– Вы все еще глупее, чем я думала.

Вот что-что, а внезапные появления Ксении всегда удавались. После волны несчастных, хлынувших из душа, – у одной глаз накрашен, другой нет, вторая завернута в полотенце, третья зажала в кулаке открытую помаду – Ксения сразу поняла, где сейчас самое интересное.

Понял ли Белый, куда и зачем она ночью исчезала, Ксения так и не разобралась, и правильно ли поступила – не поняла тоже. По крайней мере, мастер стоял тут, будто и не было этих двух недель молчания. Больше того, с Белым о чем-то пытались договориться две незнакомые женщины. О, и Роуз тут. И детишки.

– Привет, любимая, – сказал Белый вальяжно.

– Привет, – сказала Ксения и застыла.

Она ведь помнила вторую женщину, и Роуз помнила. Есть же в Центральном честные семейства, а есть – вот эта. Бунтарь. Отщепенец.

– Не помню вашего имени, – сказала женщина-отступник и протянула Ксении руку. – Вас помню. Правда, в последний раз, когда мы виделись, вы были значительно младше, но как раз это и понятно.

С Ксенией давным-давно никто не вел себя как старший родственник, и это знатно сбивало с толку. Воспоминания нахлынули, зашумели. Роуз зачем-то коснулась ее плеча. Протянутую руку пришлось пожать. Все старые семьи жили одной компанией и пользовались силой Кесмаллы как хотели, и только Лана Талвен взяла и ушла.

– Скажи, пожалуйста, – сощурилась она, когда они все назвались, – скажи, ты же, наверное, лучше всех помнишь ту историю, я правильно понимаю?

«Какую, – хотела спросить Ксения, – о чем вы вообще, странная женщина?» Только голос не слушался. Когда спешишь в общую душевую, максимум, что ожидаешь там застать – эпичные разборки Рыси с Белым, может, с участием мастера. Но не вот так же, не с размаху влетать в самую сердцевину легенд детства.

– Мне было восемь, когда вас изгнали, – только и сказала Ксения.

– Ага, – кивнула Лана, – надо же. Ты помнишь.

– У вас была такая же шляпа. Я очень завидовала. И что вы могли прийти и уйти, когда хотите. Вот эти мелкие, – кивок в сторону Леди с Александром, – они младшее поколение и не помнят. А я, я помню. И Роуз ведь помнит.

– Помню, – подтвердила Роуз и посмотрела на Лану в упор. У одной плещется во взгляде темнота и у другой тоже. Летняя ночь, ливень, шоссе, машины. – Мой отец попытался быть как вы, – сказала Роуз, – и умер. Сказал мне, чтобы я не упустила шанс и сваливала при первой же возможности… простите, мастер, я цитирую. Он тяжело умирал.

А вот без этой распрекрасной информации Ксения распрекрасно обошлась бы. Чтобы перевести беседу в другое русло, пришлось спрашивать глупость:

– А где Щепка?

Все как-то так красноречиво промолчали, что Ксения разозлилась еще больше.

– Я думала, что вы за ней приглядываете, – сказала мастеру, – что хоть один из вас додумается, что делать.

И тут, конечно, не выдержал Рысь, которому всегда больше всех надо. Вот как бы стоило его назвать – Больше Всех Надо, идеальное прозвище.

– До чего именно я должен был додуматься? Ну вот скажи – до чего? Объясни на пальцах.

– Да ты даже не знал, кто такой Яблоко.

– А мне кто-нибудь объяснил?

– Мастер писал об этом, – встряла Роуз почему-то.

– Писал, – закивал Рысь, все больше свирепея. – Писал, а потом все зачеркивал снова и снова. Да, я виноват, что не залез в эти записи раньше. Да, я лох.

– С чего вы вообще их утаили? – спросил мастер. – Я без претензии. Просто узнать. Как вам такое могло в голову прийти?

Рысь задышал глубоко. Ох, что сейчас будет.

– Я не хотел, чтобы они тебе достались, – сказал, не глядя на мастера, вообще смотрел куда-то вперед, будто урок по памяти отвечал, – очень злился, что ты ему не пишешь и не едешь. И еще думал – будет хрень какая-то. Типа – ты должен сделать, Рысь, то-то и то-то. А я и так держал Приют. Не хотел больше.

– Ха, – сказал мастер, – да вы хоть в курсе, что он мне писал? Вы не хотели исполнять завещанное. А мне с чего хотеть? Я не собачка, чтобы бежать по первому зову из налаженной и любимой, в общем, жизни. Приют казался отцовским капризом. Он о вашей силе два слова написал – пообещал, что при встрече расскажет, а я ответил, что встреча не состоится.

– Каприз? – спросила Лана. – Серьезно? Каприз?

– А ваша девочка скоро забудет дорогу домой, – заметил Белый, – пока вы тут выясняете отношения.

– Как же я это ненавижу, – выдохнула Роуз, – давайте выясним все. С самого начала. Мы можем помочь Щепке?

– Да, – кивнул Белый. – Сказать, что вы хотите ее видеть. Но, между прочим, если не станете ее возвращать, вам же только лучше. Я вон насытился, вас временно не трогаю. Сил у вас больше, забот меньше. Кому она нужна, ну кроме матери, возможно. Без обид, леди? Да и вы ведь мечтали от нее избавиться.

– Не от нее, – глухо сказала Лана, – не от нее, а от проклятия, ты, снег ночи.

– Ого, – осклабился Белый, – ого, ого! Приятно, когда помнят старые прозвища.

Рысь замолк – думал и надумал очевидное:

– Если Щепка вернется, я снова превращусь в развалину, я верно понял?

– Угу. – Белый сиял.

– Что это была за ерунда сегодня утром?

– Перестарался. Слишком уютно вышло с непривычки, да?

– Тьфу на тебя, – сказал Рысь, – ненавижу. Морок такой, морок сякой. Верни ребенка.

– Верни, – сказала Роуз, – пусть мы останемся развалинами, нам все равно.

– Верни, – сказала Леди и пихнула в бок мальчишку с тетрадкой.

– Верни, – сказал тот, дернув плечом. – Отец бы не одобрил. Но я думаю, что не всегда стоит слепо доверять мнению старших.

Мастер расхохотался, прижав ладонь ко рту. Покачал головой.

– Извините. Меня вся эта история с развалинами, кажется, не касается, возможно, к сожалению, но если мой голос что-то значит, то верните.

– И мой, – кивнула мэр.

– И мой, понятно, – это Лана. Мать-отступник.

– Ну и она сама пускай захочет, – сказал Белый.

Как, интересно, она может захотеть, если находится сейчас черт знает где?

Джо не хотела.

Если из-за нее Рыси и Роуз снова и надолго станет плохо…

– Слышишь, барышня, – сказала мама вдруг совсем другим тоном, и Джо как будто очутилась дома и даже вздрогнула, хотя дрожать было нечему. – И никому ты своей жертвой не поможешь. Не туда жертвуешь. Сливаешь в сточную канаву. Никому тут не будет лучше, если ты исчезнешь. Конечно, это легкий путь. Исчезнуть может каждый, нет бы просто помочь.

Да как помочь?

«Как помочь, – хотела спросить Джо, – да как мне вам помочь, если отдать всю себя – недостаточно?»

– А всей тебя и будет недостаточно, – сказала мама и нахлобучила свою шляпу на голову Ксении, – тебе жертвовать-то нечем, тебе терять-то еще нечего, не нарастила. Иди сюда, говорю. Тоже мне умница! Не доросла еще такие вопросы решать.

И мама протянула руку, и Джо коснулась этой руки – и тут же кулем вывалилась на пол, куда-то под ноги маме. Вот дура.

Белый коротко засмеялся, закусил кулак, покачал головой.

– Вам больно? – спросила Джо зачем-то. У мамы красивые туфли, только в пене, и коленки у Джо тоже все в пене, и ладони.

В следующее мгновение мама шлепнула Джо по затылку – и прижала к себе.

– Ужас, – сказала, – и нос-то у нас вымазан неизвестно чем. А я вообще-то по тебе скучала, знаешь ли. Не смей больше исчезать.

А Джо смотрела на Белого. Почему он ее пожалел? Почему ему было грустно ее есть?

– Мне тоже вас жалко, – сказала Джо, – вот почти как себя саму. Я понимаю.

«В смысле, вы злитесь, потому что иначе вас не видят. Я тоже в школе со всеми дралась».

– Ишь ты, – сказала мама, но Джо не слушала. Надо было понять. С ним нельзя драться, сколько ему ни дай – все будет мало, но как-то же с ним можно совладать?

– Я бы хотела, – сказала она, глядя Белому в глаза, и нет, она не будет отводить взгляд, – я бы хотела отдать вам часть силы не потому, что боюсь вас, а в смысле подарить. Так ведь можно?

– Вот это да, – сказал беловолосый, – кто-то додумался. Вот это поворот.

– Ты уже отдала, – напомнила мама.

– Так ведь ценно намерение, а не результат.

Джо, кажется, впервые видела, как Белый улыбается.

– Тогда я тоже могу поделиться, – сказала Леди. – Браслет – он ведь наделен некой силой, так?

– О, еще как наделен, – согласилась Лана, – силой всей Кесмаллы практически. И ручка, и кулон, и серьги эти, которые сердечками.

– А где ваше кольцо? – спросила Ксения.

– Я его в речку выкинула, – сказала Лана, – но сила города досталась напрямую дочке. Я-то, дура, хотела все отдать обратно городу. Не получилось.

– Я согласен подарить ручку, – сказал Александр, – в конце концов, она на свете не одна.

– А я – кулон, – сказала Ксения, – так уж и быть. Раз без этого вы обойтись никак не можете.

А Роуз сказала:

– О господи, конечно, я отдам. Память о доме можно как-нибудь иначе хранить.

И они встали в круг, и каждый взял свое – браслет, ручку, сережки и кулон, и только Джо была сама по себе. И предметы на их ладонях вдруг сплавились в один дрожащий черный сгусток. И Белый протянул руку – и умылся им, и чернота впиталась в его кожу.

– И все? – спросила Леди, и мастер вдруг ответил:

– Нет, не все. Я бы хотел понять, что здесь происходит.

– Все тебе растолкуй, – сказала Лана.

– А сейчас можно, – сказал Белый, – во-первых, тут мастер, а во-вторых, я потом могу сделать, чтобы все всё забыли.

– Вот уж удружил.

– Так кто ты по итогам? – спросил Рысь.

Белый зажмурился и нараспев сказал:

– Эхо ваших ошибок, глупый выбор, снежная ночь, буран, потерянность, забвение. Страшные сны, забытые наутро, вопросы без ответа, пустые дома. Чрезмерное усилие, тишина, тщетность попыток, иней на стекле. Изнанка мертвых городов. Тень от теней. А еще, может статься, я – вы сами, только та часть, что приходит обвинить, и та, что задает вопросы, когда вы лежите в ночи без сна. Тот, кто все время сомневается в себе самом. А еще, может быть, я – тот из вас, из кого в свое время выпили силу досуха, и я – то, что осталось после этого. Я – то, что остается, когда все остальное подходит к концу.

И волосы у него стали каштановыми.