По телам девушек на пол стекала вода. Она доходила им уже до щиколоток. Кто-то бродил в ней, словно аист по болоту, высматривал уроненное мыло. Слив засорился спутанными волосами. У стены неразлучные Сашенька с Дашенькой дуэтом распевали песню про кота, то и дело путаясь в словах. Гладкие бедра, длинные ноги, мокрые волосы… и разговоры, разговоры – вот он, утренний душ перед приходом мастера. По кафелю отшлепывают ритм. Небесно-голубые стены в пенных брызгах. В кабинках пусто, все торчат около умывальников – наносят пенку на лица, чистят зубы и между делом жуют слухи, словно жвачку:

– А чего мастер не по расписанию приходит?

– Он что, влюбился все-таки?

– Да не…

– В какую из нас?

– Да нужны мы ему больно…

– Не, девки, он сказать что-то пришел, вот сердцем чувствую…

– А хоровод в этот раз будем мутить, нет?

Роуз стояла у самой двери, давно одетая, и слышала, как в коридоре стонут парни. Наверняка переступают с ноги на ногу, помахивают полотенцами, время от времени вполсилы пихают соседей. Пинают дверь.

– Елки, ну долго они там…

– А ты как думаешь?

Кто не успел занять душ, тот ждет и страдает, таков закон. В Приюте полно мелких законов, например – кто первый добежал, того горбушка, или – когда говорит Рысь, все замолкают, или – когда приходит мастер, мойся долго (если ты девушка и принадлежишь к старшим).

Роуз была старшей над старшими и потому сказала негромко, но четко, уже зная, что на нее сейчас уставятся:

– Не доставайте его в этот раз, идет? Ему и так сложно.

– А кому легко-то? Всем сложно…

– Не поняла, ты что, сама его хочешь?..

– Вот уж кого даром не надо. Просто слушайте: нам с Рысью нужно, чтобы он помог. А он не хочет. Давайте сделаем вид, что мы приличные?

– А он поверит?

– А мы не умеем!

– Приличные? Ну ты скажешь, конечно…

– Ой, как это?

Слова подбирались с трудом – то ли от духоты, то ли от злости, то ли оттого, что она до конца не понимала, дразнят ее сейчас или серьезно спрашивают:

– Это одеться нормально и не жаться к нему. И губ не облизывать. Вот вы смеетесь, а он вас боится, между прочим.

– Это он сам тебе сказал?

– Ой Роуз, Роуз…

Роуз медленно отворила дверь и вышла в коридор – за нею тут же протянулась чья-то тонкая загорелая рука и дверь захлопнула.

Парни по-прежнему стояли у стены, кто-то хмыкнул:

– Что, стыдно, да?

Роуз пожала плечами:

– Нет, конечно.

Ей нестерпимо захотелось найти Рысь и потребовать, чтобы все стало нормально.

Довольно трудно выглядеть внушительно, когда, во-первых, только что проснулся и, во-вторых, не помнишь, что было вчера. Но Рысь старался. Разлепил глаза и не то огрызнулся, не то спросил:

– Чего вам всем надо?

«Все» столпились в дверях мансарды – лысый Говард, Я Вам Клянусь, Артур и прочие, и прочие. Вся его банда, все, кого он знал. Ну и чего стряслось?..

– Ребят, вы чего пришли?

Но те хранили молчание. Ни шутки, ни ухмылочки, и локтями никто не пихался. Так не бывает. Они смотрели на него и молча ждали.

На этот раз у Рыси получилось встать, точнее, сесть – только затем, чтоб обнаружить, что он лежал в мансарде на полу, завернутый в синий плед на манер гусеницы. Лежал у стены, на своем обычном запасном месте, а на кровати, через комнату, сидела Роуз и медленно расчесывала волосы. На кровати кто-то сладко спал, свернувшись клубком, но кто именно, Рысь пока не разглядел. Наступал отвратительный момент, когда в его гудящей голове из осколков медленно собирался вчерашний день.

Вот Яблоко ухмыляется у входа в душ. Вот Щепка заслоняет собой Леди и огрызается. Вот Яблоко облизывается. Вот сбор на кухне. А потом все эти придурки куда-то двинулись, а он, тоже придурок, потащился в мансарду, по пути подобрал Щепку, и та уснула на их с Роуз кровати почти сразу – от впечатлений, что ли?.. Потом пришла Роуз, уселась рядом, взяла его ладонь в свои и наконец сказала:

– Я бы на твоем месте достала из-под кровати все, что там лежит.

И Рысь достал – раз стопка, два… четыре, всё вроде. Листы, исписанные крупным четким почерком, узкими буквами, почти без помарок – записи мастера. Старого мастера, который, может, один во всем городе мог помочь Щепке, знал, что делать с Яблоком. Или даже не в городе, а в мире.

И полдня Рысь смотрел на эти стопки – как вытащил из рюкзака, так и смотрел. Казалось бы, ну десяток листов, ну два десятка, ну пусть даже сотня! А Рысь держал их в руках и не мог начать читать. Присутствие Роуз почему-то раздражало, может, потому, что он точно знал: она бы прочитала не колеблясь. А он, дурак…

– Ты вообще собираешься начать?

– Да не могу я!

– Ну а кто может тогда?

Роуз уходила, воцарялась тишина, и Рысь снова бессмысленно утыкался в записки мастера. Ну что там может быть такого? «Что ты медлишь?» Пальцы казались грубыми, а мысли – вязкими, будто всю ночь не спал. «Эх, гуди, голова, печальный колокол, ни на что-то ты больше не годна». Перед глазами плыло.

– Зачем ты их вообще запрятал?

– Просто так! Думал, пригодятся.

– Пригодились?

Как же Рысь не любил вот так ругаться.

Щепка спала, укрытая курткой, Роуз потом добавила еще и пледы, и потому спор выходил прерывистый – стоило одному из них повысить голос, как второй вскидывался: не буди ребенка! Вот Щепка дернулась, и оба обернулись. Рысь перечислял в уме ответы Роуз: да, да, все хорошо, нет, не приснилось, да, у нас в мансарде, нет, обязательно спасем, да точно же, хочешь сока, хочешь воды, чего ты хочешь? Так и сидели, дураки, не шевелясь, смотрели – дрогнут веки или нет, как будто это было сейчас важно. Но Щепка глаз не открывала, только хмурилась, и вот уже упреки Роуз лились заново:

– Ты хоть теперь-то собираешься узнать, как ей можно помочь? Это ты-то, с твоей душой…

– Какой душой?

– Ну как с какой, с рыцарственной…

– Да не гони…

– Вот и делай тебе комплименты.

Неловко выходило, муторно, стыдно. Обижал женщину, ровнял листочки с записями, слушал краем уха дыхание Щепки, бесился, но решиться не решался, а время уходило, уходило…

А может, просто было уже поздно. Может, он не хотел их читать лишь потому, что заранее мучился виной. Ну да, конечно, надо было раньше думать, надо было сто лет назад прочесть всё, а еще надо вставать по утрам нормально и хоть кого-то сподвигать на зарядку, а еще нужен календарь на стенку в кухне – да сотню вещей вечно нужно сделать! Рысь часто думал, что, пока Приют не развалился, можно считать, что он, Рысь, все-таки справляется. Не справился? Дурак и есть дурак?

Он наугад потянул из стопки лист, выхватил взглядом строку: «…Да, пацан талантливый, но надолго его, конечно, не хватило бы…»

Роуз пристроилась читать за его плечом.

– О как, – сказал Рысь. – Талантливый пацан, смотри. Не абы кто. Надолго – это, извини меня, на сколько?

– Ты с кем говоришь, с мастером или со мной?

Рысь потерся головой о ее шею.

– Я не хочу это читать.

– Почему, милый?

– Я не хочу, чтобы он снова мне приказывал.

– Через года?

– Через года.

– В письменном виде?..

Рысь вздохнул, зашуршал листами.

Роуз вздохнула:

– Ты боялся, что там будет плохое что-то? Про Приют?

– Что там будет этот его великий план, как нас использовать для общего-то блага.

– Но завещание его хранилось в другом месте.

– Да откуда я знал-то? Испугался, сгреб эти записи, потом не до них было.

– Два года не до них?

Рысь закатил глаза:

– Я боялся, что, если прочту, мне выбирать придется меж его приказом и своим… совестью своей… не знаю… типа того. А тут вдруг – о-па – выбор со стороны, и не получится больше делать вид, что все нормально.

– Не получается тянуть все на себе?

– И это тоже.

– Отдай Щепку мастеру.

Рысь оторвал взгляд от листов и встретился глазами с Роуз – наверное, не так расслышал? Не поверил, но Роуз повторила очень четко:

– Серьезно, милый. Лучше мастеру, чем Яблоку. Мастер спасти может кого-то одного, во всех смыслах спасти, как тебя старый спас. И Яблоко при нем к Щепке не сунется. А потом мы подумаем, что дальше. Ребята к мастеру пошли сюда его позвать, и он возьмет ее, я это точно знаю. Только там может быть такое, что он захочет услышать про ее прошлое.

– Ты хочешь старую мастерскую фляжку, что ль, использовать?

– Ну, можно в морок погрузить, но ты не любишь.

Погружать в морок умели старшие девушки, используя для этого силу города. Эту же силу использовал мастер, даже оставлял про запас в виде темной жидкости. Конечно, рецепт мастера был безопасней, и вот его Рысь все это время берег на черный день. Что ж, такой день настал. Только вот есть одна загвоздка.

– А ты уверена, что ее это не разрушит? Помнишь, мастер говорил: нужна готовность воспринять честное прошлое во всей полноте и так далее, и так далее?

– Щепка сильная, – Роуз качала головой, – так что не разрушит.

– А она хочет вообще?

– А какая разница? Серьезно, лучше невредимая и обиженная, чем… – Роуз поморщилась, сглотнула конец фразы. – Ты подумай, что тут начнется, если Яблоко хотя бы в четверть исполнит, что говорит. Она же будет нарываться раз за разом, даже если он ее и не съест, она же выплеснет себя всю, если он останется. И ей некуда отсюда деться, кроме как к мастеру. Устроим игру в зале, ну помнишь, «расскажи про прошлое», все это любят, Щепке достанется водить, дадим ей хлебнуть силы, она что-нибудь скажет, и мастер увидит.

– А что ему за дело до ее прошлого?

Роуз махнула рукой:

– Ой, даже не спрашивай. Не только у тебя полжизни сводится к благодарности кому-то старшему.

А потом Рысь до ночи готовил эту несчастную силу, наугад читал строчки в записках старого мастера и пытался не вспоминать его самого, а он вспоминался все равно. Оба в голову лезли: и новый, и старый. А еще было там, в записках, вовсе несусветное, да не могло этого быть, чушь же собачья!

– Да чтоб его, а.

Рысь кое-как выпутался из пледа, мстительно пнул его ногами и вскочил.

– Что там, народ? Что вчера новый мастер вам сказал?

Он ринулся искать джинсы, не нашел, ругаясь, вытащил из рюкзака мятые шорты, взъерошил волосы и повторил:

– Что было-то?

– А угадай с трех раз.

Рысь кое-как причесался пятерней и мысленно сверился со списком: Щепка тут, в зале тоже остались старшие на всякий случай, в столовой есть минимум черный хлеб и соль и вчера кто-то еще наварил овсянки. Да, жить можно. Чаю глотнуть – вообще терпимо станет…

Рысь спускался по лестнице, и рядом девушки в обнимку с полотенцами спешили в душ. Самые ранние уже оттуда поднимались, несли с собой запах шампуня, мыла, облака пара, и в этих облаках, отмахиваясь от чужих мокрых волос, Я Вам Клянусь вполголоса объяснял Рыси, что происходит:

– Ну, если коротко – он согласен прийти… привет, Алина. А остальные важные шишки просто жуть как огорчены… утречко, Саша… что мы решились в этот мирный денек… здравствуй, Даша… что мы решились их побеспокоить… Слушай, слушай, а это ягодами пахнет или чем?..

Рысь потряс головой. Я Вам Клянусь вился вокруг, успевал на ходу приобнять девушек, но между тем возвращался все к тому же:

– Ну то есть он не то чтобы жаждал нас выслушать, но и не посылал, а вполне мог бы. Ты только, знаешь, ты его не бей снова, ладно? Здравствуй, Настасья, привет, Лина, здравствуй, Элен… Они там еще сказали, что это мы приносим городу черные сны.

«Ну да, конечно, мы ж Приют, всегда всё из-за нас». Злость была даже не мгновенная, горячая, та, что выплескивается криком или вспышкой, а какая-то новая, колючая, и говорить Рысь сейчас мог только отрывисто:

– То есть он придет?

– Сегодня утром, да. Мы потому к тебе все и приперлись, чтобы ты подготовился, и все такое.

«Мастер придет сегодня. Это значит?..»

– Он еще фыркнул, типа, очень трогательно, трогательное единодушие или как там… Он нам, такой, – садитесь, а мы – спасибо, и все стоим, такие, в этом зале, там еще, знаешь, супчиком так пахло…

«Придет сегодня. То есть надо быть приличными? Надо, упаси сила, с ним здороваться? Попросить мелких, чтоб попались на глаза и выглядели бедными детьми… Хотя они-то и без просьбы такие».

Он был надеждой для них, а они его бесили. Он приносил в рюкзаке разные книги, и никто потом никогда их не читал, если бы Рысь не заставлял почти что силой. Старшие девушки порой накидывались стаей, трясли дары, пролистывали, рвали друг у друга из рук, но искали не знаний, а любви. Рысь не ведал, откуда взялась мысль, что мастер станет среди них искать жену – однако девушки всерьез ждали записки. «Ищу брюнетку, нрав веселый, 20+». Под это подошла бы почти любая, а какая вдруг нет – та перекрасилась бы.