– А я вам говорю, – сказал судья довольным голосом и положил себе еще паштета, – я говорю, что это добром не кончится.

Томас рассеянно взял с блюда виноградину и посмотрел на свет. Закинул в рот.

– Вот-вот, – закивала Инесса, косясь на Томаса. – Приют, конечно, понятно кто строил, а все-таки вот так их выделять…

Томас пожал плечами, съел еще одну виноградину. Здесь никогда его не слышали и вряд ли вдруг начнут. Он и сидел здесь только потому, что так положено – отец сидел и дед… Тоже, наверное, щурились на окна, прикидывали, выглянет ли солнце, смотрели на спинки стульев и цокали языком – не вслух, так мысленно. Резная мебель, бархатные шторы, уже не блеск, еще не запустение.

Томас повернулся к судье, чтобы спросить хотя бы что-то:

– А вы не знаете… простите, вы не знаете, где сейчас Анна?

Судья не спеша дожевал паштет, ответил:

– Обещала скоро прийти. Она вам зачем?

Да ни за чем, в общем-то, кроме того, что без нее смертельно скучно. Они сидели неполным составом Неравнодушных К Судьбе Города Людей и что-то обсуждали, как обычно. Ну как что-то… Приют – закрыть, детей – а кстати, вот куда детей?.. Ему, мастеру, впредь быть осмотрительней. Минута за минутой, час за часом, раз за разом и год за годом одно и то же. Адвокат в темно-синем, судья в сером, кувшины с соком, матери в вуалях. По идее он, как мастер, должен все собой скреплять, но сил хватает только не зевать совсем уж в голос. И сквозняки еще… Он стал думать о Роуз, но Роуз здесь появляться не желала даже в виде воспоминания – и правильно делала. Можно еще думать о Щепке, только раздумья эти не то чтобы очень радостные.

«Что ты ей дашь? Она тебя просила? И сам-то мучаешься без пути, без цели – куда ты ее за собой потащишь? И осень только-только началась, пока дотянешь до первого снега, совсем забудешь, кто ты есть, зачем ты есть».

Томас поморщился и стал смотреть на свои пальцы, на блюда с виноградом и орехами, на стол темного дерева, покрытый лаком. Адвокат рядом сложила из салфетки лилию и украдкой подвинула в сторону судьи, поймала взгляд Томаса и улыбнулась одними губами.

«Да тут вода по трубам ленится бежать, согреться невозможно. Что за наглость!»

– Поставим печь, – пообещал Томас чуть слышно. – Нет, размуруем старую, начнем топить. Давай не доводить до крайних мер.

Мэрия фыркнула, хлопнула форточкой, от шторы поднялось облачко пыли.

– Не притворяйся хуже, чем ты есть, – попросил Томас, – сделай мне назло. Докажи, что ты лучше, чем я думаю.

Ха, не на ту напал. Она молчала. Вода в трубах помедлила секунду, а потом хлынула с таким напором, что Томас чуть не подавился. Хорошо же. Если он знает мэрию хоть сколько-нибудь, то скоро в зале станет очень жарко. Хотели печку – вот она вам, печка.

– Спасибо, – шепнул Томас, – спасибо тебе большое.

Мэрия пряталась за шум воды, не отвечала.

Он, конечно, увлекся диалогом – со зданиями всегда проще, чем с людьми, – и пропустил какой-то поворот беседы, потому что все вдруг уставились на него, кто испуганно, как адвокат, кто в ожидании, как судья, кто торжествуя, как Инесса с ее свитой – словно хищная рыба и мальки.

– Прошу прощения, – сказал Томас, – я отвлекся. Некоторые вещи требуют срочных решений.

Адвокат что-то шептала ему одними губами. Что-то очень знакомое, но что? Надо бы наконец запомнить, как ее зовут.

Адвокат все шептала одно и то же слово: «При-ют, При-ют…» Но что Приют-то? Что он пропустил?

– Я пропустил последний поворот беседы, – сказал Томас как можно медленней, – прошу прощения.

– Или два поворота, – согласился судья слишком уж мирно. – Или даже все три, тоже бывает. А вас тут между тем желают видеть.

Тут только Томас разглядел, что в зал успела проскользнуть служительница, вся в белом, совсем молоденькая. Складки на платье у нее были какие-то неестественно застывшие, словно у статуи, а может, она и была ожившей статуей, кто их тут разберет. В туфлях-балетках – это осенью-то! – засеменила к Томасу и, запинаясь, оглядываясь поминутно на судью, объяснила:

– Мастер, знаете… Мне неловко вас беспокоить, но вас просят…

«Кто просит, о чем? В любом случае хуже, чем это заседание, ничего быть не может, а раз так…»

– Кто просит? – спросил Томас. – Насколько срочно?

Девушка попыталась показать глазами, ее распирало от смеха и неловкости, но почему?

– Объясните, пожалуйста, словами, – попросил Томас, – я не очень понимаю.

– Вас хотят видеть, – сказала девушка, задыхаясь не то от восторга, не то от ужаса. Томас представил, как она взахлеб рассказывает это все подружкам. – Вас хотят видеть люди из Приюта прямо сейчас, они стоят там, у порога.

– Сейчас я выйду к ним, – сказал Томас и тут же обозлился: «Почему это? Я что-то обещал, что-то должен? Почему я срываюсь на помощь посреди дня и во время обеда? Что там у них, в конце концов, стряслось, и Рысь им на что, или кто там отвечает?»

Йэри в его голове повторил: «Защита и покровительство».

Да чтоб его!

– А вам не надо выходить. – Девушка прыснула. – Они за дверью ждут, пока я доложу, я их уговорила, что так правильней.

– А кто именно ждет?

Он представлял себе, конечно, Щепку, еще – со страхом и надеждой – Роуз… ну и Рысь, может, но в дверь ввалились Я Вам Клянусь и двое незнакомых – один повыше, другой пониже. То есть как ввалились: пытались аккуратненько войти, но в процессе затеяли драку и споткнулись.

– О, – возвестила Инесса, – а вот и предмет нашей, так сказать, беседы.

– Кто? – изумились парни. – Мы – предмет?

Они, может быть, и старались выглядеть прилично – даже надели рубашки поверх маек, только погладить их забыли. Они, может, и не хотели его выставлять в дурацком свете, а все равно ведь выставили самим своим видом. Явиться в комитет, на заседание, а у двоих вон даже джинсы рваные! И походка у них хозяйская, ничуть не вежливая, походка хулиганов, которым на этой улице все можно. Инесса отодвинулась в тень и там замерла, источая холод. Один из парней запустил руку в вазочку с орехами и получил локтем под ребра от другого. Я Вам Клянусь поймал взгляд Томаса и закатил глаза:

– Знакомьтесь, мастер, это Артур. – Только что ткнувший товарища под ребра молодой человек прижал руку к сердцу и поклонился. Его рубашку в бело-красную полоску будто даже пытались гладить, но до конца не успели. – А это Феликс, – продолжил Я Вам Клянусь, и второй юноша, помладше, прижал к сердцу кулак с орехами и тоже поклонился.

Что ж, прекрасно.

Приют и главные люди города смотрели друг на друга.

– Гхм, – сказал Томас. – Я полагаю, вам следует сесть.

Каким-то волшебным образом судья и адвокат успели сдвинуться на три стула влево, и рядом с Томасом освободилось место. Я Вам Клянусь помотал головой:

– Да мы на минутку! Очень хотим попросить вас прийти в Приют или узнать, когда вы сможете прийти, у нас там внутренние разногласия, и вы ужасно нужны.

– Почему именно я?

Я Вам Клянусь замялся, и тут Артур – зеленоглазый, наглый, та самая развязность, от которой Инесса, кажется, всю жизнь старательно отдергивалась, – и тут этот ходячий вызов выдал:

– Ну потому, что это ваш отец Приют построил, нет? И нас собрал. А значит, вы в игре.

Инесса медленно вдохнула. Феликс с размаху хлопнулся на стул и пододвинул к себе пустой стакан судьи.

– Молодой человек, – сказал судья, – возьмите-ка вы чистый.

Кончики усов у него были мокрые от коньяка. Смешливая служительница убежала и возвратилась с двумя чинными официантами, они несли тарелки и стаканы, но Феликс не обращал на них внимания, а Артур и вовсе не смотрел на еду. Один Я Вам Клянусь налил себе апельсинового сока в новый, ничейный стакан и теперь пил.

Бывают моменты, когда хуже быть не может. Нормальный мастер всегда знает, что сказать, и Томас начал говорить.

– Это судья, – произнес без выражения, и тот кивнул, – это судья, да, чей стакан вы как раз недавно взяли, а это адвокат, а эта дама – председатель комитета по поддержанию нравственности…

– Уровня нравственности!

– …а это члены комитета, весьма достойные люди, а это главный булочник – на том конце, правда, похоже, он ест суп солянку и ему нет до нас никакого дела.

– Очень приятно, – закивал Я Вам Клянусь. – А где госпожа мэр?

– Ого как круто, – сказал Артур. – Всем привет.

– Я тоже хочу суп солянку, – сказал Феликс.

– Солнышко, – сказал Артур, – много хочешь.

– Гхм-гхм, – сказала Инесса и смерила приютских сложным взглядом, – черные сны на нас вы насылаете, молодые люди?

Значит, все-таки вспомнила, вот замечательно.

– Нет, – сказал Томас, – это не они.

– Не-не, – сказал Я Вам Клянусь, – мы так не умеем.

– Они нам тоже снятся, – сказал Артур.

– А раз не вы, то кто?

– Да, в самом деле, молодой человек? Должен же существовать источник бедствий.

– Вся жизнь наша – источник, – отозвался Артур мрачно.

Феликсу уже переправили через полстола супницу с солянкой, и теперь он ел, ел и ел прямо из супницы. Какая-то худая дама рядом с Инессой вздернула подрисованные брови:

– У вас нет еды в вашем пристанище?

– Нет, есть, – ответил Феликс и посмотрел на свое отражение в половнике, – но не такая.

– А кто готовил? – спросил Артур. – Есть рецепт?

Судья, по-прежнему как будто взвешивая каждое слово, сказал:

– Ну вы ведь сможете потом пройти на кухню? Если причина наших бед не в вас.

Конечно не в них, это было видно. Какое уважающее себя зло вдруг станет одеваться в мятые рубашки и уплетать солянку за обе щеки?

– Мы не можем пройти на кухню, – сказал Артур, – нам вообще нельзя надолго тут задерживаться. Мы же, как говорят, не это самое…

Я Вам Клянусь поспешно перебил:

– Мы, как бы так сказать, ушли без разрешения. То есть мы как бы подменяем Рысь, но без его ведома. А у него есть важный разговор, только он сам еще не очень понимает, и я подумал – если вы, мастер, придете…

– А в чем дело?

– Ну, – протянул Я Вам Клянусь, – я так подумал, вам же вроде бы не нравится, когда едят детей?

Томас мысленно выдохнул. Еще. Еще. Что должен говорить нормальный человек на такие предположения? Неясно. Что должен говорить мастер? Тем более.

– Это вы верно поняли, совсем не нравится. А кто кого ест, позвольте узнать?

– Пока никто, – ответил Артур, – но он очень хочет.

И тут Инесса поднялась с кресла.

– Молодые люди, – она сделала многозначительную паузу, – знаете ли… Я многое могу понять, но если вы сейчас не уйдете, без мастера конечно, уйду я.

– Да что мы сделали-то?

– А вот то вы сделали, что без Приюта вашего все было бы в порядке.

Она поджала губы и отодвинула кресло – разговор окончен. Приютские сбились в кучку, и даже Феликс отложил половник.

И для чего он, Томас, их запоминает, что ему за дело?..

Сказал:

– Не имею права делать выбор: защита мастера распространяется на всех.

Судья пробормотал под нос:

– Параграф пятый, пункт восьмой, – но мысль развивать не стал, и на том спасибо. Параграф пятый, пункт восьмой – это его специальный термин для чего-то спорного, вроде бы даже очевидного, но в законе словами не прописанного.

Инесса прищурилась:

– То есть на всех, на всех? Экий вы, мастер, душевной широты человек. А вообще, по старым-то законам, коль учреждение два года не приносит пользы, его прикрывают, разве нет?

Томас представил почему-то Яблоко и рядом Щепку – с бледным, застывшим лицом. Под мышкой у нее была зажата его детская книжка. С волос капало.

– Спасибо за информацию.

– Ну уходите, уходите, – сказала Инесса. – Смотрите, чтоб вернуться получилось.

Артур послал ей воздушный поцелуй.

– Я приду завтра, – сказал Томас, – сегодня меня очень ждут другие улицы. В смысле, городские улицы ждут. Я обещал.

И вышел из зала вместе с приютскими.