Теперь, когда пришел другой Белый, Рысь вспоминал Яблоко едва ли не с благодарностью. Оказывается, тот брал силу сдержанно, едва-едва на то, чтоб прокормиться, и не позволял себе смаковать ни страх Рыси, ни его злость. Яблоко не наслаждался, просто ел; нынешний, безымянный, вкушал. Жмурился.

Оказывается, когда рядом пьют силу из твоей любимой женщины, время движется медленно. Но Рысь молился не о том, чтоб Роуз не упала – она сильная, она выдержит, она сильней его, – а о том, чтобы никто, ни один человек в зале не кинулся на Белого. Если кинется один, подхватит второй, где подхватит второй, начнется свалка, и кто знает, как Белый ответит на этот раз.

Рысь всматривался в лица, в каждое поочередно, и вспоминал, что он об этих людях знает. «О, Асенька, носишь ли ты еще ту феньку? Здравствуй, Я Вам Клянусь, не смотри так, я никого не предаю, мы отыграемся, но иногда высшая доблесть состоит в том, чтобы не броситься в бой сразу. Чтобы выдержать. Он же только и хочет, чтоб мы бросились, и у него будет повод уничтожить нас, Приют, весь город, мастера, кого и что угодно». Все тело ныло, требовало драки. Почему он сидит на месте, это глупо, сила бурлила, заволакивала мозг, как же невыносимо отдавать… «Ох, здравствуй, Леди, что за мокрые глаза… привет, Ксения, ты вроде бы спала, ой, привет, Феликс, а что ты вцепился в Асеньку?»

– Ну нет, никакого разнообразия, – протянул Белый, – решимость, злость, опять решимость… Жесткая сила. Нет бы что помягче.

«Нельзя их трогать, – писал старый мастер, – не трогайте беловолосых никогда, это неверное решение, тупик». Мастер писал и сразу же зачеркивал, но Рысь все равно разобрал, слишком хорошо он знал этот почерк; первые фразы, по которым Рысь вспоминал буквы, Карл придумывал сам и писал сам – и Рысь запомнил каждую завитушку, каждый штрих.

Не трогайте, не трогайте, не трогайте.

Что-то не то мы выдумали.

Как-то это что-то…

В зале зашептались, и Рысь понял – явился мастер, наконец-то! Щепку стоит забрать, хотя бы для того, чтобы беловолосому не досталось ничего, ему и так достанутся и Рысь, и Роуз, и когда же это кончится…

– Ну а что, – сказал Белый, когда за мастером закрылась дверь, – скормил бы мне, что ли, кого-нибудь вместо себя, раз уж такое дело. Ты же глава Приюта. Ты важен. Что они будут делать без тебя?

– Половина из них не помнит, как меня зовут, – выдохнул Рысь чуть приукрашенную правду. Они все его отличали, ну а имя…

– Ну хорошо, а вместо девушки? Смотри, как мучается…

– Это ты мучаешься, – огрызнулась Роуз, – с рождения. Мне очень тебя жаль.

– Фу, – сказал Белый, – как скучно.

Он зажмурился, и от стен отделились его братья. Раз, два, три… шесть беловолосых… Рысь не мог понять, снова он путается в цифрах или белых так много; они двоились, схлопывались, снова отделялись друг от друга, не говоря ни слова. Ухмылки у них были одинаковые, и челки одинаковые, и одежда. Они кивали всем и растворялись в тени.

– Это что, твоя армия? – спросила Роуз.

– Это не армия, – ответил безымянный, – это я и есть. Просто нас много, столько же, сколько вас. И мы голодны. Я голоден. Вы поняли? И да, родные, если вы хотите, чтоб ваш глава поднялся с пола, быстро постройтесь в шеренгу.

«Ха. Ха. Ха. Если бы это действовало так просто».

Приютские зашевелились, отмерли. Рысь подмигнул им с самым томным видом, который смог изобразить. И раз, и два, и… Интересно, кто начнет?

– Строимся в неровную, – услышал Рысь бодрый призыв. – Нашелся тоже умный!

– Наш глава и на полу красивее тебя в сто тысяч раз.

– А девчонки у вас там есть?

– Да он не смог бы!

Приют медленно накрывал привычный гвалт. Ты можешь им приказывать, только если такой же, как они. Только если ты с ними в одной лодке, и они видят, что ты с ними, и любят тебя. Поэтому у мастера в Приюте никогда толком ничего не выходило – он пытался смотреть сверху вниз, а на приютских сверху вниз смотреть нельзя. Поэтому не выйдет и у Белого.

Нужно смеяться. Даже если умираешь, нельзя позволить ему наслаждаться властью, но и открыто бунтовать тоже нельзя.

– Народ, постройтесь, – попросил Рысь, вальяжно развалившись на полу, – сделайте человеку одолжение.

– Я не человек.

– Сделайте одолжение неизвестно кому.

Белый с шипением втянул сквозь зубы воздух, но не ответил. Рысь оскалился вместо улыбки и первым встал в воображаемую шеренгу.

Если бы его спросили, что в этот день ему запомнилось сильней всего, в день, когда утром выпал снег, в день смены эпох, Рысь ответил бы – лица мелких. Они воспринимали все всерьез, и поэтому Белый мог их зацепить, а старших – нет; младшие стояли бледные, безмолвные, будто и впрямь в чем-то были виноваты, будто чего-то такого всю дорогу и ждали, а Белый не додумался рассмешить, куда ему, ему только их испуг и нужен.

– Ну-ка, ну-ка, – говорил он, медленно прохаживаясь взад-вперед, – кто это у нас тут такой красивый.

Старшие встали позади младших, и обнимали их за плечи, и смотрели на Белого с таким укором, что даже воздух стал каким-то горьковатым.

– Тебе нормально так? – зашептал Артур, словно не веря собственным глазам, и Я Вам Клянусь подхватил, голос у него срывался:

– Мы что, для этого Приют основывали? Вот для вот этого вот?

«Все будет хорошо, – думал Рысь громко, – все будет хорошо, потерпеть час-два, записки мастера все равно один я могу прочесть, должен же там быть ответ, хоть какой-то… я не успел, но я найду, я все исправлю, только сдержитесь сейчас».

А безымянный, как нарочно, нарывался, разъяснял мелким правила новой жизни, и у старших сжимались кулаки, и в ушах у Рыси звенело.

– За несанкционированный выплеск силы – штраф. За нападение на любую версию меня… За нарушение равновесия… За вольные мысли…

– Мыслей в законе не было, – сказала Роуз, и в голосе ее было сочувствие. Она не сдалась, но изображала как раз ту самую покорность, которой безымянный ждал вообще от всех. – Мыслей в законе не было. Про равновесие и нападения все правда.

Беловолосый смерил ее до смешного грозным взглядом и продолжил:

– Передать один штраф можно один раз. Если кто-либо взял несколько чужих штрафов одновременно и потерял сознание в процессе, то остаток выплачивается теми, за кем штраф изначально числился.

Рысь не хотел, но все-таки спросил:

– А позволяет ли закон пить без остатка?

В серых глазах промелькнуло уважение. Может, он тоже вырос на окраине и знал, что самое главное. Условия драки.

«Не начинай думать о нем как о человеке».

– До первой потери сознания, – ответил безымянный легко, как своему, будто не из-за него Рысь сейчас стоял шатаясь, – а уж сумеет ли кто оправиться после – это вопросы личной силы, личного желания. Но оболочка нет, не растворяется. Мы же не звери. У нас же правила есть.

Он явно кого-то передразнивал, а Рысь не знал кого, а хорошо бы знать; хорошо бы получше знать всю эту историю, но он не хотел лишний раз думать о старом мастере и доверял ему и Роуз – может, зря.

Не в том смысле зря, что Роуз недостойна, а в том, что, может быть, он что-нибудь придумал бы и она не смотрела бы на беловолосого с таким печальным узнаванием, как сейчас. Он разрешал ей жить по горло в тайнах и только сейчас понял, что, быть может, она хотела, чтобы он вытащил ее на сушу силой.

– А кто придумал этот закон? – выкрикнул Артур, просто чтоб нарушить тишину и чтоб проверить голос – не дрожит ли?

Нет, не дрожал пока. Все повторялось. Рысь узнавал позы, оттенки голоса.

– Кто-кто придумал, – протянул беловолосый и заботливо смахнул пылинку с плеча Артура, – угадайте с трех раз. Кого вы любите.

И все уставились на Рысь.

– Нет, – уточнил беловолосый, – тот, кого здесь нет.

Он схватил за запястье Ксению и выдернул из строя; теперь они вдвоем стояли напротив остальных.

Роуз смотрела широко открытыми глазами:

– Ты не можешь быть на его стороне.

– Почему нет?

– Ты же…

– Она умнее тебя в сто тысяч раз, – ответил безымянный, – умней вас всех.

Ксения взяла Белого за руку и улыбнулась. Ее волосы напоминали черную морскую пену.