– Тьфу ты, – сказала Анна, – так и знала, что опоздаю.

Томас открыл глаза. Там, наверху, пушились ветки сосен и колыхались юбка и плащ Анны. Под спиной чувствовалась садовая плитка и палая листва. Городской парк?

– Куда смогли, – сказала Анна и энергично отряхнула юбку, – туда и дотащили. Вставайте, мастер, у нас дел невпроворот.

«Каких дел?» Голова соображать наотрез отказывалась. Небо красивое, хотя и в тучах. Плитки то ли мокрые, то ли холодные, через футболку не понять. А почему он в футболке, а не в костюме?

– Боже, ну мастер, – фыркнула Анна и опустилась на колени рядом с ним, – ну вот не говорите мне сейчас, что у вас память отшибло. Ведь не отшибло, не успело? Вот и ладушки.

Последнее, что он успел запомнить, – ладони статуй на плечах. Холодные.

– Так я больше не мастер, – сказал и попытался сесть. Как же холодно. – Если я все правильно понял.

– Ничего не правильно. – Анна встала сама и протянула ему руку – мол, вставай. – Ты же до самого конца хотел помочь, м-м-м? Никого не отвергал.

– Как раз отвергал.

И почему он помнит все урывками? Угрюмые одинаковые статуи в обыкновенных шерстяных пальто. Или плащах. Будто одежда ожила, а сами статуи еще не вполне.

Вчерашний вечер, когда люди в прихожей от страха перед Щепкой принялись оскорблять его отца и он не выдержал, сказал им… Как же это было?

– Если б отвергли, девчонки бы ожили, – сказала Анна, – я имею в виду, до конца ожили, а не то, что эта стерва с ними сотворила. Ух, хорошо-то как, ругаться можно. Это вам вон нельзя, а я могу.

– Но ведь начали оживать.

– Ну вы кого-то там вчера прогнали, как я слышала. Но всерьез прогнать и психануть – разные вещи, согласитесь. Да ну, тьфу на них. Девчонок я разогнала, можно идти.

– Девчонок?

– Статуи. Я им говорю – помогите, мол, нести, а они как метнутся в парк, пришлось за ними… Там ваш дом как-то агрессивно вел себя. Дверями скрипел. Как будто сейчас как вывернется из земли да как накинется.

Томас уперся руками в ледяную плитку и наконец сел. Чувство было такое, как будто львиная его часть все еще где-то валялась без сознания. Каждую мысль он вталкивал в голову с усилием. Контуры предметов: пуговиц на плаще Анны, сосен, сухих листьев, беседки в отдалении – стали ярче.

– Где вы были? – спросил Томас, пока они шли к выходу.

Вокруг люди выгуливали собак, смотрели изумленно. Не здоровались.

– Они все молчат, потому что я?..

– Мастера же обычно не только видно, – сказала Анна, кивая всем за двоих.

Томас брел спотыкаясь. Анна улыбалась своей сверхжизнерадостной, кривой улыбкой, которой обычно отваживала не в меру рьяных посетителей. «Кивай и улыбайся, – учила она Томаса два года назад, – как дундук». И продемонстрировала. Кто такой дундук, Томас даже и спрашивать не стал.

– Мастера не только видно, его и ощущаешь, ну, знаешь, как взгляд. Обычно люди тебя чувствуют, а сейчас только видят, вот и весь сказ. Да еще и одет ты не как обычно.

– Почему только видят?

– Ну статуи все-таки тебя подпортили, – сказала Анна, выбирая на тропинке место посуше. «Я что, и парк запустил? Есть в этом городе вообще нормальные тропинки? Шаг вправо, шаг влево…» – Я говорю же – опоздала. Но я с важным делом.

Тут только Томас разглядел, что на Анне не простой плащ, а дорожный. С огромными карманами и пуговицами и шикарным широким ремнем. Анна запахнула плащ и пошла так горделиво, что Томас на ее фоне вовсе померк.

«Надо, наверное, расправить плечи. Надо вспомнить…»

Анна пихнула его в плечо.

– Да не трать сейчас силы, чтоб сверкать-то! Должность, главное, не забрали, а остальное… – Анна махнула рукой. – Нам не в Приют сейчас надо, нет?

Точно, в Приют. Проклятая фрагментарная память, что это с ним?

– В Приют, за Щепкой. Щепка – это та…

– Да, да, я помню. «У вас нижнюю юбку видно».

– Вы тоже на нее обижены?

– Боже упаси.

– У них в Приюте сейчас происходит что-то странное.

– Да ладно вам. Правда? Вот новости так новости.

– Нет, правда странное, вот даже по приютским меркам – очень. Вы не знакомы с таким, хм, беловолосым господином? Или господами?

Анна мотнула головой:

– Неа, только читала.

– Что читали?

– Это внутренняя документация.

Снова все что-то знали, кроме него? Снова окажется, что это прописная истина, которую он, Томас, в детстве упустил?

– На самом деле там про них только легенды, – сжалилась Анна. – Зато какие! Возмездие, и смерть несут они, и хлад, и тьму.

– Про хлад и тьму я, знаете, вполне понял. А почему на них не действует слово мастера?

Анна вдруг посмотрела на него – сначала грустно, потом ухмыльнулась и послала очередному унылому владельцу пса воздушный поцелуй. И подмигнула – Томас так и не понял – владельцу, псу или ему самому. К ее туфлям прилипли мелкие сухие листья, но это ее почему-то не расстраивало.

– Знаете что, – сказала Анна не то торжественно, не то сердито, – знаете что. Вот я вам привезла ответ на многие вопросы – вот ее и дергайте.

«Какой ответ, кого ее?»

Они подошли к воротам. За кованой оградой – она в парке всегда была с выдумкой, меняла форму, если очень попросить и если ей самой хотелось, – так вот за оградой стояла женщина в черном плаще. И в черной шляпе. Короткие волосы тоже были черные, и туфли на чудовищной платформе.

– Вы, – спросил Томас, – привезли мне Лану?

– Ну а кого еще?

– Как вы вообще узнали, что мы связаны?

– Пф-ф, – фыркнула Анна и покачала головой, – да мне об этом ваш отец еще рассказывал.

– А он откуда…

Отцу Томас про Лану не писал ни слова все тринадцать лет, что провел в Центральном. Он вообще редко отвечал на его письма, и в основном не распространяясь: да, спасибо, да, все в порядке, ничего не нужно, нет, справляюсь, спасибо. Думал еще вырезать буквы из газет, но отказался от этой идеи – слишком по-детски. И вот теперь оказывается, что их с Ланой дружбу за его спиной обсуждали в Асне?

– Да ладно вам, – фыркнула Анна снова и снова пихнула его в плечо. Что это с ней? У нее и раньше были замашки развеселого рубахи-парня, но не настолько. – Ректор того университета, где вы учились, а она преподавала, а потом оба вы преподавали, и ваш отец – хорошие друзья.

Ах черт! Тревога за Щепку, радость и испуг при виде Ланы, воспоминание о статуях вмиг оказались перечеркнуты досадой. Отец, выходит, не выпустил его из-под опеки даже в Центральном. А он-то думал – вырвался. Он-то гордился.

Лана была так близко, что Томас мог просунуть руку меж прутьями ограды – и коснуться. Очень и очень странно видеть человека, которого больше встретить не надеялся.

– Ладно, мастер, я вас оставлю, – сказала Анна подчеркнуто беззаботным тоном. – С вас пастилки.

– Не уходите, – попросила Лана, – вы там тоже нужны.

– Зачем это?

– Город, – сказала Лана, – сильная натура. Вы его мэр, то есть вполне себе поддержка. Пастилой этой я вас завалю, когда все закончится. Томас, привет.

Может быть, это сон? Лана смотрела сквозь ограду так же насмешливо, как когда кто-то опаздывал на ее занятия. И эта женщина – мать Щепки. Бог ты мой.

– Вообще-то, – сказала Лана, – мы опаздываем.

И первая двинулась от парка к Центральной улице, потом по улице Забытых Снов, Неистовых Молитв и Многих Лет.

– Откуда ты знаешь, куда идти?

– Так, чувствую.

Чтобы не отстать, нужно было ускорить шаг. Это так же работало в Центральном – он никогда за ней не успевал.

– Ну что, – спросила Лана, – как дела?

На него она не смотрела, только прямо перед собой. Раньше это значило, что она сердита.

– Не знаю, – сказал Томас, – недавно статуи чуть не лишили меня должности.

– М-м-м, – промычала Лана, – а меня дочери лишают вот прямо сейчас, и что теперь?

– Кто лишает?

– Да вот и я думаю – кто бы это мог быть?

Она злилась все сильнее, но почему?

– Лана, послушайте, – сказал, – я не нарочно.

– Да ладно? – Она остановилась так внезапно, что Томас все-таки в нее врезался. Повернулась к нему: – Что «не нарочно»? Не нарочно не написал мне, когда выяснил, что моя дочь проводит дни в этом, не знаю, как назвать, интернате?

– Вы же сами сказали, что нам не стоит больше переписываться.

– Нам, Томасу и Лане, – да, не стоило. Мастеру города и матери девчонки можно было б и обменяться хоть парой писем.

– Откуда вы узнали?..

– Это Анна.

– Анна, а вы…

– Мне Йэри рассказал. Ну намекнул, как это у него: старая зазноба, новая ответственность, и бла-бла-бла, и то-се-пятое-десятое, мать и дитя. Я и подумала, что она скоро здесь понадобится, ну, мать, и рванула за ней. Кстати, на этом заседании почетном было что-нибудь интересное?

– Солянка разве что, – ответил Томас, прежде чем подумал, – и визит приютских юношей.

Вообще-то, если и дальше так пойдет, ему останется открывать рот и закрывать. Он и понятия не имел, что Лана помнит дочь и переживает, куда та пропала. Или она не помнила? Тьфу, черт.

– Лана, а вы?..

– Она мне снилась, – отрезала Лана, – я не была уверена. Обычные родители забывают всех, кто попадает в этот ваш…

– Приют на холме.

– Да хоть убежище в овраге.

Лана шутила, только когда нервничала. Она все ускоряла шаг и даже раз запнулась на своих платформах, а это с ней случалось раза два за все время, что Томас ее знал.

– Я бы принес цветы, – сказал он невпопад.

– И этими цветами я отхлестала бы того ублюдка, который угрожает моей девочке.

– Вы воспитывали ее не так уж мягко.

– Язык впереди разума, – сказала Лана, – что на моих семинарах, что сейчас. Я, знаешь, не пыталась ее жрать. Я хотела ее спасти, если угодно.

– Но от чего?

Лана замолчала, и на миг Томасу показалось, что она так и будет с ним молчать – до самого Приюта и потом. Отвоюет Щепку у кого бы то ни было, посадит ее в машину и уедет в Центральный, так на него и не взглянув. И все закончится.

– От темной силы, – дернула плечом, – я не знала, что это не сработает. Мы там все прокляты, все старые семьи, потому что использовали силу города ради своей пользы. А в итоге… А что у нас в итоге? Замучила ребенка из собственного страха. Молодец. Я думала, если увидят, что я ею не дорожу особенно, то и не тронут.

– Я взял ее к себе, – сказал зачем-то. – Мы читали с ней книжку. Она странная.

– Честное слово, я учил, – ухмыльнулась Лана. – Хватит оправдываться. Кто странный, книжка или девочка?

– Ребенок.

– Ребенок, ой, – сказала Лана, – а сам-то.

И двинулась дальше молча и не оглядываясь.