Местным спецназом командовал майор Паша Слонов по прозвищу Хобот. Он обладал телосложением самца гориллы, а в тяжелой, покрытой огнеупорным составом броне и полном боевом обвесе больше всего напоминал Лехе вставший на дыбы танк. Когда Хобот протиснулся в штабной фургон, замаскированный под дежурную машину газовой службы, внутри сразу стало тесно.

Хобот выдохнул и поставил шлем, который он держал под мышкой, на ближайшее сиденье.

— Паша, ты не офонарел в таком виде по улице ходить? — поинтересовался Егор Лапшин, старший опер Седьмого, возглавлявший операцию по захвату. — Мы тут и так плохо стоим. Торчим, как три тополя на Плющихе.

— Нормально вы стоите, — прогудел Хобот. — Мои бойцы контролируют периметр, все подозреваемые сидят внутри, из дома только, эт самое, по нужде выходят. А вы так-то даже не на соседней улице парканулись.

Они и правда стояли не на соседней улице, а через одну. Впрочем, учитывая масштабы колхоза «Красный луч», принципиального значения это не имело.

Это ж небольшой населенный пункт в сельской местности, здесь все друг друга знают, и появление посторонних срисовывают сразу. Даже если посторонние заявляются поодиночке, а не в таком количестве, как сейчас.

Для того, чтобы избежать лишних подозрений, Лапшин договорился с газовиками и еще утром «Красный луч» был отрезан от газоснабжения, а к полудню его наводнили люди в форменной одежде газовой службы, старательно делающие вид, что ищут утечку, так что к вечеру окрашенные в цвета 04 фургоны уже достаточно примелькались, чтобы не привлекать внимание местных.

Только вот газовики не носили тяжелой брони, да и автоматы со штурмовыми винтовками им по роду службы не полагались, так что Хобот все-таки рисковал.

— Я надеюсь, что ты действительно… контролируешь, — сказал Лапшин. — Если ты мне эту операцию завалишь…

— Меньше роты не дадут, дальше фронта не пошлют, — легкомысленно прогудел Хобот. — Егор, тебе прямо сейчас покурить не надо?

— В прошлом месяце бросил.

— Ну, ты бы, эт самое, все равно вышел, — сказал Хобот. — Мне с москвичами надо бы обкашлять вопросик.

— А не подохренел ли ты в атаке, брат?

— Нет, — сказал Хобот. — По мне, так самое оно. Тебе сложно, что ли? Заодно и ноги, это самое, разомнешь.

— Совсем обалдели, — пробормотал Лапшин, но все же не без труда протиснулся мимо Хобота и потянулся к раздвижной двери.

— И молодого с собой прихвати, — сказал Хобот, кивая в сторону Артема.

— Пять минут у тебя, — буркнул Лапшин, и местные опера Седьмого покинули фургон, оставив московских оперов наедине с Хоботом.

Леха удивился, но Стас, судя по его бесстрастному выражению лица, был готов и к такому повороту событий.

— Какой вопрос? — поинтересовался он, скосив глаза на один из мониторов. Картинка на нем — ворота наблюдаемого дома и часть парковочной площадки перед ним — не претерпевала никаких изменений на протяжении вот уже второго часа.

— Я — человек прямой, — сказал Хобот.

— Комитет ценит это качество, — согласился Стас.

Но не среди своих сотрудников, отметил Леха. По крайней мере, не всех.

— У вас, оперов, свои расклады, а я просто хочу предупредить, — сказах Хобот. — У меня есть указание сегодня работать жестко.

— Мы тут вообще никто, — сказал Стас. — Как сказали, так и работай.

— Не знаю, как там у вас в Москве…

— Как и везде.

— … но у нас это означает, это самое… — Хобот замолчал, подбирая слова.

— Лазарева двухсотить, остальных — как получится, — подсказал ему Стас. — Но если ты всех тут положишь, плакать по ним никто не станет, и в комитете — в первую очередь.

— Так.

— А от меня ты чего хочешь? — спросил Стас. — Чтобы я тебе свое благословение дал, что ли?

— Я отработаю как сказано, — сказал Хобот. — Просто, эт самое, я хотел бы заранее знать, что мне за это будет.

— Медаль дадут, — сказал Стас. — А может быть, даже орден. И памятные часы с надписью. Мне-то откуда знать?

— Вы ж проверяющие из Москвы, — сказал Хобот. — А мне в моменте совсем не нужно черную метку в личное дело получить.

— Мы не проверяющие, — сказал Стас.

— Ну, официально, эт самое, я понимаю. Но если вы оцените мою работу неудовлетворительно…

— Слушай, Паша…

— Хобот.

— Ладно, пусть так, — согласился Стас. — Слушай, Хобот, мы здесь не для того, чтобы оценки вам расставлять. Я, по большому счету, сам не понимаю, на кой мы здесь нужны, но карьеру я никому точно портить не собираюсь. Сегодня у нас что, вторник? А я такое практикую исключительно по четвергам.

— Эт хорошо, — просиял Хобот. — А то от вас, москвичей, всего можно ожидать, а у меня сейчас как раз момент такой… можно сказать, переломный.

— Кому и что ты собираешься переломать на этот раз?

— Я, это самое, фигурально, — сказал Хобот. — Просто у меня назначение в столичный СОБР, и рапорт о переводе у начальства лежит…

— Москвичей никто не любит, — доверительным тоном сообщил ему Стас. — Переведешься в столицу, тебя тоже начнут не любить. На своей шкуре прочувствуешь, так сказать.

— Переживу, — сказал Хобот. — Ты же как-то держишься.

— И то правда, — сказал Стас. — Но я-то к этому с детства привык. А тебя еще и местные не любить станут. Потому что понаехали тут.

— И это переживу.

— Верю, — сказал Стас. — Удачи, счастья, здоровья, всего хорошего.

— Так что, может, еще и увидимся, эт самое, — сказал Хобот.

— Если твои бойцы сегодня операцию не завалят. Тогда, сам понимаешь.

— Мои не завалят, — сказал Хобот. — У нас все накладки выходят, только когда кто-то из ваших вмешивается и разговаривать начинает. Убедить сдаться и все такое.

По его выражению лица Лехе сразу стало понятно, как Хобот относится к данной практике. Крайне негативно относится.

— Попытка уговорить исключительно от ситуации зависит, — сказал Стас.

— Понимаю. Но убеждать, эт самое, не по нашей части. Наше дело — свинец.

В дверь коротко стукнули. Не став дожидаться ответа, Лапшин запрыгнул в фургон.

— Наговорились?

— А то ж, — сказал Хобот. — Пойду я на улицу. У вас тут душновато.

Леха еще подумал, как некомфортно должно быть Хоботу в его обмундировании. Ночи тут стояли теплые, и сам Леха отчаянно потел в легком бронежилете, надетом поверх футболки. А ведь спецназ во всем тяжелом ходит… С другой стороны, они там люди тренированные.

— Что он хотел? — поинтересовался Лапшин, когда дверь за Хоботом закрылась.

— Убедиться, что мы его родителей в школу не вызовем, если он тут всех положит.

— А вы? — спросил Лапшин. — Не вызовете же?

— Егор, я тебе уже десять раз говорил…

— Да знаю я, знаю. Все равно это немножечко нервно. Не каждый день бу… люди Папы Карло за моей работой наблюдают.

— Буратины, ты хотел сказать? Неужели ты думаешь, мы не знаем, как нас за глаза называют?

— Да я в хорошем смысле, — улыбнулся Лапшин.

— Сразу так подумал.

— Если мы тут все равно ждем и делать нам нечего…

— Можно детали операции еще раз прогнать.

— Да что там прогонять? — отмахнулся Лапшин. — У Хобота три снайпера на позиции, один на чердаке соседнего дома, один в машине, один где-то в полях шкерится. Лазарева при установлении визуального контакта они сразу же шлепнут, а дом зачистить — это для «тяжелых» дело техники. Отработают, как на полигоне.

— Спецназ далеко стоит, — заметил Стас. — Быстро ворваться не получится.

— Нормально они стоят, — сказал Лапшин. — На той улице ближе без палева не встать.

— Тут дорога одна, — сказал Стас. — Нельзя его на подъезде тормознуть, что ли?

— Мы тачку не знаем, — сказал Лапшин. — А будем дергать всех подряд, шум поднимется.

— Рейд «трезвый водитель»? — предположил Стас.

— Это у вас в Москве такое сработать может, — сказал Лапшин. — А у нас тут сельская местность в разгаре полевых работ. Тут за полчаса столько назадерживаешь, девать некуда будет. Не в городской вытрезвитель же их отсюда везти. А если по домам отпускать, они сразу прочухают, что гайцы здесь не за этим. Да и вообще, не хотелось бы еще и их к этой теме приплетать.

— Нормально вы тут живете.

— У нас здесь своя специфика, — сказал Лапшин. — Ты трезвых комбайнеров когда-нибудь видел? Или у вас в столицах даже сантехники не бухают?

— А я-то думал, что это стереотип, — заметил Стас.

— За каждым стереотипом стоит какой-нибудь неприглядный факт, порочащий нашу советскую действительность, — сказал Лапшин.

— То-то Хобот от вас перевестись хочет.

— Хоботу сделали предложение, какое раз в жизни бывает, — сказал Лапшин. — Спецотряд быстрого реагирования всесоюзного масштаба или что-то вроде того. Лучшие из лучших, свирепейшие из свирепых, страшнейшие из страшных.

— Он впишется.

— Я ему так и сказал, когда он ко мне советоваться пришел, — подтвердил Лапшин. — Ты сам-то об этом что-нибудь слышал?

— Нет, — сказал Стас.

— Похоже, какую-то группу ликвидаторов подбирают.

— Возможно.

— И ты на самом деле ничего об этом не знаешь или просто говорить не хочешь?

— Москва, знаешь ли, немного больше этого колхоза, — сказал Стас. — Там у нас полно народу, и у каждого свои цели и задачи. В мои это не входит.

— Нелюбопытный ты человек.

— Во всем, что не входит в сферу моих профессиональных интересов.

— А если входит? Не кажется ли тебе, что мы стоим на пороге какого-то грандиозного шухера?

— Когда мы там не стояли?

— Ты или темнишь или…

— Я или, — сказал Стас.

В руках Лапшина ожила рация.

— Пост три, наблюдаем машину.

— Пост один, принял. Всем боевую готовность.

Леха снова бросил взгляд на экраны. Дом, в котором засела банда, был для этих мест вполне обычным. Двухэтажный, причем строили его в две очереди — сначала подняли кирпичный первый, потом надстроили второй, деревянный. Участок в тридцать соток, запущенный огород, пара ветхих сараев, несколько одичавших плодовых деревьев… Впрочем, все это не имело особого значения, поскольку банда в количестве шести человек наружу практически не выходила и работать по ним нужно будет внутри дома.

— Пост три, отбой, — донеслось из рации. — Машина остановилась в середине улицы. Это кто-то местный из города вернулся, ну или откуда там еще…

— Не засоряй эфир, третий, — сказал Лапшин.

Первая, если ее можно было так назвать, боевая операция казалась Лехе достаточно скучной. Нет, поначалу, когда они только выставились, конечно, у него был и адреналин, и некоторое возбуждение и даже нервозность, но уже после первого часа ожидания и пустой болтовни в штабном фургоне все это прошло.

Впрочем, старшие товарищи предупреждали, что примерно так оно все и будет. Сначала ты долго ходишь ногами и разговариваешь с людьми, сидишь в архивах, сверяешь документы и занимаешься прочей рутиной, потом ты ждешь, ждешь и еще раз ждешь, а потом все заканчивается в считанные секунды, и если на предварительных этапах ты нигде не облажался, то заканчивается это в твою пользу. И даже от осознания того факта, что всю рутинную работу проделали местные, ожидание проще не становилось.

— Пост три, внимание. Наблюдаю автомобиль «жигули» седьмой модели, внутри двое мужчин. Возможно, это наш объект.

Стас поморщился. На его вкус, третий был слишком многословен.

— Пост один, принял. Хобот, задача прежняя — опознать и ликвидировать.

— И желательно именно в этом порядке, — пробормотал Стас.

— Это уж как получится, — хмыкнул Лапшин.

На экране было видно, как потрепанная жизнью пыльная «семерка» останавливается напротив ворот нужного им дома.

— Стрелок один, наблюдаю цель.

— Стрелок два, подтверждаю.

— Стрелок три, линия огня перекрыта.

— Огонь по готовности, — Хобот не стал представляться, но всем и так было очевидно, что это говорит старший.

Пассажир перебросился парой слов с водителем, открыл дверь и вышел из машины, на ходу доставая из кармана пачку сигарет. Зажигалку он доставать не стал, просто поднес к засунутой в уголок рта сигарете указательный палец, странно дернул головой, от которой отлетело небольшое темное облачко (наверное, розовое, подумал Леха, но камера передавала только черно-белое изображение), и повалился на землю.

— Работаем, — скомандовал Хобот.

Интересный эффект, отметил Леха. Изображение подается на мониторы, а звук-то идет снаружи…

Водитель «семерки» не стал выходить из машины. Напротив, он вдавил газ, рывком переключил передачу и с пробуксовкой рванул с места, подняв в теплый ночной воздух тучу пыли. Послышался небольшой хлопок, заднее правое колесо машины взорвалось, и «семерка», потеряв управление, врезалась в соседский забор. Тремя секундами позже с ревом мотора мимо нее пронеслась бронированная «газель» спецназа, на скорую руку обклеенная в цвета газовой службы.

«Газель» протаранила хлипкие ворота, остановилась во дворе, и из нее посыпались бойцы Хобота с командиром во главе. Для того, чтобы вынести дверь дома, в котором засела банда, ему даже не понадобился таран, Паша выбил ее одним ударом ноги.

Водитель «семерки» еще не успел выбраться из машины, как налетевшие из-за соседних домов трое спецназовцев аккуратно уложили его на землю. Ну, аккуратно в рамках предложенных обстоятельств, разумеется. По ребрам они ему пару раз сунули, но пусть скажет спасибо, что не пристрелили.

Семеро бойцов во главе с Хоботом вошли в дом, двое остались снаружи.

Спецназ работал с глушителями, поэтому звуков слышно не было. Продвижение бойцов можно было отслеживать только по вспышкам выстрелов, отражающимся в окнах наблюдаемого дома.

Когда количество выстрелов перевалило за третий десяток, кто-то внутри принялся палить очередями.

— Что-то не так, — сказал Стас.

— Люди работают, — сказал Лапшин, напряженно вглядываясь в мониторы. Впрочем, как и все внутри штабного фургона.

— Слишком долго, — сказал Стас. — Если там шестеро обычных уголовников, все должно было кончиться еще минуту назад.

— Работают люди, — повторил Лапшин. — Может, там интерьер сложный.

Выстрелы стихли. Стас покосился на зажатую в руке Лапшина рацию, но в эфире сохранялась тишина.

Судьба спецназа оставалась под большим вопросом. Леха отметил, что здесь нет ни телеметрии бойцов, ни трансляции с их нагрудных камер, хотя в столице это уже даже нововведением не считалось, все привыкли.

Лапшин поднес рацию к лицу и зажал кнопку.

— Хобот, доложи обстановку.

И тишина.

— Хобот, доложи обстановку.

Нет ответа.

— Стрелок один, что видишь?

— Снаружи только двое наших. Ситуацию внутри наблюдать не могу.

— Стрелок два?

— Движения в доме не наблюдаю.

— Стрелок три?

— Аналогично. Инструкции?

— Оставайтесь на позициях, — сказал Лапшин. — Мы выдвигаемся.

Он наклонился и достал из ящика под сиденьем два дробовика. Один отдал заметно побледневшему Артему, другой оставил себе.

— Вас, москвичи, не зову. Сами решайте.

— Ты сдурел? — поинтересовался Стас. — Ситуация внештатная. У тебя семеро «тяжелых» на связь не выходят, и ты понятия не имеешь, почему. Что ты там с этими пукалками делать собрался?

— Там мои товарищи, — решительно сказал Лапшин, одним рывком отодвинул дверь и полез из машины, продолжая вызывать Хобота по рации. Артем последовал за ним.

Леха растерянно смотрел на экраны, где решительно ничего не происходило. Сквозь открытую дверь в салон автомобиля ворвался теплый степной воздух, пропитанный ароматами трав и запахом пороха.

Стас беспомощно посмотрел на открытую дверь и спины удаляющихся местных оперов. Потом одарил недоуменным взглядом свой «вальтер», невесть как оказавшийся у него в руке.

— Сиди здесь, стажер.

— Да уж черта с два, — сказал Леха, вытягивая из кобуры «стечкина».

— Это не по инструкции, — заметил Стас.

— К черту инструкции, — сказал Леха.

Ему было страшно, но он знал, что если останется в машине, то никогда себе этого не простит.

И товарищи тоже не простят. Может быть, напоминать не станут, но и никогда не забудут.

— Ладно, — сказал Стас. — Пойдем, окропим снег красненьким.

Они вышли из машины и отправились догонять Лапшина с Артемом, уже свернувших в неосвещенный переулок между домами и уже почти растворившихся в темной краснодарской ночи.