войны. Они воспринимают этот мир по-другому. Не так, как мы.

— А этот их лидер… как его звали?

— Абашидзе.

— Он ведь тоже убит?

— Да.

— Испанцы зачищали хвосты?

— Нет, — сказал Бунге. — Его убили не испанцы.

— А кто?

— Я.

Призрак не выказал ни малейших признаков удивления. На его лице ни единая мышца не дернулась. Может быть, они просто атрофировались.

— Почему?

— Потому что были признаки, что он может уйти от ответственности, а я этого не хотел, — сказал Бунге. — За предательство есть только одно наказание. Смерть.

— Ты все-таки не меняешься, — сказал призрак.

Бунге пожал плечами.

— Люди в моем возрасте редко склонны к переменам.

— Я и не видел тебя молодым, — сказал призрак. — Когда мы познакомились, ты уже был стариком.

— Моя молодость тоже пришлась на трудные времена, — сказал Бунге.

— Тогда и была выкована твоя ненависть?

— Она со мной слишком давно, — сказал Бунге. — Я уж и не помню, откуда она взялась.

— Знаешь, первое время я ведь думал, что ты изменишься, — сказал призрак. — Что ты поверишь в то, что мы делали. По-настоящему поверишь. Не только в ту часть, где мы разрушаем старый мир, но и в ту, где мы строим новый.

— Возраст, — сказал Бунге. — Действует на людей по-разному. Кто-то становится слишком сентиментален. Кто-то нет.

— А ведь, насколько я помню, это ты предложил нам использовать марксизм.

— Чтобы снести аристократов, нам требовалась альтернативная идеология, — сказал Бунге. — Эта подходила не хуже прочих. Нам нужны были люди, а люди не идут драться за тем, кто говорит, что все плохо. Они идут за тем, кто говорит, что знает, как сделать хорошо. Володя умел хорошо говорить.

— И это сработало, — сказал призрак. — Посмотри, какую страну мы построили.

— Не начинай, Коба, — попросил Бунге. — Мы ведь вели этот разговор уже не единожды.

— Тем не менее, ты все еще здесь, — сказал призрак. — И это позволяет мне надеяться, что когда-нибудь ты все-таки закончишь со своей местью за украденное наследство.

— Дело никогда не было в украденном наследстве, — сказал Бунге.

— Но разве не с этого все началось? Тебя лишили денег, титула и земель, которые должны были принадлежать тебе по праву рождения. Ты не унаследовал фамильной силы, и твоя семья отвернулась от тебя. Ты был изгнан из родной страны, а потом вернулся в нее на танковой броне, но к этому моменту все враги твоей молодости были уже мертвы. Что это, если не затянувшаяся вендетта? Может быть, тебе уже стоит завершить свой крестовый поход?

— Иронично, что именно ты призываешь меня к миролюбию, — сказал Бунге и потер свой шрам на голове. — Если вспомнить, что мы творили во время Гражданской и после.

— Мы шли одной дорогой, но у нас были разные цели. Мы с соратниками разрушали для того, чтобы освободить место для новых построек. А ты просто разрушал.

— Но потом выяснилось, что с большинством соратников тебе тоже не по пути, — заметил Бунге. — Наверное, в характеристиках новых построек не сошлись.

— Мы хотели создать страну, власть в которой принадлежала бы обычным людям и не передавалась по наследству среди нескольких избранных семейств, — сказал призрак. — Страну, в которой человек может достойно жить независимо от его происхождения. Где у всех граждан будут равные возможности, где у них будет стабильность и уверенность в завтрашнем дне. И если кто-то обнаруживал у себя другое видение будущего, от этого человека приходилось избавляться. Даже несмотря на то, сколько крови мы пролили вместе.

— Может быть, поэтому я и не лез в ваше великое строительство? — предположил Бунге. — Может быть, поэтому я до сих пор полковник, и мне нет нужды сидеть в бункере?

Призрак промолчал.

— Знаешь, Коба, я был рожден аристократом и вырос в их среде, и вращался в их кругах до тех пор, пока ритуалы не показали, что я не унаследовал родовой силы. Ты прав, меня изгнали, меня вышвырнули из страны, дома, в которые я был вхож, отказали мне все до единого, потому что я был позором своего рода, и они не хотели нанести оскорбление моему отцу, принимая меня у себя. И долгие годы я жил в другом мире, мире обычных людей, и они показались мне ненамного лучше. Просто они ограничены и у них нет возможности делать все, что они хотят. И кто знает, что бы они творили, если бы такая возможность у них была.

— Здесь я с тобой отчасти согласен, — сказал призрак. — Поэтому сразу после революции мы занялись просвещением. Программа всеобщей грамотности была лишь первым шагом на очень долгом пути. Воспитать нового человека непросто, и большая война отбросила нас назад, но мне кажется, что теперь мы уже можем видеть первые плоды.

— Видимо, я не настолько терпелив, — сказал Бунге. — И теперь я понимаю, что слишком долго сидел на одном месте. Наверное, полковнику Бунге пришла пора исчезнуть.

— И куда ты отправишься? В Африку? Колониальные войны развязывать? В Америку, чтобы попытаться столкнуть испанцев и англичан лбами? Для таких, как ты, в мире до сих пор много возможностей.

— Ты и сам был, как я. Пока не…

— Не постарел? Это ты хочешь сказать?

Бунге пожал плечами.

— Не утратил силу? Не растерял революционный порыв?

— Разве все это не синонимы одного и того же? — спросил Бунге.

— Сколько тебе было лет, когда ты обрел свою способность?

— Я думаю, что она была со мной всегда. Просто до какого-то времени у меня не возникало необходимости ей пользоваться.

— Я так понимаю, она совершенно не похожа на силу твоего отца?

— Ну, мой отец давно мертв, а я все еще здесь, — сказал Бунге. — Так что, да, абсолютно непохожа.

— И ты ни о чем не жалеешь?

— Если и жалею, то только о каких-то мелочах, — сказал Бунге. — Но в целом я все сделал правильно, и если бы у меня была возможность второй раз прожить мою жизнь, я прожил бы ее так же. А ты?

Призрак покачал головой.

— Наверное, был бы осмотрительнее в выборе союзников, — сказал он.

— А знаешь, что еще иронично? — поинтересовался Бунге. — Что самой большой угрозой для всего, что ты тут построил, для всего, во что ты веришь, являешься ты сам. Твое существование может взорвать идеологическую бомбу, которая разрушит все. Враги подозревают о настоящем положении дел, иначе бы над этим местом столько спутников не летало, но пока ничего не могут доказать. Однако, как только они получат эти доказательства, они поднимут их, как флаг, и разнесут на весь мир весть о великом лицемерии коммунистов, и о великом обмане, и страна якобы равных возможностей, которой до сих пор руководят те, кто сносил предыдущий режим, рассыпется, как карточный домик.

— Ты же знаешь, что это не так, — нахмурился призрак. — Что это неправда. Мой голос лишь совещательный, у меня нет права вето, и я не участвую в большей части управленческих процессов…

— Во-первых, мы оба хорошо знаем, что такое совещательный голос того, кого называли Отцом Народов, — перебил его Бунге. — Во-вторых, совершенно неважно, является ли какая-то информация правдой или нет. Важно то, как ее преподнесут широкой публике, а уж наши враги умеют рассказывать истории ничуть не хуже нас. Может быть, ты и не участвуешь в большей части управленческих процессов — и тогда большой вопрос, какого черта я вообще тут делаю, ведь ты не вызывал меня с докладом — но сам факт того, что ты до сих пор жив, многое расскажет о природе революции, которую мы совершили. Можно сколько угодно редактировать учебники истории, но одна твоя сегодняшняя фотография поставит крест на всех ваших усилиях. Зато мой путь останется со мной навсегда, и никто не сможет его у меня отнять.